МЫ ВМЕСТЕ!

»…Руки вверх, ты заставила меня сдаться, Мне нравится, когда ты улыбаешься, Твоя широкая улыбка — моя. Просто может быть подумай, Если ты не моя леди, Ни в коем случае, ты более ценна. Больше всего я боюсь потерять тебя, Поэтому просто оставайся рядом со мной…» Группа UNIQ, «Falling In Love»

Вечер в Гуйчжоу перестаёт быть томным…

      Они встают не без приключений, возясь и барахтаясь на ковре словно дети. Напряжение уходит, смытое звонким смехом и пошловатыми шутками. А когда наконец-то оба оказываются на ногах, Ибо чувствует, что настроение Сяо Чжаня изменилось. В выражении глаз гэгэ больше нет горящего огня похоти, но на лице сияет самая красивая и нежная улыбка из тех, что есть в его арсенале.       Только для него.       Не рабочая, дежурная или проходная, а искренняя и открытая, как и сам Сяо-лаоши в те редкие минуты, которые им удаётся провести наедине друг с другом. Вдали от съёмочного балагана и любопытных взглядов окружающих. В те запоминающиеся мгновения искренности, когда гэгэ слегка приоткрывается перед ним, снимая личину Вэй Усяня или Сяо Чжаня-своего-в-доску-парня, которые он практически постоянно носит во время съёмок.       Сердце Ван Ибо, его предательское хрупкое сердце сладко замирает и он не сдержавшись, тянется рукой к чжаневскому лицу, ведя кончиками пальцев по щеке, мягкой и немного шероховатой от пробивающейся щетины. Касается кожи осторожно, завороженно глядя на точёные скулы, оглаживая их по контуру словно ювелир драгоценный камень, и переходит на красиво очерченный нос абсолютно правильной формы. Затаив дыхание, проводит подушечкой указательного пальца по переносице восхищаясь про себя тем, как очаровательно раздуваются ноздри гэгэ от его робких прикосновений; как темнеют его глаза, яркий блеск которых приглушают пушистые ресницы; как кривятся алые губы в непроизвольной улыбке, когда он касается манящей ложбинки над верхней губой…       Ибо нравится в Сяо Чжане абсолютно всё: от корней вихрастых и непослушных волос до жёсткой щетины на подбородке, которая к вечеру успевает отрасти и становится намного заметней без грима. Он проводит пальцем по этой шероховатости и думает про себя, что у Чжань-гэ могла бы быть вполне приличная борода, если бы он решил её отпустить. Тут же представляет себе бородатого гэгэ и тихо смеётся от возникшей перед мысленным взором картины.       — Бо-ди, что тебя так развеселило? — непонимающе переспрашивает ничего не подозревающий объект его тайных фантазий.       — Ничего гэ, просто ты такой… э-ээ… такой бородатый и грубый… — задумчиво тянет Ибо, стараясь проявить такт и не обидеть весьма чувствительного к замечаниям о собственной внешности Сяо Чжаня. После чего вновь трёт ладонью темнеющий подбородок, испытывая от ощущения пробивающейся щетины некое особое удовольствие и представляя себе каково это будет вот так же потереться о любимое лицо собственной щекой или грудью, или другими не менее нежными, но более… хм-мм… интимными частями тела. Картина, рождённая его воображением, выглядит очень и очень горячо, отчего Ван Ибо тут же становится жарко и он быстро добавляет, стараясь за словами скрыть возникшую неловкость: — …прямо как наждачная бумага…       — Меня самого поражает собственная волосатость, — насуплено отвечает Сяо Чжань и недовольно хмыкает, видимо этот разговор ему всё-таки неприятен.       Ван Ибо тут же отступает, но образ бородатого Сяо-лаоши сохраняет в памяти на всякий случай, давая себе слово обдумать это подробнее немного позже в более спокойной обстановке. В конце концов он из тех парней-геев, кому если уж нравятся мужчины, то не женоподобное нечто, а настоящие маскулинные парни с волосами под мышками и на ногах.       Прямо как его гэгэ…       Что-что, а волосатость Чжань-гэ действительно впечатляет. Хоть он и удаляет волосы с груди и видимых частей тела, но всё, что ниже пояса покрыто мягкими тёмными завитками довольно обильно. Ибо знает это точно и готов хоть сейчас назвать количество родинок на чжаневской спине и ягодицах. И это знание по-настоящему согревает, хотя и получено им незаконно. Вернее, не совсем… э-ээ… с согласия его друга и коллеги, то есть скорее уж тайно, чем явно. А произошло это по чистой случайности, которой он, Ван Ибо, лишь немного помог.       