Три клятвы

День катится к гуям с самого начала, но Цзян Чэн слишком упрям, чтобы заметить это вовремя. Они с Лань Ванцзи прибыли в Пристань лотоса затемно и наткнулись на барьер, который не пропускает живых. Да, Цзян Чэн сам распорядился его установить на время их с Вэй Усянем отсутствия, но пожинать плоды собственной паранойи после семи часов полета на мече он готов не был. Призвать Вэнь Нина, как Вэй Усянь, он не мог, так что ночевали они с Лань Ванцзи в одной из лодок у причала. А утром, свежие и отдохнувшие, явились Лань Сичэнь и Вэй Усянь, которые комфортно переночевали в Юньпине. Чэньцин призвала Вэнь Нина, барьер опустили и утро началось. С того, что главный лекарь бесцеремонно поймал Цзян Чэна за локоть, и заявил, что нужно как-то угомонить молодежь: — Я все понимаю, кровь горячая. Но эти дети мнят себя бессмертными. Не понимают, что даже сильное золоте ядро не вылечит всех травм. Так Цзян Чэн узнал, что Цзинь Лин повредил едва зажившее колено на тренировке и снова загремел к целителям. А ещё Яо Яо на ночной охоте нарвалась на цзянши, причем не таких-о-которых-Цзян-Чэн-не-хочет-вспоминать, а обыкновенных — с клыками в палец и стремлением впиться в чужое золотое ядро. Первую ученицу спасли, цзянши упокоили, но девушка с рваными ранами — физическими и душевными не приходит в себя уже сутки. Хотя опасности для жизни нет. Цзинъи играет для нее на гуцине почти без передышки. Сычжуй почти не покидает тренировочное поле, а возмущенным целителям рассказывает про обязательный распорядок клана Лань. Цзян Чэн устало кивает и успокаивается тем, что жизни Цзинь Лина и Яо Яо вне опасности, а мелколаней можно перепоручить Сичэню и Ванцзи. Только вот, с рассветом и дальше легче не становится. Он читает льстивые письма от глав кланов, которые поголовно намекают, что видят его Верховным заклинателем с целым гаремом наложниц. И наложниц готовы предоставить по первому требованию. К полудню глаз Цзян Чэна начинает непроизвольно дергаться от раскаленной добела ярости. Вэй Усянь снова отобрал у него Цзыдянь, а так бы сгорели все эти льстивые письма вместе со столом. Но несколько особенно бесстыдных, восхваляющих «союз с Главой Лань», его воплощенная Ци и без Цзыдяня сжигает прямо в пальцах. А потом происходит «семейный совет», на котором его никто не слушает. Он жалуется на письма, в ответ выслушивает лишь насмешки Вэй Усяня и странное, хоть и довольно логичное объяснение обмена лентами от Сичэня… Стоп. Не обмена. Сичэнь отдал ему свою ленту, как полагается поступать по правилам его клана, если находится тот, кто предназначен судьбой. Цзян Чэн не знал, что нужно отдавать свою ленту взамен полученой ланьской. И отдает только сейчас. Ну ладно. Ему не жалко. Если он правильно понимает концепцию предназначения, оно действует в обе стороны. Сичэнь предназначен ему, а он — Сичэню. Просто Лань мог узнать об этом с помощью ленты, а у Цзян Чэна такого способа нет. Остается только довериться предсказаниям ланьской ленты, и собственным ощущениям. Он… чувствует к Лань Сичэню странное. Что-то подобное последний раз он ощущал по отношению к Вэнь Цин ещё до войны. После ее казни, которую Цзинь Гуаньшань осуществил слишком спешно, якобы в ярости, проткнув ее сердце клинком и сразу же предав тело огню, мятущееся и кривое чувство Цзян Чэна выгорело изнутри. Потом погибла сестра. За ней — Вэй Усянь. Все погибли. Остался только Цзинь Лин, которого Цзян Чэн изо всех сил старался не баловать, но в итоге проглядел и неуживчивый характер, и явный недостаток образования. Цзян Чэн все эти годы надеялся, что у Цзинь Гуаньяо родится ещё один наследник, и он со спокойной совестью заберёт Цзинь Лина в свой клан. Он не хотел жениться. Не мог. Потому что три его любимых женщины погибли, а он не смог их защитить. Он не достоин доверия женщины. Не достоин. Прямого. Наследника. Этим он ни с кем не делился. Только Сичэню сболтнул лишнего по пьяни. Сичэню, к которому чувствовал странное. Цзян Чэна никогда не тянуло к мужчинам, хотя в мире заклинателей интимные отношения между мужчинами были нормой, но огласке и публичности предавались редко. Вэй Усянь и Лань Ванцзи в этом были исключением. Во всем были, по большому счету. А теперь, похоже, у Цзян Чэна появился «свой» Лань. И он сам, из чистого упрямства, приложил все усилия, чтобы об этом узнали все. Вообще все. И теперь, не