vulnerable

Хенджин не может сидеть спокойно, когда прямо перед собой лицезреет мужа, жутко занятого и сосредоточенного. С того самого момента, в уборной шикарного ресторана, когда он услышал разговор Джисона с каким-то омегой, желание оседлать альфу заставляет гореть заживо, жгучим капризом вызывая зуд где-то в районе паха. Всегда серьезный, деловой, немногословный супруг не являлся объектом сексуального интереса ровно до тех пор, пока Хенджин не услышал подробности того, каким грязным может быть Минхо в постели. Зависть. Непонимание. Негодование. Что он нашел в Джисоне? Почему вся ласка доставалась именно этому неприметному, похожему на белку, парню? Почему каждый альфа готов был костьми лечь под Джинни, но Ли игнорировал очевидные прелести и неопровержимые плюсы супруга? Глаза Ли пробегают по белоснежным листам, словно сканер, быстро считывая информацию. Черный классический пиджак, белая рубашка — казалось бы, привычная классика, но покоя не давало одно… Знание о том, какая у мужа крепкая, мускулистая грудь, идеально обтянутая тонкой белой тканью. Джинни усмехается, натыкаясь на жадный взгляд Чана. — Как твои дела, Хенджин? — так и знал. Хван знал, что хватит одного взгляда, чтобы альфа начал охоту. Минхо напрягается в спине, распрямляя плечи, но не отрывает взгляда от бумаг. — Грех жаловаться, как твои, Чан-и? «Чан-и» блять? Хван, переступая через мужа, умудряется выводить даже обычный вопрос во флирт и заигрывание. — Бывало и лучше. — Жениться не собираешься? — Хенджин ухмыляется. Бан хохочет. Ироничный вопрос, учитывая, что альфа рвал и метал, чтобы вступить в брак с Хенджином, но остался отвергнут. И ради кого? Ради Ли, который даже по статусу с горем пополам подходит. — Женюсь, как только разведешься, — Хенджин еле сдерживается, чтобы не прыснуть от смеха. Разве такое бывает в жизни? Не только в дебильных комедийных фильмах? Чтобы вот так легко вывести человека на прямую провокацию? Однако именно это и отталкивает Хенджина в альфах — беспрекословное обожание и навязчивость. Минхо сразу словно становится выше: он выпрямляется, слегка откидывает голову и смотрит на источник злости, как будто сверху вниз. Коричневые изящные брови Хо приподнимаются, а губы чуть сжимаются. Прямое неуважение, плевок в лицо со стороны Криса, флиртовать с его супругом прямо перед ним же, но альфе было глубоко плевать на это. Потому что он знает, что Чан — такая же жертва манипуляций и сетей, которые плетет мелкий засранец, имя которому Хван Хенджин. Минхо близок к взрыву именно из-за вызывающего поведения омеги. — Вы двое так хорошо смотритесь… Словно никто и не нужен. Должно быть, для счастья вам вполне хватает общества друг друга. — Чан — хитрый лис, знал, на что давить. Весь в своего отца, старший, любимый, слишком избалованный всеобщим вниманием сын. Хенджин невольно сравнивал. И все таки… Нет. Минхо не был ни на кого похож, ни на одного наследника, ни на одного альфу. В обществе восьми самых богатых семей Кореи огромное внимание уделялось слухам. Естественно, до Бана дошла определенная информация о неудачной шутке Хенджина во время рождественского ужина. Грех было не воспользоваться идеально подвернувшимся случаем, чтобы отыграться за желание, которое так и не смог ничем иным перебить. Среди альф Хенджин значился неким трофеем, который казался настолько недоступным, что складывалось впечатление нереальности омеги. А гадкий, сучий характер только удваивал желание нагнуть его раком или надавать в рот, пережимая хрупкую шею, в попытке заставить давиться и прикусывать собственный грязный, развратный язык. Чувство, словно