Дело было так: один раз задержавшись после тяжёлого съёмочного дня в гримёрке под предлогом дикой усталости и желания ещё немного порепетировать завтрашнюю сцену, он нахально подглядел за гэгэ, пока тот принимал душ. Конечно же не будучи беспечным дурнем, он предварительно закрыл их в раздевалке на замок и включил музыку, чтобы Сяо Чжань не услышал шум его шагов и скрип приоткрывшейся двери в наскоро организованную ванную комнату.       Похоже его фокус удался и гэгэ действительно ничего не заметил, продолжая бодро намыливаться гелем и напевать себе под нос что-то довольно сильно напоминающее песенку диснеевской Золушки. А он, Ван Ибо-чёртов извращенец и вуайерист, стоял и смотрел на гибкое чжаневкое тело внимательно изучая его спину и стройные бёдра, стараясь запомнить каждый малейший стришок, впитать в себя и выжечь под веками, чтобы потом снова и снова воспроизводить увиденное лёжа без сна в кондиционируемой прохладе гостиничного номера.       В тот момент Ибо чувствовал себя Ху Тяньбао[1], подглядывающим за предметом своей страсти во время ежедневного омовения. Единственное, что в эту минуту отличало его от бога-кролика — это то, что смерть ему явно не грозила, по крайней мере физическая.       Как бы он выпутывался из этого весьма двусмысленного положения, созданного его собственными безответственными действиями, в том случае если бы Сяо Чжань случайно заметил его, Ван Ибо совершенно не волновало. Потому что всё его внимание было сосредоточено на изящном изгибе поясницы и крепких ягодицах гэгэ, покрытых тёмным пушком, круглых и сильных, с хорошо развитыми мышцами человека, любящего велосипед, баскетбол и большой теннис. Он смотрел во все глаза на его длинные и стройные ноги. Любовался тем, как под кожей худощавой спины красиво перекатываются мускулы при каждом движении, как «играют» бёдра стоит только Чжань-гэ напрячь их во время намыливания, и как призывно мерцает его кожа под стекающими каплями воды. А ещё он с предельным вниманием старался разглядеть, что же там периодически маячит между чжаневских ног, стоит только тому наклониться, расставив их пошире.       Ван Ибо стоял, млел и страстно желал с одной стороны, чтобы Сяо Чжань повернулся к нему лицом и предстал перед его глазами полностью голым, так сказать показал товар не только с тыла, но и с фасада. А с другой, чтобы никогда не поворачивался, и его тайна осталась нераскрытой, вернее его откровенно не невинный интерес…       И вот сейчас, трогая это красивое лицо и вспоминая какой лаоши под этой тонкой пижамой весь ладный да соблазнительный, Ибо вновь начал возбуждаться и покраснел словно юная девица в опочивальне новобрачных, застигнутая посторонними за разглядыванием приготовленного ложа.       — Бо-ди, что случилось? — с тревогой спросил Сяо Чжань, легко перехватив протянутую руку за запястье и поднеся к своим губам. Почти невесомо подул на пальцы, овевая кожу тёплым дыханием, а затем к его полному недоумению коснулся губами так нежно и мягко, словно это не его — Ван Ибо — рука, а какая-то прекрасная драгоценность.       Юноша задрожал от удовольствия и стеснения, почувствовав себя особенным и исключительно важным. На что хитрый гэгэ лишь слабо улыбнулся и покрыл костяшки на его руке цепочкой коротких поцелуев, щекоча кожу и посылая по телу волны жара. После этого высунув кончик языка, он коснулся подушечки среднего пальца, лизнул её быстро словно вороватый кот хозяйскую сметану, и посмотрел на Ибо лукаво, каким-то шальным взглядом. Неожиданно подмигнул и вдруг резко дёрнув руку, погрузил этот палец себе в рот, принявшись его посасывать точно конфету.       Ван Ибо от неожиданности опешил, дыша шумно, с присвистом и покрываясь предательскими мурашками. От прикосновения влажного языка, от ощущения чужого горячего рта, он дрожал словно осиновый лист и совершенно не понимал, что же это такое с ним происходит, что за чертовщина творится с его телом от этих в общем-то простых действий.       