только старый сплетник Глава Яо пишет про «священный союз» между орденами Лань и Цзян. И это бесит так же, как и то, что на семейном, мать его, совете его никто не воспринимает всерьез. Вэй Усянь надулся и молчит, словно обиделся на что-то, Ванцзи вообще молчит, а Сичэнь кивает на его предложение отменить должность Верховного заклинателя, слушает аргументы, но улыбается так, словно ни словечка не услышал. — Ваньин, — говорит он мягким голосом, когда идеи Цзян Чэна иссякают, — это решение не одного дня. И… — он смотрит так, что Цзян Чэн в смущении отворачивается, — его должен выносить на рассмотрение совета кланов Верховный заклинатель. — Он делает многозначительную паузу, — которого мы должны выбрать на ближайшем совете. — Ты хочешь, чтобы я принял пост? — спрашивает Цзян Чэн зло и прямо. — Я, Сичэнь? Где я, а где Цзинь Гуаньяо? Он осекается. Не уследил за языком, идиот. Лицо Сичэня застывает от внезапно всколыхнувшегося горя, а Ванцзи превращается в изваяние яростного бога войны, готового моментально атаковать. Удивительно, как быстро можно научиться читать по лицам Ланей, если действительно смотреть. — Он был на своем месте, — упрямо говорит Цзян Чэн. Ему стыдно за то, что он причинил Сичэню боль, но ему важно донести свою мысль. — В первую очередь политиком, потом всем остальным. Я же, — он разводит руками, — Я не люблю людей, — он вздыхает, сдаваясь, — я откровенно плох в большой политике. Вспомни раздел территории Вэней, вспомни травлю Вэй Усяня… Ему больно и стыдно говорить, но это ведь «семейный совет», правда? — Когда я был хорош в политике, Сичэнь? Какой из меня Верховный заклинатель? — спрашивает он горько и искренне, замечая, как Ванцзи выдыхает свою ледяную ярость, а Вэй Усянь, будто бы случайно, касается пальцами цзянченового пучка на макушке и рассеянно дёргает выбившиеся волоски. — Ай! — восклицает Цзян Чэн и хватает шисюна за наглую конечность. Правда тут же приходится его ловить, потому что брат с руганью падает с ветки прямо на Цзян Чэна. — За один день не решить, — говорит вдруг Ванцзи, поднимаясь. Он протягивает руку Вэй Усяню, который, как кошка вывернулся и приземлился на корточки. — До совета есть время, — вторит ему Сичэнь и тоже поднимается. Вэй Усянь и Цзян Чэн поднимаются с земли одновременно, при чем Вэй Усянь берет Лань Ванцзи за руку уже поднявшись. — У нас есть неделя, — говорит Цзян Чэн, чувствуя себя очень неловко, но отступать он не намерен. — Завтра предлагаю вернуться к этому вопросу. — Мгм, — отвечает Ванцзи и это звучит как согласие. Все остальные, видимо, считают его ответ достаточным, потому что Вэй Усянь все еще молчит надуто, а Лань Сичэнь — рассеяно. Они в молчании доходят до резиденции. Ванцзи поворачивает на тренировочное поле, где скачет одинокая фигурка в белом и Вэй Усянь увязывается за ним. — Я проверю, как там Цзинъи, — говорит Лань Сичэнь, глядя им вслед со странным выражением лица. — Загляни к Цзинь Лину, — просит Цзян Чэн, буквально выталкивая из себя слова. Он хочет прямо сейчас оказаться один в своем кабинете. У него там гора работы, на которой вот-вот случится обвал. А ещё он понятия не имеет, как говорить с Сичэнем наедине. — Хорошо, Ваньин, — откликается Сичэнь кротко, и от этой кротости в голосе у Цзян Чэна мороз по коже идет. Цзян Чэн изображает едва заметный резкий поклон и сбегает. *** Ночь не приносит облегчения. Цзян Чэн ответил почти на все письма одинаково. Если опустить набившие оскомину приветствие и прощание по этикету, то ответ сводился к ланьскому «за один день не решить» — и про наложниц, и про пост. Цзян Чэн понимает, что его дипломатия откровенно убога, но не умеет он, ясно? Из Сичэня вышел бы идеальный Верховный заклинатель. Из Хуайсана — опасный. Из Ванцзи — такой же, как из Цзян Чэна, а Вэй Усянь бы нахрен разрушил иерархию заклинательского мира. Может, так и надо? Разрушить, то что прогнило до основания, а потом заново строить? Но разрушение установленного порядка чревато войнами. Воевать Цзян Чэн больше не хочет, значит, нужно менять постепенно, дипломатично. Он растирает лицо ладонями. Нужно завтра снова собрать «семейный совет» и заставить брата шевелить мозгами наравне со всеми, а то, обиделся он, видите ли. На тот пинок, что ли? Будто в первый раз получает! Цзян Чэн перебирается в жилую часть покоев в растрепанных чувствах. Он полирует