Хвана придумали. Он мокрая мечта любого альфы, нарисованная талантливым художником, чтобы дразнить и сводить с ума от невозможности даже дотронуться до нежной, гладкой, почти хрупкой на вид кожи. — Ох, слухи да и только! Не представляете, как хорошо мы умеем проводить время с чужими людьми… — Мы на секунду отлучимся. — Ли Минхо натягивает фирменную улыбку, дергая омегу на себя так, что чуть ли не трескается рукав белой рубашки. Хенджин усмехается, не сводя горящих глаз с Чана. А он, кстати говоря, еле сдерживается, чтобы не выкрасть Хенджина. Крис хочет омегу с шестнадцати лет, с первого взгляда. Что он только ни предлагал, чего только ни делал, Хенджин удостоил его только одним свиданием. Что касается Минхо, он постоянно испытывает двоякие чувства. Непривыкший подчиняться кому-либо альфа абсолютно не понимает, как себя вести с омегой, порядком выше стоящим по всем параметрам. Новость о том, что Хван Хенджин пожелал заполучить Минхо в качестве избранника, была похожа на атомную бомбу. Почему его? Он ведь буквально пару раз пересекался с ним, и их встречи заканчивались холодным, официальным приветствием друг друга. Пара неуклюже выходит в коридор, где сползает маска дружелюбия на лице раздраженного альфы. Он идет быстрым, большим шагом, утягивая за собой Хенджина как тряпичную безвольную куклу. Эта сцена становится традиционной на каждой вылазке супругов. Джинни делает глупость — Минхо психует и уводит его. Рецепт грандиозного скандала, если приправить все это упрямством и себялюбием первого. — У меня уже синяки от твоей хватки, серьезно, — бубнит Хван, когда его заталкивают в общую уборную одним резким движением и жмут к стене. Минхо прикрывает веки, тяжело выпускает воздух из легких, мышцы на лице содрогаются от злости, которая расходится по венам пылающим огнем. Хенджин, завороженный, не может отвести взгляд от пухлых приоткрытых губ в нескольких сантиметрах от своих. — Значит, тебя не удовлетворяют в собственном браке? — ответ на сарказм Бана. Хенджин прекрасно знал, какую реакцию это вызовет, но все равно решил сохранить лицо истинного дурочка. Хотя, если задуматься, что такого в произнесенных словах? Хенджин не соврал, он лишь отыграл собственное раздражение на публику. — Я что-то не так сказал? — Сказано наигранно и фальшиво настолько, что даже абсурдно. Минхо скалится, обнажая ряд верхних зубов. Никакой другой реакции альфа и не ждал, но все равно, каждый раз как в первый, вскипает. — Ну, даже не знаю, как ты сам думаешь? — Ну, если даже ты не знаешь, то я точно без понятия… — Хенджин, — Минхо хватается за тонкую шею, и в голове промелькает мысль, что если достаточно сильно надавить на портупею, не будет никакого труда задушить. И Ли обязательно сделал бы это, если бы не слишком высокое положение омеги. Хо приближается к действительно красивому лицу напротив настолько близко, что губы дотрагиваются до чужих вишневых. — Ты… — должно быть, Минхо хочет продолжить уничтожать словами, но замирает при сдавленном, еле уловимом стоне. Что? Хенджин в непередаваемом удивлении раскрывает глаза шире, брови слишком высоко поднимаются, дыхание сбивается, учащаясь за доли секунды. Он действительно застонал? — Оставляй свой ебанный характер дома. — Тон голоса меняется на ледяной. Джинни склоняет голову вбок, всматриваясь в пропорционально правильное, действительно аккуратное лицо напротив. — Это для кого? Для прислуг? — Хенджин никогда не уступает в споре, даже будучи в растерянности. Минхо фыркает, натягивая кожаную веревку в районе кадыка на свои эстетичные сухие пальцы. — Скажи честно, чего ты в конце концов