Новогоднее Чудо и три желания

Женя Я уже давно привык к моей новой квартирке, но только сейчас по-настоящему влюбился в нее. Да, та квартира где мы жили с Лёвой была в хорошем районе, от нее ближе было ехать до института, и этаж был выше. Сейчас я живу в крошечной комнатке на третьем этаже старенькой коммуналки. Зато плачу за нее сам и ни от кого не завишу. А теперь ко всем этим преимуществам прибавился тот факт, что на яблоне под окном поют соловьи. Кому еще так везет? Барсу тоже нравятся птичьи трели, и он часами сидит на подоконнике, пока я пропадаю на учебе или работе. Бабке из соседней комнаты соловьи не нравятся, о чем она громко сообщает зычным голосом всей квартире и всем соседям в зоне слышимости. Но я вижу плюсы даже в ее ворчании. За пять месяцев я ни разу не проспал учебу благодаря ее утренней ругани. Зимой, правда, она ворчала не на птиц, а на собачников под окном. У нее, видимо, есть сезонный календарь, на что ворчать. Лето в самом разгаре. Два дня как закончились экзамены, но я все равно проснулся рано. Может, по привычке, а может из-за бабки. А может, это традиция: мама говорит, что я родился в 5:55 утра, так что просыпаться рано в свой день рождения для меня не в новинку. Лениво поглаживаю Барса (никаких Барсиков! Только полное имя!), я смотрю в окно и наслаждаюсь птичьими песнями. Сегодня мне стукнуло двадцать три. А я все еще не могу отделаться от странной детской привычки ожидать чуда в этот день. Хотя наивности в этом году у меня заметно поубавилось, не без чужой помощи, конечно. Но я рад, что все так сложилось. Ведь если бы не этот Новый год, я бы не познакомился с самым потрясающим человеком в этом мире. Мысли о Славе заставляют улыбаться и грустить одновременно. Уже полгода мы с ним поддерживаем связь, но… это не отношения на расстоянии. Мы никогда не обсуждали этого, и я боюсь спросить, если быть честным. Потому что… у меня кроме него нет никого. И я не хочу снова вставать на те же грабли, не хочу любви на расстоянии, не хочу узнать потом, что кто-то играет на два фронта. И Слава ничего не предлагал. Но все полгода, каждый день словно был рядом. Мы созванивались по видеосвязи, писали друг другу сообщения, высылали фотки. Я даже познакомил их с Лехой однажды, и они полчаса проболтали о том, какой я милый, когда краснею, разумеется, только чтобы смутить меня. Но это не может продолжаться и дальше. Я уже спрашивал у Славы однажды, планирует ли он вернуться домой, и он не дал четкого ответа. Спросить снова я так и не решился. Но я уверен в одном — я не смогу вынести, если когда-нибудь Слава позвонит не один, а с каким-нибудь парнем в обнимку и представит мне своего возлюбленного. Я не хочу ждать этого, не хочу страдать. Потому, я пообещал себе, что после своего дня рождения я оборву связь. Резко, как пластырь, чтобы было больно, но один раз. Лёва научил меня, что верить в любовь и чудо глупо, и я не хочу новых уроков. Но сегодня можно последний раз побыть чуточку наивным и безответно влюбленным. Потому я делаю снимок кота на фоне зелени, где притаились голосистые птицы, и отправляю в чат со Славой.

Барс высматривает добычу. Смотри, какой напряженный!