Конечно, не то, чтобы ему ежедневно обсасывали пальцы, но этот опыт был не первым в жизни Ибо. Сонджу, бывало, ещё и не такое придумывал, вытворяя своим ртом вообще запредельные вещи. Но его никогда ранее так не развозило от простых поцелуев и не бросало то в жар, то в холод от безыскусных игр с его руками. Он никогда не чувствовал себя таким беззащитным и ранимым, таким зависимым от чужой воли. До этого вечера или вернее до этих съёмок, он — Ван Ибо — никогда так страстно и истово не желал, чтобы его ласкали и не отталкивали, не жаждал с такой силой близости, не мечтал об искренности и понимании, не боялся остаться один.       Никогда до этого момента.       До момента с лаоши.       До того, как он встретил Сяо Чжаня.       Никогда до сейчас!       Он во все глаза смотрел на то, как гэгэ втягивает и расслабляет щёки в каком-то полубезумном состоянии, ощущая томление во всём теле и настойчивое шевеление в шортах. Ничего более развратного и прекрасного Ибо в жизни своей не видел, а такого острого наслаждения не испытывал даже тогда, когда на второй день после дебюта Сонджу спрятавшись под столом в кухне, отсосал ему во время завтрака в присутствии почти всех членов UNIQ вкупе с их менеджером и стилистом. А это надо сказать оказалось то ещё удовольствие, приправленное изрядной долей адреналина от опасности быть пойманными, если не одногруппниками то, как минимум, менеджером и, как следствие, агентством.       Сяо Чжань заметив этот безумный взгляд, выпустил изо рта его палец и вопросительно выгнув бровь хрипло спросил:       — Дорогой Бо-ди, тебе не понравилось?.. — запнулся на последнем слове, прокашлялся, быстро вытерев тыльной стороной ладони влажные от слюны губы, и продолжил уже более спокойно: — Извини, если я превысил допустимое… допустимые нормы и пересёк границы…       — Заткнись гэ! — перебил его Ибо, от волнения шипя раненой змеёй и хрипя словно загнанная лошадь. — Хватит болтать! Я пришёл сюда за этим… Вернее за всем, что ты сможешь и захочешь мне дать… За тобой гэ!       — За мной? — недоуменно переспросил Сяо Чжань и воззрился на Ибо так, будто бы впервые его увидел.       — Да, за тобой! — ещё раз настойчиво повторил юноша и сделал маленький шажок вперёд, прижимаясь к гэгэ всем телом и обвивая его бока руками. Он склонился к самому уху оторопевшего старшего, растерянно моргающего и видимо всё ещё не до конца понимающего, что же сейчас происходит между ними, хотя он сам это всё и спровоцировал своими эротическими играми, и твёрдо сказал, слегка растягивая слова для пущего эффекта или от накатывающего волнения: — Я… гэ… хочу, чтобы ты… переспал… со мной! Чтобы стал моим первым парнем… Чтобы любил и лелеял меня пусть и всего только одну ночь — эту ночь, но лелеял и любил!.. Понимаешь гэ? Ты понимаешь меня?!       — Я?! Первым?! С ума сошёл? — почти выкрикнул Сяо Чжань, с силой пытаясь выпутаться из объятий. — Да никогда!       Ван Ибо посмотрел на него перепуганными и потемневшими глазами, полными слёз, убрал руки и отвернулся, весь как будто бы сжавшись и став ниже ростом. Спустя минуту его плечи затряслись от беззвучных рыданий, и он бегом бросился вон из комнаты. Далеко правда не убежал, перехваченный чжаневской рукой вокруг талии и остановленный в первую же секунду. Забился в панике, но вырываться не спешил, а приник к груди гэгэ, окропляя белую футболку горючими и злыми слезами. Сяо Чжань стоял спокойно и обнимал его одной рукой, а другой медленно гладил по волосам легко целуя макушку и приговаривал:       — Ну что ты милый, не надо. Зачем так расстраиваться?       — Я не нравлюсь гэгэ! Совсем-совсем не нравлюсь… — всхлипывал Ибо, зарываясь лицом ещё глубже в мягкие футболочные складки.       — Нравишься, конечно, ты мне нравишься Бо-ди, — тихо возражал Сяо Чжань, продолжая перебирать его волосы.       — Если бы я нравился Сяо-лаоши, то он бы мне не отказал… — продолжал гнуть своё Ван Ибо, правда уже гораздо более заинтересованным тоном.       — Так я и не отказал, просто всё это очень… кхм-мм… неожиданно и… Бо-ди, я не готов к такой ответственности — это, во-первых. А во-вторых, почему ты вообще решил, что ты гей и тебе это нужно?..       — Знаешь гэ, давай вот не будем сейчас говорить об ориентации и правильном выборе. Это! Однозначно! Лишнее! Да и остальную лабуду в таком духе нести не надо. Не надо мне рассказывать обо мне… Я себя узнал и принял уже давно. А ты? Ты с собой в ладах?       — В смысле я? — не понял Сяо Чжань, отстраняя Ибо от себя на вытянутую руку и заглядывая в его заплаканное, но такое красивое лицо.       Парень от этого вопроса, заданного с нарочитым недоумением, просто-таки взбеленился и выпалил хрипло, глотая злые слёзы:       — Не лукавь гэ! Ты же хорошо меня слышал и прекрасно понимаешь о чём я говорю. Но с какого-то хера вдруг претворяешься тупым пнём… Тебе не кажется это странным?       Слова вылетали из его рта словно пулемётные очереди, а ладони сами собой сжимались в кулаки. Ибо потряхивало, а его обиду быстро сменило накатившее раздражение.       Но он не привык отступать перед трудностями или сдаваться от первого же препятствия, поэтому хоть и старался взять себя в руки и успокоиться, однако особо не парился тем, как и в каком тоне он разговаривает с гэгэ. То, что для него действительно было важно — это правильно донести свою мысль и заставить Сяо Чжаня признать ошибку. Ну, и в идеале постараться любой ценой перевести их отношения на другой уровень. Он, что же зря готовил своё уставшее тело к более… э-ээ… интересному опыту, чтобы сейчас спасовать и отойти в сторону.? Нет конечно!       Он, Ван Ибо, не таков.       Он видит цель и сметает препятствия.       А в этом конкретном случае на его взгляд препятствием является упрямство и чрезмерная чжаневская забота. Поэтому ну его нафик, и эту заботу, и эти возражения!       Прояснив всё для себя окончательно и приняв решение, что бы ни случилось пойти сегодня до конца, юноша продолжил запальчиво:       — Гэ, сколько раз до этого ты зажимал и целовал меня на площадке и лапал во всех местах? Скажешь этого не было? Так чего теперь в отказ идёшь? Разве это честно по отношению ко мне? Разве так поступают старшие? Как, по-твоему, будет ли для человека правильным поступком сначала надавать авансов, а потом как ни в чём не бывало заявить: «Я здесь ни при чём»?..       В словах, произнесённых Ибо, сквозила горечь разочарования и натуральная почти детская обида на то, что обещанный взрослым подарок он так и не получил. По крайней мере Сяо Чжаню эта ситуация и весь их сумбурный разговор представлялись именно так. Но больше всего его раздражало то, что по сути Ван Ибо был совершенно прав.       Он сам набросился на него тогда, когда этот соблазнительный упрямец попытался робко поцеловать его. Нет, если уже быть до конца честным, то это именно он спровоцировал всё это ещё раньше. Тогда, когда бесконечно дразнил; постоянно подтрунивал; не осаждал в шалостях; всячески провоцировал, изображая даже не броманс, а откровенные заигрывания. Когда старался понравиться своему партнёру во что бы то ни стало, увлекая его различными уловками и экспериментируя с новым для себя образом Вэй Усяня-соблазнителя-и-укротителя-Лань-Ванцзи. Когда флиртовал с Ибо напропалую, прикрываясь своей ролью в дораме и требованиями продюсеров к фансервису…       Именно тогда он и совершил ошибку, играя с чужими чувствами, и вот эта ошибка стоит рядом с ним и смотрит в глаза таким взглядом, что Сяо Чжаню хочется к чертям собачьим провалиться в тартарары, чтобы просто не ощущать себя такой конченной сволочью. И тут уже фансервисом не прикроешься и ему придётся нести ответственность за этого человека полной мерой.       Фансервис вообще штука замечательная и многозадачная, так как на неё можно списать что угодно. И с этим он, Сяо Чжань-безответственная скотина, справлялся просто на ура. В ход шло всё: и его горячие взгляды; и двусмысленные намёки; и откровенные заигрывания; и дурачества, перемежающиеся нечаянными касаниями и обнимашками а-ля «такая вот шутка между друзьями».       