хочешь? — натяжение увеличивается настолько, что портупея оставляет полосу на бледной коже. Омега сглатывает от сладостной, в особенности от рук Минхо, боли. — Тебя, — произносит охрипшим, тихим голосом, и Хо остается с открытым ртом. Воспоминания ненароком пролезают в самые потаенные уголки мозга, где есть место исключительно разврату, греховности и похоти альфы. Это однозначно был лучший минет в его жизни. Хенджин чувствует, как меняется запах Ли, насколько быстро начинают вырабатываться феромоны и как приятно они щекочут нос, а зате довольно улыбается. Ну, конечно. Хенджин совершенно точно понимал, что ни один человек не способен не испытывать возбуждение при виде него. Конечно, Минхо, может, научился показывать его гораздо сдержаннее других. Он знает, как быстро переключаться с одной эмоции на другую и, таким образом, упрощать жизнь себе, но факт оставался фактом — Минхо альфа, а его супруг слишком взрывоопасной красоты омега. — Я не верю ни единому твоему слову. В чем твоя выгода? — и без того хитрые, лисьи глаза Минхо подозрительно сужаются, пальцы невольно сжимаются уже вокруг самой шеи. Взгляд искоса, который говорит, как правило, о подозрительном или критическом отношении к собеседнику. Эгоистичный Хенджин никогда бы не захотел то, что не принесет ему полного, стопроцентного удовлетворения. Речь шла не о сексе. Минхо практически сразу понял, чего именно хочет омега — полного, беспрекословного подчинения. — Возможно, стоит перекраситься в натурально-коричневый, чтобы ты, наконец, вые… — Твой блядский рот! Когда-нибудь я просто порву его. — Ты так забавно игнорируешь факт, что кончил от моего блядского рта, — альфе все больше и больше не нравится этот напор. Неожиданный, совсем нелогичный… Да с чего бы? Всё это время не хотел, а сейчас вдруг захотел? Есть загвоздка. Есть причина. Хенджин что-то выиграет с этого всего, но что? По какой причине Хван безостановочно прикусывает нижнюю губу и… течет? Невозможно не почуять вишневый аромат бархатного тела, и, боже, то, насколько он подходит ему. Вишня, слегка пряная, разбавленная чем-то плотским, соблазнительным и притягательным. Минхо пылит мгновенно, вжимая тело, порядком выше себя, в мраморную серую стену с расплывчатыми рисунками и вытянутыми пятнами черного цвета. Несоответствующий моменту смех, зазвучавший эхом от Хо, показатель одного чувства — нервозности. — Физиология. Не больше, не меньше, котенок. — Бурей проезжается по самооценке Хенджина брюнет, не выражая больше ни единой эмоции. Но глаза — наиболее информативная часть лица. Опытные карточные шулеры играют в темных очках. Они знают, что при получении хорошей карты зрачки расширяются, если же карты негодные, начинают блефовать — тебя могут выдать непроизвольно сузившиеся зрачки. Расширились ли зрачки Минхо? Определенно да. В глубине души, возможно, даже подсознательно, ему нравилась эта игра. И это определенно не осталось без внимания Джинни. — Проверим? Сегодня вечером, — змей-искуситель, сверкает черными, затуманенными от жажды игры, глазами, снова маскируя свое блядство под детским, мягким, нежным лицом. Хенджин — олицетворение противоречия. Его внешность сильно разнилась с грязью и греховностью, которая уже впиталась в вены, прямо внутри, каждый раз появляясь в самые неожиданные моменты, словно дождь посреди ясного дня. — Я говорил, но повторюсь, не играй со мной, котенок. Я не пятнадцатилетний мальчик. Мне нужно от тебя только одно — не выебывайся до подписания контракта. Потерпи ебанных десять минут… — Нет, — коротко, грубовато, дерзко. Минхо облизывает нижнюю губу, пересохшую от нехватки