Славе можно писать даже такую ерунду. Он читает все мои сообщения и всегда отвечает на них. Ни разу я не услышал, что отвлекаю его, что ему не интересно смотреть на сотую фотку моего кота или слушать длинное голосовое, повествующее, как одногруппник спалился со шпорой. Мои размышления о неизбежном прерывает настойчивый звонок в дверь. Кто мог прийти в восемь утра? Может, кому-то стало плохо и вызвали скорую? Замираю, вслушиваясь в шаркающие шаги соседки бабы Маши, которая, несмотря на проблемы с ногами, первая мчит на трели звонка. Пусть даже гости никогда не приходят к ней. — Хто? — слышу я приглушенный дверью зычный голос соседки. — Кому-кому? ЕВГЕНИЙ! ПОДЬ СЮДЫ! ТЕБЕ ПОСЫЛКА! — взрывается она ревом, перебудив половину дома. Выскакиваю в коридор, едва не теряя тапки. Мне? Посылка? В восемь утра? Очередной оригинальный способ поздравить меня, изобретенный Лехой? Несмотря на мою расторопность, курьера в дверях уже нет. Только баба Маша стоит, держа в руках почтовую коробку. — Чего в такую рань заказал, а? — по-комендантски спрашивает меня соседка. — Я не заказывал, — объясняюсь я и тяну руки к посылке. — А чегось тогда? Ошибка, шоль? — Не знаю. У меня… — прикусываю язык, чтобы не обмолвиться, что у меня день рождения. — Может, друг что-то прислал. Можно коробку? — Скупердяй твой друг, — выплевывает баба Маша, передавая мне почти невесомую коробку, — ваты, поди, наложил! Соседка ушаркивает в сторону своей комнаты, оставляя меня с посылкой один на один. На коробке по-польски написан адрес Славы, и я пулей мчу в свою комнату, чтобы посмотреть, что он мне прислал. Скотч не поддается, приходится искать ножницы в столе. Барс, видя моё возбуждение, тоже начинает беспокойно крутиться, почесывась о бока коробки. Правда, упаковка интересует его куда больше, чем содержимое. Едва я открываю крышку, мое сердце пропускает удар. Внутри лежит мой шарф. Тот самый, который я повязал на шею Славы в январе перед отлетом. Рядом лежит короткая записка. Ты просил вернуть его. Возвращаю По щекам катятся горячие слезы. Он вернул шарф. Это значит… значит, что все закончилось. Наше хрупкое взаимодействие, которое мы сохраняли долгие месяцы, не задавая вопросом и не получая ответов, закончилось. Утыкаюсь носом в шарфик, который больше не пахнет мной. На нем запах Славы, полузабытый древесный аромат его парфюма. Барс, успевший забраться в коробку, смотрит на меня выжидающе. Он не первый раз наблюдает мои слезы, и прекрасно знает, что нарыдавшись, я полезу к нему обниматься в поисках тепла и поддержки. В дверь снова звонят. На сей раз я не слушаю, с кем там общается баба Маша, до тех пор, пока не стучат в мою собственную дверь. — Кто? Открыто! — откашлявшись отвечаю я, тут же отворачиваясь к окну и утирая слезы. — Что… Обернувшись, я замираю на полуслове. Потому что на пороге комнаты стоит Слава. Вид у него растерянный, немного виноватый и испуганный. — Жень, что случилось? — спрашивает он, глядя на мое зареванное лицо. Я будучи в шоке от того, что наблюдаю любимого втайне человека не через экран, а вживую, здесь, в маленькой комнате старой коммунальной квартиры, не могу подобрать слова. Мне хочется броситься ему на шею, убедиться, что это действительно он. Хочется отхлестать его моим старым шарфом, который он зачем-то прислал мне почтой… Почтой?... — З-зачем посылка? — выдавливаю я что-то невразумительное. — Мог бы сам… — Женя, ты чего? Ты заболел? Почему ты плачешь? — Слава стискивает меня в объятиях, а я реву, не в силах ни понять, что происходит, ни объяснить, отчего рыдаю. Слава усаживает меня на скрипучий диван и стирает с щек дорожки слез. А затем покрывает лицо мелкими поцелуями. — Чудо мое, что бы ни случилось, я рядом. Не плачь, пожалуйста! Женя, милый мой, любимый, не плачь… — бормочет Слава и я резко отстраняюсь от него, не в силах поверить в то, что сейчас услышал. Слава План был хорош. Не без заморочек, конечно, но в целом довольно прост. Списавшись с Лёхой, дабы не попасть в ситуацию, подобную новогодней, я выяснил, что Женя ни с кем не встречается, узнал его адрес, и даже то, что он рано встает. По плану, Женя должен был получить посылку с шарфом и записку, где было написано, что я возвращаю его. А на обратной стороне уточнение, что я жду его внизу. Я простоял у подъезда не меньше получаса, и даже начал сомневаться в том, что пришел по нужному адресу. Но та женщина абсолютно точно позвала Женю. Не могло же это быть совпадением? Я хотел позвонить, но еще не успел обзавестись местной связью. Из Польши сразу к Жене, даже домой не ездил, только вещи отправил. Обеспокоенный, поднимаюсь на нужный этаж и снова звоню. Уже знакомая мне женщина, удивившись, все-таки пускает меня на порог, и в одной из комнат я нахожу Женю…в слезах. В голове мелькают сотни вариантов, отчего он может плакать, но прежде чем выяснить, я должен успокоить его. И тут мой план дает трещину, потому что в попытке утешить мое чудо, с губ срываются слова, которые я хотел произнести совсем иначе. — Люб….