Всё то, что они творили на площадке и вне её на протяжении этих нескольких месяцев…       Именно это вот всё и стало тем катализатором, который спровоцировал неконтролируемые чувства у его младшего, которого он, как ответственный старший товарищ, должен был защищать и наставлять, а никак не развращать, подталкивая сменить ориентацию.       А теперь, когда мальчишка, которого он намеренно — «Да, да и ещё раз да! Да, А Чжань, намеренно и не надо лукавить!» — обаял и похоже влюбил в себя пришёл, чтобы получить с него обещанное, он как заправский трус спрятался за заботой и дружеским вниманием.       К херам эту заботу, когда Ван Ибо такой живой, непосредственно-юный и открытый, такой желанный и соблазнительный стоит рядом и вычитывает его, умоляя глазами перестать сопротивляться и наконец-то отпустить себя. Плевать он хотел на простую дружбу, когда сердце и тело сами рвутся в объятия этого юнца, ставшего за короткое время ему желанней и роднее всех на свете. Сяо Чжань тяжело вздыхает, ощущая себя сейчас точно больной перед сложным выбором: сделать операцию с риском умереть или не сделать и всё равно умереть.       «Смелые может и не живут долго, но такие трусы как ты, А-Чжань, не живут вообще и умирают в одиночестве, так и не познав истинной любви…» — мысль пришла в чжаневскую голову неожиданно и задержалась там подольше, заставляя гэгэ посмотреть на всё происходящее под другим углом…       Обдумывая всё это Сяо Чжань непроизвольно покраснел, испытывая жгучий стыд перед чужой честностью и смелостью, и попытался отвернуться. Его руки соскользнули с тела Ибо, не пытаясь больше удерживать того на месте и отпуская на все четыре стороны. Однако, не тут-то было.       Юноша вошёл в раж и совершенно не желал отступать от выбранной темы, не позволяя гэгэ согнуться под тяжестью вины и спрятаться за безопасной ширмой Сяо Чжаня-трудолюбивого актёра, вживающегося в роль. Ибо сегодня решил, что если уж ему не суждено потрахаться, то он хотя бы настоит на своём и любой ценой докопается до истины. Поэтому после короткой паузы он продолжил говорить, отдёргивая Сяо Чжаня строго и с вызовом:       — Эй, чего отворачиваешься? Стыдно гэ? Может это тебе надо душещипательную беседу провести на тему ориентации, а то как-то странно получается: тут хочется, а тут ответственности боишься… — последние слова он выкрикнул Сяо Чжаню в лицо, забежав вперёд и встав перед ним, пытающемся отойти в сторону и таким образом прекратить этот странный спор. — Не смей уходить, ублюдок! А бери на себя ответственность и…       — И что? — с горечью в голосе переспрашивает Сяо Чжань, который уже и не рад собственной нерешительности, но пока так и не придумал как же ему теперь всё исправить.       — …и трахай, мать твою! Трахай и люби, раз завёл, увлёк и заинтересовал… Как мне теперь без тебя гэ?! Как мне работать, как мне дышать?.. Без твоих поцелуев, улыбок и шуток — без ТЕБЯ? Без тебя, гэ!..       — Бо-ди, прости меня…       — «Прости» здесь не поможет, — горько вздыхает Ибо и поворачивается к выходу, бросая через плечо: — Ладно гэ, если я так тебе противен, то не надо… Не надо со мной возиться. И жалеть меня не смей, слышишь!       — Ты мне не противен. Наоборот…       — Что?!       — Ты мне, говорю, не противен, а наоборот очень даже нравишься, — тихо произносит Сяо Чжань в надежде на то, что ещё не всё между ними окончательно потерянно.       — И ты мне гэ очень и очень нравишься… Так чего тогда выкобениваешься скотина?! — Совершенно позабыв об осторожности, громко кричит Ван Ибо и развернувшись с силой пихает своего гэгэ в грудь. — Зачем отталкиваешь? За что обижаешь?..       — Потому, что страшно. — Просто отвечает Сяо Чжань, позволяя кулакам Ибо беспрепятственно попадать по своей груди.       — А мне, блядь, не страшно?! Мне до чертов страшно… Всё… Вот это вот всё мне страшно!.. Но я хочу, так хочу этого именно с тобой! А не с кем-то, кто мне и на хуй не упал… Ты это понимаешь, дурья твоя башка?!       — Правда? Ты…       — Нет блядь, я мать твою просто прикалываюсь! — резко перебивает оправдывающегося гэгэ Ван Ибо, но лупить по чжаневской груди всё-таки перестаёт.       — Бо, скажи мне, чем такому офигенному и известному парню как ты, такому популярному и охуительно красивому айдолу, мог понравиться такой, как я?..       — Такой как ты?! Гэ, ты идиот или просто решил выстебать меня? Лучше бы выебал, чем стоять и глумиться!..       Сяо Чжань передёргивает плечами и слегка морщится, стараясь скрыть неожиданную улыбку, и в его глазах вновь вспыхивает лукавый огонёк. Этот разговор хоть и не к месту, но становится всё более интересным и горячим, а он абсолютно точно не железный, чтобы отказываться от своего… от своего неожиданного счастья. И к тому же он точно не слепой, если что. И не бесчувственный…       — Бо-ди, что в моих словах тебя оскорбило? — стараясь держаться спокойно переспрашивает он.       — ВСЁ! Всё, блядь, меня оскорбило!.. Ты себя видел в зеркале гэ? Смотрел на себя? Не знаешь, что ли, как на людей действуешь. Я уверен, что половина нашей команды дрочит на тебя ежедневно, а вторая уже разложила и трахнула тебя мысленно во всех позах… Так чем я хуже? У меня что глаз нет?..       — Бо-ди, зачем так грубо? И да, я не понимаю, как такой неудачник и старик как я, мог понравиться такой восходящей звезде, успешному и удачливому парню, как ты. Хоть убей, не понимаю я этого…       — Сяо Чжань, не вини меня потом, но ещё одно слово и я тебе врежу!       — Думаю этого нам точно не надо, а то стилисты будут завтра ругаться. — Отвечает Сяо Чжань примирительным тоном и пытается улыбнуться.       — Тогда поцелую, — капризно тянет Ибо, делая шаг навстречу гэгэ и попадая прямиком в открытые для него объятия.       — Вот и поцелуй…       — Вот и поцелую!.. Не веришь?       — Не верю, поэтому докажи, — шутливо возражает гэгэ, прижимая взъерошенного и всё еще немного злящегося парня к себе.       — Держи и не жалуйся! — коротко кидает в ответ Ван Ибо, впиваясь в чжаневские губы.       — Я не протиффф… — раздаётся булькающее.       — Хватит болтать гэ, а то действительно врежу! Примечания от автора: 1. Ху Тяньбао — человеческое воплощение (прообраз) бога-кролика покровителя гомосексуальных отношений в провинции Фуцзянь в средневековом Китае.       Согласно Пиньъин (Жи Бу Ю), книге, написанной Юань Мэем (это писатель времен династии Цинь), Ту Эр Шень (бог-кролик) был изначально мужчиной по имени Ху Тяньбао. Ху Тяньбао влюбился в безумно красивого чиновника из провинции Фуцзянь и был пойман во время того, как подглядывал за предметом своей страсти, когда тот принимал ванну. Будучи пойманным за этим предосудительным занятием, он во время допроса признался в своих сильных чувствах к этому мужчине. За это жестокий чиновник приговорил Ху Тяньбао к смерти через избиение палками. Но месяц спустя он явился старосте из своего родного города во сне, утверждая, что раз уж он совершил преступление из-за большой любви и был за свои чувства предан страшной казни, Судьи иного мира приняли решение отплатить ему за эту несправедливость, и сделать его божеством, покровительствующем связям между мужчинами. После того, как тому мужчине приснился этот сон, он возвел святилище в честь Ху Тяньбао, которое приобрело в провинции Фуцзянь большую популярность. И она была так велика в конце правления династии Великая Цин, что правительство приняло решение уничтожить культ Ху Тяньбао (Туэр-шень/Тур-шень.).       Одним из сленговых слов для обозначения гомосексуалиста, которые использовались в поздний период имперского Китая, было слово «туци» или «кролик», видимо именно поэтому Ху Тяньбао изображался в образе кролика или зайца. Кстати, слово «туршень» является в Китае древним названием мужчин, занимающихся древнейшей профессией. Мужчины-проститутки имели более низкий социальный статус, чем женщины того же рода занятий и были презираемы в обществе тогда, как их товарки женского пола не считались отверженными. До сих пор китайских мужчин-проституток называют «кроликами», потому что кролики имеют несколько поведенческих особенностей: во время течки они обнюхивают и вылизывают наружные половые органы друг друга или даже при отсутствии подходящей самки спариваются с особями одного с собой пола.       В городе Ёнгхэ, что на Тайване до сих пор существует храм, посвященный культу Ху Тяньбао и называется он «Кроличий храм» или «Цы».