терпения на эту сучью натуру. Как? Как его терпели столько лет дома? В кого он родился настолько ахуевшим? Словно главный антагонист этой драмы, Хенджин, безустанно создающий конфликт в сценарии жизни альфы. Хван Хенджин это не «лежащий полицейский» на дороге, по которой машина просто едет к цели, слегка притормаживая. Он — блядское препятствием, с которым у Ли нет никакой возможности справиться. — Нет? — Нет. Мы оба понимаем, для чего сегодня здесь Кристофер Бан Чан. Он пришел исключительно для того, чтобы увидеть меня. Уж поверь мне, в сделке с кланом Ли он точно не нуждается, — Хенджин, как обычно, чувствует абсолютнейшее превосходство. Видит бог, он не желал манипулировать, но неприступную натуру Минхо иначе взять просто невозможно. — И, может быть, я ради тебя могу еще десять минут пострелять глазками… — Говори, что ты хочешь взамен? — сделка с портом была необходима Ли, чтобы без преград совершать экспорт в Японию. Если для этого нужно выполнить очевидно дурацкий каприз Хенджина, то он готов. Хорошо. — Вечером жду тебя. Голого. Конец света — это не только астероид, летящий к Земле. Конец света — это Хван Хенджин, болеющий идеей подчинить тебя себе.

***

— Я хочу его. Хенджин кидает пиджак на белоснежное, на вид слишком мягкое, кресло. Каждый шаг сопровождается пафосным стуком об изумительный кафель цвета мокрого асфальта; классические туфли, привычные для омеги, блестят под освещением массивной, готического стиля, люстрой. Чонин замирает на месте, пару раз моргает, пытаясь понять, какую часть предложения он успел пропустить. — Что? — Ян наливает вино в хрустальный бокал, смотрит на только что пришедшего омегу, стоя за барной стойкой. Хенджин прикусывает нижнюю губу, густые брови сползают к переносице, длинные красивые пальцы приглаживают темные локоны. — Хочу узнать, что ему нравится. Хочу свести с ума, — Чонин хмурится пуще прежнего. О ком говорил Хенджин — можно было гадать на кофейной гуще, потому что даже вариантов приблизительно ноль. Кого? Зачем? Для чего? Да чтобы сам Хван Хенджин признался, что он нуждается в чьем-то обожании? Должно быть, снег выпал бы в июле с большей вероятностью. — Я просто не выживу, если он не будет ползать передо мной на коленях. — Хенджин, ты выпил? — Еще нет. Выпью, если нальешь. — Даже не мечтай, после последнего раза Чанбин был готов убить тебя. Ты разбил его любимую люстру, как ты вообще до нее достал? Нет, серьезно, меня с того момента волнует этот вопрос, — Хенджин морщит нос, выпячивая пухлые губы вперед. Выражение лица человека, которому должно быть стыдно, но ему не стыдно. Хенджин захаживает в дом двоюродного брата частенько, потому что это единственное место, где его принимают таким, какой он есть. — На старой люстре было симпатичное перо, черное такое, с желтым оттенком на конце… — мечтательно вспоминает омега. — Так вот! Мне захотелось пришить её к кармашку пиджака. Подвинул стул, поставил на него хлебоподжариватель, потому что не доставал… — Ты про тостер? — Да, Айенни, — щелкает пальцами Хван. — Она незаконно хрупкая! Я просто пытался вырвать маленькую часть, — Хенджин расстегивает рубашку на одну пуговицу, нагло заходя за барную стойку, ближе к двоюродному брату. Чонин закатывает глаза, невозмутимо скрещивая руки на груди. — К тому же, я оценил новую. Такая… — Без перьев? — Ага. — Чанбин выбрал такую, чтобы в твою голову снова не пришла какая-либо идиотская идея в три часа ночи, пока все спят, — Хенджин еле сдерживает смех, но успевает демонстративно закатить глаза от душного брата, который, вроде бы младше, но только и делает, что вечно задирает