ый? Ч-что ты сказал? — ошарашенно смотрит на меня Женя своими невозможными глазами. — Любимый, — повторяю я, не видя смысла отыгрывать назад и делать все по плану. — Люблю тебя, Чудо мое. Потому и прилетел, чтобы лично сказать. — П-прилетел? Ааа… шарф? — спрашивает он, все еще удивленный. Зато больше не плачет. — Ты же сказал вернуть. Вот я его и привез, — подтверждаю я. — Не понимаю… Если любишь, зачем вернул? — Глупый, — выдыхаю я, успокоившись. Я столько всего успел надумать, пока он плакал, а виноват, оказывается, я сам… — это был предлог, чтобы ты из дома вышел. Я внизу тебя ждал. Так же написано было, в записке. Сюрприз сделать хотел. — В записке? — Женя подскакивает, лезет в коробку под недовольное мявканье Барса и выуживает мою записку. Читает, затем вертит ее, и видит продолжение послания. Глаза, и без того занимающие чуть ли не пол лица, становятся еще больше. — Боже, — стонет он. — Я же… я дурак. Он опускается обратно на диван и утыкается кудрявой головой мне в плечо. — Я все испортил, — стонет он. — И снова расплакался при тебе! — Ничего ты не испортил, Жень. Все хорошо. Несколько минут мы сидим молча. Я рассеянно глажу Женю по плечу, пока он продолжает прятать свое смущение где-то в районе моего плеча. Но вдруг он замирает, напрягается и поднимает на меня ошалелые глаза. — Ты! — вдруг вскрикивает он, краснея — Ты сказал…! Слава! Он бросается мне на шею, увлекая меня в настойчивый, многообещающий поцелуй. Не сопротивляясь, тянусь ему навстречу. Да, я совсем не так все планировал, но плевать на план. Главное, что мое любимое Чудо сейчас целует меня так открыто, ярко и всепоглощающе. — Я тоже тебя люблю, Слав, — выдыхает он мне в губы и снова целует. А у меня просто сносит крышу от его слов. Это лучше, в сотни раз лучше всех моих планов. Зарываюсь пальцами в рыжие кудри, тяну мое Чудо ближе, водружаю его к себе на колени и с наслаждением позволяю своим рукам исследовать его хрупкое тело. Забираюсь ладонями под футболку, оглаживаю спину, бока, перебираю пальцами по ребрам, вызывая стон удовольствия у Жени. — Если ты продолжишь… я уже не смогу… — шепчет он, разрывая поцелуй. В ответ я стягиваю с него футболку и целую тонкую шею. Руки ищут новые точки, способные добыть из горла Жени горячие, соблазнительные стоны. Он такой отзывчивый на мои касания, такой трогательный и нежный, что хочется продолжать ласкать его целую вечность. Диван жалобно скрипит, когда я, приобняв Женю одной рукой, укладываю его и сам ложусь рядом. Он тянет с меня рубашку, а следом футболку. Целует в шею, в плечи, в грудь, обдавая изголодавшееся тело жаром своего рта. Я будто пьян и едва могу поверить в реальность происходящего. Даже в моих смелых мечтах мое признание не оканчивалось такой жаркой сценой. — Я так долго тебя ждал, — шепчет Женя, исследуя руками мое тело. Его прохладные ладони словно пускают по моему телу крошечные электрические разряды. Кажется, скоро все лампочки в этом доме будут гореть только от нашей с Женей энергии. В ответ на его признание я чуть прикусываю кожу у его ключицы, заставляя мое Чудо выгнуться. Он прогибается в спине, подставляя больше оголенной кожи под мои ласки, и его бедра прижимаются теснее к моим. Его возбуждение, скрытое тонкой тканью, слишком сильно манит, и я позволяю одной руке скользнуть ниже, к резинке шорт. Женя, поняв мои намерения, глухо стонет, сдаваясь на милость моим рукам. Ныряю под резинку и сразу же, без лишних движений обхватываю его член и веду по нему рукой. Женя сдавленно охает, утыкаясь лбом мне в плечо. — Я не… прошу… Слава! Даже из его бессвязной речи я могу понять, чего он хочет. Продолжения. Еще. Сильнее, ярче, больше. Я даю ему все это, ловя ртом тихие всхлипы-стоны из его рта. Надолго Жени не хватает. Он вздрагивает, тонко охает, и мою руку, сжимающую его член, обдает пульсирующим, влажным жаром. Даю ему прийти в себя, ласково перебирая волосы, и даря мимолетные поцелуи. — Боже, — хриплым шепотом произносит Женя, — нас, наверное, слышал весь дом! И я… как подросток! — он краснеет и прикрывает руками пылающие щеки. — Это лучшее подтверждение того, как сильно ты меня ждал, — шепчу я ему на ухо, и тихонько прикусываю ушко. — Я не уверен, что сам бы продержался дольше, — посмеиваясь, добавляю я. Ну руке подсыхают