меч, читает, затем медитирует. Занимает себя какой-то ерундой, но не раздевается, не ложится в постель. А затем до него доходит, что он ждёт привычного уже «облачного» ночного визита. Цзян Чэн со стоном валится на кровать. Как же… Как же глупо все. Он злобно сбрасывает сапоги, верхнее и нижнее одеяние, оставаясь только в штанах. Распускает волосы и закрывает окно. Он признается себе, что действительно ждал Лань Сичэня. Не только сегодня ночью, но и встречи — все эти дни в Цишане, ведь после пира по поводу их с Вэй Усянем братских клятв, они так и не поговорили. Почему-то Цзян Чэну казалось, что когда Сичэнь отдаст ему свою ленту, все станет просто и понятно. Что оно как-то все само сложится… только вот, что именно должно сложиться у него с Сичэнем, Цзян Чэн так и не решил для себя. Зато сейчас он решил, что даже если «облако» сегодня притащится, Цзян Чэн его уже не пустит. Повинуясь какому-то странному порыву, Цзян Чэн вытаскивает из-под кровати коробку, которая стояла нетронутой тринадцать лет. На то, чтобы снять восковые и магические печати уходит палочка благовоний. Цзян Чэн откидывает крышку без колебаний, хотя прекрасно помнит, как ещё совсем недавно даже до коробки дотронуться не мог. Она не изменилась. Словно вчера сестра принесла ее — вот так запросто, без футляра. И попросила: — Спой мне, А-Чэн. А он, даром, что злой до черноты, не смог отказать. Потому что случилась тропа Цюнцы, где Вэй Усянь отнял Вэней у Смерти, а Вэни отняли Вэй Усяня у клана Цзян. У сестры отняли. У него. Как он мог отказать ей, когда знал, что почти каждую ночь она плачет в храме предков. По мертвым, и живому, которых не вернуть. Она оказалась прекрасна. Откликалась его пальцам, звучала чисто. Цзян Чэн чувствовал в ней силу духовного инструмента, но в тот вечер не спрашивал сестру ни о чем. Просто играл, пел что-то тягучее, нежное и безысходное. Что он тогда пел? Цзян Чен не помнит. Наверное, что-то про любовь. Вот и сейчас просится… Цзян Чэн касается пальцами струн. Заклятье ещё держится, она спит. Он должен сыграть духовную мелодию, чтобы она проснулась окончательно. И дать ей имя, чтобы привязать к себе, к своей духовной силе. Потом. Все потом. Как же там эта песня… Скользит песок сквозь пальцы Исчез тот след, а был ли он Ты свет во мраке мой Но где же ты, ведь я один Во тьме Мелодия ломается. Пальцы стали дубовыми, отвыкли от инструмента. Но Цзян Чэн упрямо наигрывает простой до безобразия мотив, слова гудят в груди, он почти не произносит их. Я в паутине мыслей о тебе И в ней готов я жить и умереть Но слышишь ли, когда тебя зову Приди, приди ко мне Во тьме Он направляет в непослушные пальцы энергию — самую капельку, и по струнам проносится разряд. Звук становится чище, плавнее. Словно инструмент милостиво исправляет его убогую игру. Она просыпается. Похоже, ей снились хорошие сны. Цзян Чэн продолжает играть. Вслушивается в мелодию, которую думал, что позабыл навсегда. А может, он и позабыл, но она все помнит. Мелодия журчит, подталкивает его к последнему куплету. Его голос низко вплетается в ее нежные переливы. Она рада ему. Она скучала. Она поможет ему выплеснуть наболевшее, прямо как тогда. В бескрайней стране ночи и теней Узрел твою я душу вдалеке И простираю руки как к мечте Но далеко ты от меня опять Во тьме Цзян Чэн накрывает струны ладонью и шепчет ей ее имя, мешая слова с Ци: — Янли. Она отзывается. Словно и правда сестра оставила ей частичку своей души — чтобы присматривала за душой брата. *** Цзян Чэн уже засыпает, когда тишина над Пристанью Лотоса взрывается тревожным колоколом. Он оказывается полностью одет и с мечом в руках прежде, чем колокол ударяет в четвертый раз. Однако, у ворот первым почему-то оказывается Лань Сичэнь. И видимо что-то действительно серьезное произошло, раз он велит адептам открыть ворота, не спросив Цзян Чэна. За воротами, опираясь на меч стоит на коленях адепт клана Не. Его шатает, из носа льется кровь. Он что из Цинхэ без остановки летел? Лань Сичень присаживается перед ним, а Цзян Чэн отправляет Саньду в темноту — нужно выяснить, кого ещё в ночи принесло. Резиденция наполняется криками и топотом разбуженных адептов, а позади Цзян Чэна как из-под земли вырастают Вэй Усянь и Лань Ванцзи. — Глава… — хрипит адепт, — он переводит мутный взгляд с Лань Сичэня на Цзян Чэна, — Глава Цзян, Цинь Цанъе сбежал.