нос. — Я не понял ничего из первой части диалога… — Минхо. — Минхо?! Забудь! — Ян заливисто смеется, машинально прикрывая рот большой ладонью. — Серьезно, нет! Он абсолютно точно не тот, с кем прокатят твои игры… — Да почему?! — Хенджини, просто забудь как страшный сон. Минхо как скала, а ты противный горный козел, который пытается добраться до вершины. — Да с чего бы он «скала», а я «козел»? Ужасное сравнение! — Ну, такова жизнь, ничего не поделаешь, — Йенни усмехается, наблюдая за растерянностью двоюродного братца, возможно, впервые в жизни. Это даже интересно. — Он со школы в отношениях с Джисоном. Помню, как вечно заезжал за ним после уроков, заставляя других омег давиться слюной… безумно красивый альфа. А потом появился ты и испортил всю малину. — И какой он? Джисон? — прозвучало немного обиженно. Хенджин вдруг осознает, что никогда не общался с этим персонажем дольше десяти секунд, хотя на каждом мероприятии они пересекались не единожды. Омега просто не вызывал интереса в Хване. Серый, тихий, абсолютно обычный, словно не имеющий вкуса и цвета парень. Даже Чонин, который учился в одной школе с Ханом, ни разу и словом с ним не обмолвился. — Очень… воспитанный и тактичный. А еще он добрый и чуткий. Полная твоя противоположность, одним словом, — Джинни ловко подпрыгивает на гладкую поверхность барного стола, откидывает голову назад и задумывается. Досадно, если типаж Минхо — наитипичнейшая Мери Сью. — С чего ты вообще так загорелся? — с самого дня свадьбы Хенджин абсолютно игнорировал факт того, что состоит в браке, поэтому выслушивать эти странные рассуждения довольно неожиданно для его брата. — Просто бесит, что он игнорирует меня. Нет. В самом начале это радовало, но сейчас… это бесит! — Ты просто самовлюбленная задница, которая рвется потешить эго, — Чонин, возможно, знает Хвана лучше всех на свете. На самом деле, именно в случае Джинни под павлиньим хвостом была не обычная куриная жопа. Хенджин был прекрасным человеком для тех, кого любит. Сколько раз он материально, морально, как угодно выручал и Чонина, и Чанбина, и Сынмина? Даже не сосчитать. Да даже Йенни и Со свел именно он. Вне всяких сомнений, омега был несносным и раздражающим, но если капнуть немного глубже, в душу, он был девственно чистым и бескорыстным. — Однако мой горловой в машине был довольно неплох… — Вот это у вас, ребята, темы для разговоров, — заспанный Чанбин в помятой атласной пижаме заходит на кухню, и попутно, поцеловав в щеку своего супруга, отливает себе красную жидкость в изящный бокал. — Счет за люстру я отправил тебе. — Да… Боже! Оплачу я эту блядскую люстру, сколько можно о ней говорить?! У меня тут, вообще-то, проблемы посерьезнее… — О, да, проблемы масштабов горлового в машине это серьезнее, чем моя любимая люстра. — Ты такой… — сужает глаза, оскорбленно приоткрыв рот. — Мелочный и злобный! Разве толстые люди не должны быть добрыми? — Ты кого толстым назвал, глиста с ушами?! — Со вскакивает с места, направляясь за уже побежавшим прочь от опасности Хенджином. — Нет такого словосочетания! — сквозь смех кричит омега, забегая в первую из попавшихся комнат. — Я специально для тебя придумал! У Чанбина, сколько бы ни занимался спортом, никогда не выходило догнать это длинноногое нечто. Йенни завис с счастливой широкой улыбкой на лице. И, если для всех была своя версия счастья, для Ян Чонина настоящее счастье — мир и покой, который каждый раз нарушает Хенджин своими идиотскими выходками. *** Хенджин знал, что рано или поздно крепкое, напряженное до предела тело, расслабится под напором мягких, нежных, омежьих рук. У Минхо в принципе не было отходных путей или запасного выхода. Альфа, появившийся в покоях в одних домашних штанах, ожидал худшего. Хенджин рассчитал всё до мелочей, чтобы сегодняшний вечер сложился точно так, как это было в фантазиях со вчерашней ночи. Банально, но начал подготовку парень с приглушенного света, поставил диффузор с ароматом свежих цитрусов, включил через колонку спокойную, расслабляющую музыку. Второй момент, который он продумал — место, где он начнет покушаться на незаинтересованность своего альфы. Выбор пал на спальню самого Минхо, потому что в план Хвана входило полное расслабление старшего. Постелил на просторную кровать махровое полотенце, чтобы не испачкать шелковые простыни, во избежание гнева педантичного альфы. — Сними штаны. — У меня под ними ничего нет. — Я знаю. Минхо выдыхает, неуверенно тянется к резинке. Спорить бесполезно, сам на это подписался. Хенджин отворачивается, нащупывая что-то в дорожной сумке, которую занес в чужую обитель. Штаны сползают по крепким ногам Ли, кучкуясь на полу. Альфа оставляет их там же, быстрым шагом направляясь к кровати. По телу Хо бегут мурашки, то ли от прохлады, то ли от странного, щекочущего предвкушения. Эмоции в голове борются с самими собой. Нет. Ли Минхо не хотел быть здесь и не хотел быть с Хенджином, но ничего не мешало ему отказаться после предоставленной услуги с Кристофером. Но Минхо не стал. Что-то в лице берущего так развязно и пошло в рот Хенджина запечатлелось в памяти навсегда. Картинка до сих пор стояла перед глазами. Возможно, в Рождество Хван включил какую-то кнопку, которая все это время была выключена. Что теперь делать с этим, Минхо не имел ни малейшего понятия. Потому что не хотеть Хенджина и до этого было тяжело, а сейчас стало невообразимо сложно. Омега, тем временем, достает бутылку. Минхо ложится на живот, прикрыв пятую точку предложенным заранее полотенцем. Атмосфера действительно сводит с ума непредсказуемостью и… глупостью. Что за нахрен? Какой, в жопу, массаж? Хенджин усмехается, когда берет масло в руки и поднимает ближе к глазам. Обращает внимание, что на этикетке изображена черно-красная светящаяся подвеска с узорами. Все узоры так или иначе начинают напоминать половые органы. Чтобы это заметить, требуется определенная степень испорченности, но неиспорченным Хенджин совершенно не был. Джинни садится сначала просто рядом, выдавливая на прекрасно сложенную спину, на которую смотрел с минуту, определенное количество масла. Раздается аромат чего-то сладкого. Возможно, персиков с чем-то еще… Может быть, анис или гвоздика. — Ты так встревожен, а я всего лишь собираюсь сделать тебе массаж, — шепот, пробирающийся прямо в ухо, заставляет сглотнуть вязкую, накопившуюся слюну. Тонкие ладони прикасаются к горячему телу; неспешно, кругами начиная растирать масло и Хо, на самом деле, мгновенно закатывает глаза и еле сдерживает удовлетворение в виде глубокого, хриплого стона. — Я могу снять халат? — Хенджин спрашивает, не прерывая движений, на что Минхо фыркает, не поднимая голову. — Под ним что-то есть? — А если бы не было? — Ты бы все равно снял, — пухлые, притягательные губы расползаются в ухмылке. Хенджину никогда ещё не доставляло подобное удовольствие делать кому-то приятно. — Верно. И Хван скидывает халат, оставаясь абсолютно нагим. И даже это недостаточно сильно бьет по голове, чтобы встать и уйти. Омега принимается разминать крепкие лопатки и горячо желаемые плечи, постепенно спускаясь все ниже и ниже. Приятный аромат массажного масла и музыка действуют на Минхо умиротворяюще, он постепенно впадает в транс, этому же способствовали спокойные движения рук Хенджина. Пара минут, и Хван спускается уже по позвоночнику вниз, некий трепет заставляет альфу поежиться и вздрогнуть. Вскоре непослушные шаловливые руки начинают медленно скользить по плечам, но Ли уже банально не в силах даже оторвать голову от подушки. Джинни невероятным, нечеловеческим упрямством подавляет волну наваждения, которая уже мажет естественной скользкой смазкой по внутренней стороне бедер. Он продолжает работу, не останавливает воплощение плана захвата, постепенно дойдя поступательными движениями тёплых рук до копчика. От свежих приятных ощущений тот самый неправильный импульс, который Минхо до последнего игнорировал, мгновенно полетел в пах. — Перевернись, — в истомных размышлениях слышится приятный до мурашек голос. — Зачем? — последние нотки трезвого рассудка и холодного разума Хо дают о себе знать. — Мне нужно проработать мышцы бедер, это твоя проблемная зона, — конечно, Хенджин выдумывает на ходу, и Минхо не идиот, чтобы не понять это. Но тело настолько предательски не хочет отказываться от приятных, горячих ласк, что альфа соглашается. Такая страсть, возникшая из плотской похоти, душит в «сердце» более глубокий голос совести и чувство ответственности. Воспламеняясь как адский огонь, она охватывает сознание, возбуждает тело, втягивает чувства и в некотором смысле овладевает сознанием. Хвану, чтобы озвереть, хватает одного вида на вставший, крупный орган. Грубое чувственное половое влечение волнами накатывает на весь организм. Сладострастие развращает сердце. Там, где греховность совмещается с более глубокими силами, в случае Джинни с неприкосновенным желанием сломить, получается нечто созидательное и разрушительное одновременно. Хенджин садится сверху. Руками аккуратно, почти невесомо, поглаживая крепкий член. Омега нагибается, осыпая шею размазанными, мокрыми поцелуями, и Минхо чувствует, как на головку капает природная, с ароматом спелой вишни, смазка. Все это сопровождается пошлыми хлюпающими звуками, создателем которых является трение между двумя взмокшими телами. Аромат вишни, которой уже бьет ключом, умоляя о сцепке, окутывает комнату невидимой пеленой. Хенджин неспешно дразнит легкими, почти невесомыми, поступательными движениями таза. Альфа рассыпается на атомы, тихо стонет первый раз, из-за чего дырка омеги капризно, умоляюще сжимается. — Блядство, Хенджин… — шепчет, как в бреду, хватаясь за худощавые, бледные бедра, одним движением дергает вниз, но не насаживает. Омега задерживает дыхание, оставляя уже откровенные засосы, которые отдают приятной, искушающей болью. Минхо сжимает нежную кожу на ногах настолько сильно, что, казалось, еще немного и проткнет пальцами. — Остановись… И омега усмехается, жарче губами припадая к ключицам Ли. — Твою мать, прекрати! — от вида распятого побежденного альфы взрывается мозг. Всё это было настолько чересчур, что омега перестал слышать музыку, перестал ощущать легкий ветерок, бегущий по голой спине от приоткрытой форточки, перестал испытывать боль от мертвой хватки на ляжках. Минхо неожиданно и резко встает, утягивая за собой брюнета на пол настолько быстро, что Джинни не успевает опомниться. Минхо силой давит на лопатки, заставляя сесть на колени, словно в воскресной молитве. Хенджин в замешательстве часто моргает и быстро дышит через нос. Все-таки сумел разбудить внутреннего зверя. Ладонь тянется к подбородку, осторожно запрокидывает его вверх, устанавливая неразрывный зрительный контакт. Минхо с интересом склоняет голову вбок, изучающе всматривается, оценивает вид раздетого тела, пытается отсканировать эмоции на лице. — Открой рот, — голос, взгляд, жест, абсолютно всё изменилось молниеносно и стало донельзя властным. Хван просто не может оказать сопротивление, послушно приоткрывает пухлые губы, наивным, искристым взглядом смотрит прямо в темные, дикие, утягивающие куда-то в глубь, глаза Минхо. Это действует зеленым светом на младшего, разжигая необузданный аппетит пуще прежнего. — Просил же, остановись, — взмокшей головкой водит по нежным губам, уделяя особое внимание нижней, которая всегда так и напрашивалась на это действие. Омега в неподдельном удивлении сдавленно мычит. — Посоветую расслабить горло, — входит наполовину в пылающий влажный рот и отрицательно машет головой. — Нет, впусти меня глубже, — рука проходится по гладким темным, как смоль, волосам, и Ли вдруг вспоминает, сколько раз представлял, как сжимает их, заставляя запрокидывать голову назад. Минхо не был святым, но он не хотел в это лезть. Будучи реалистом, лишенным романтики, взрывной характер Хенджина отталкивал от сближения с ним, но никак не мешал богатой темной фантазии рисовать различные позы, особенно по вечерам, в ду́ше. Эти грешные мысли посещали его гораздо раньше, чем успели дойти до омеги. А Минхо буквально оказывается ходячим фетишем Хенджина. Имеющий два лица, два облика, две личности. Первая — добропорядочный гражданин, соблюдающий все правила и приличия. Вторая — активный альфа, доминант, обожающий грубый секс. И, возможно, только сейчас приходит осознание, побежденным является исключительно сам омега. Альфа неожиданно нагло толкается сразу по самые яйца. Ли машинально закатывает глаза, выгибается, придерживая омегу за волосы, которые намертво накрутил себе на кулак, отрезав пути отступления Хенджину. Хриплые, сладостные стоны заполняют комнату, эхом отдаваясь в помутненном сознании Джинни, и Минхо начинает задыхаться от сносящей голову стимуляции, размашисто насаживая Хвана на член с каждым разом всё агрессивнее и грубее. Джинни послушался. Джинни впустил глубже. У младшего слишком быстро сводит живот, немеют ноги, тело кажется оголенным гиперчувствительным нервом. Хван открывает глаза, чтобы запомнить картину: пот каплями льется по подкаченному торсу, перемешиваясь с ароматным маслом, рельеф тела особенно подчеркнут благодаря теплому, приглушенному свету. Минхо действительно напоминает самого дьявола во плоти. — Ты, должно быть, предполагал, что я буду одним из тех, с кем ты можешь играться как вздумается… — Ли в экстазе не может отвести глаз от слишком возбуждающего вида собственного члена во рту омеги. При каждом слове, Хенджин вымученно стонет, пребывая в сладких грезах и мольбах про себя, что альфа вот-вот нагнет и войдет без предупреждения. — Но… дело в том, Хенджин, что тебе силенок не хватит приручить меня… — дергает за хвост, заставляя смотреть прямо в глаза. Между парнями будто вот-вот засверкают молнии. Жадный Хван даже в этом положении не останавливается, с упованием, самостоятельно продолжая сосать слишком красивый толстый член. — А вот мне хватит сполна, — договаривает Ли. И животный ритм, в котором Хенджина долбят в рот, не описать никакими словами. Гортанные, пошлые звуки. Обильное, невообразимое количество слюны мешается с алой жидкостью, льющейся из ранок истерзанной жесткой долбежкой нижней губы омеги. Это, блять, выглядит как идеальное наказание за все потраченные нервы. Возможно, кто-то сказал бы, что Ли Минхо слишком агрессивен и кровожаден, но, правда заключалась в том, что Хван Хенджину понадобилось ровно три минуты и тринадцать секунд, чтобы ярко кончить без ласк и без единой стимуляций в свою сторону.