результаты моих трудов, и я уже собираюсь встать, чтобы найти в рюкзаке влажные салфетки, но меня останавливают. Женя, все еще смущенный, тянет меня в новый поцелуй. А затем, неожиданно шустро забирается сверху. Оседлав мои бедра, он сквозь джинсы касается моего члена. На его лице сочетаются такие разные эмоции: смущение и решительность, невинность и сексуальность. Я смотрю на него, не в силах отвести взгляд. — Давай проверим? — говорит он тихо и склоняется ниже, чтобы оставить на моей шее горячий поцелуй. Забыв о перепачканной руке, стискиваю его бедра, наслаждаясь тем, как он прижимается ко мне. Голова идет кругом от его близости, а когда его пальчики ныряют к моей ширинке, я совсем перестаю соображать, полностью растворяясь в ощущениях. Беззастенчиво наблюдаю за его лицом, когда он смело расстегивает молнию и высвобождает мой член из тесного плена. От того, как загораются его глаза, у меня едва не сносит крышу, но Женя решает добить меня, когда сперва чуть облизывает, а затем и вовсе прикусывает нижнюю губу. Я готов кончить от одного этого вида, переплюнув по скорости любого перевозбужденного подростка. Прохладные пальцы касаются ствола, вычерчивая на нем какие-то легкие узоры. Допархивают до головки, растирая выступившую каплю смазки. И только после этого Женя наконец дает то, чего так хочется: обхватывает мой член прохладной ладонью. Его взгляд встречается с моим, и я не смог бы разорвать этот контакт, даже если бы очень захотел. Дыхание учащается по мере того, как Женя набирает темп. Положив одну руку на мою вздымающуюся грудь, он склоняется ниже, и, не сбиваясь с ритма, прикусывает мою нижнюю губу. Мои пальцы наверняка оставили синяки на его бедрах, но ни он, ни я, ни делаем ничего, чтобы это прекратить. Женя утягивает меня в жаркий поцелуй, а я ощущаю, что вот-вот прольюсь через край. Рыжий бесенок, почувствовав приближение моего финала, сильнее сжимает ладонь, заставляя меня глухо стонать от удовольствия. Это похоже на короткий взрыв. Судорога пробегает по моему телу, и одновременно с этим живот опаляет горячими каплями. Женя, сбавив темп, еще несколько раз ласково оглаживает меня, прежде чем выпустить из руки. А затем садится прямо, с любопытством и восторгом оглядывая открывшуюся ему картину — распластанное бескостное тело под ним и остывающие капли спермы на моем животе. В его взгляде столько эмоций! Я счастливо улыбаюсь, представив, как изучаю все его выражения лица, после каждой новой позы, после каждого следующего раза. — Знаешь, — тихо говорю я чуть осипшим от стонов голосом, — даже в самых смелых мечтах я не мог себе представить, что наша встреча примет такой оборот. Мое признание заставляет глаза Жени распахнуться шире. Он тихо ойкает и сползает с моих бедер. — Не убегай от меня, Чудо, — прошу я, хватая его за руку. — Я… салфетки, — бормочет он. Принеся мне пачку влажных салфеток, он быстро натягивает футболку. Находит на своих шортах пятна собственной спермы, краснеет и прикусывает губу. — Боже, я как дикарь! Прости, я просто… У меня больше года никого не было, и я… Порывисто сажусь на кровати и сгребаю Чудо в охапку, заставляя сесть ко мне на колени. — Жень, если я люблю тебя, а ты меня, то какие могут быть проблемы. — Нууу, у нас как будто секс случился на первом свидании… — тянет он. — Не на первом. Первое было еще в прошлом году. А за ним второе, и третье… На четвертом, самом грустном из всех, ты меня поцеловал, помнишь? Так что, это наше пятое свидание. Для твоей совести секс на пятом свидании приемлем? — спрашиваю я с улыбкой. — Пятое? Ты хочешь сказать, что я тебе еще там?... — Что там? Ты мне сразу понравился, но у тебя был парень. А потом я не хотел тебя торопить. Хотел стать тебе другом, дать оправиться от прошлого. Да и что я мог тебе предложить? Ты только-только разочаровался в поддерживании отношений на расстоянии. Так что я мог только ждать и надеяться, что никто не умыкнет мое Чудо. — Ты дурак! Я ведь… Я думал, ты… — возмущенно вспыхивает Женя, а я лишь крепче обнимаю его. Он утыкается мне в шею. Из коробки на полу раздается сдавленный мявк и показывается голова Барса, который тактично проспал все интимные моменты. А может, просто спрятался, чтобы не смущать нас. — Ой! — вскакивает Женя, и мчит куда-то к шкафу. Пошуршав по полкам, он достает оттуда что-то, завернутое в бумажный пакет. — Ты вернул мой. А этот для тебя. Я хотел отправить к зиме… Он протягивает мне пакет и садится рядом. Я, прежде чем развернуть пакет, тяну его обратно на колени. В пакете оказывает шарф, коричневый, цвета шоколада. — Цвета твоих глаз, — рассеянно шепчет Женя, ведя тонким пальчиком по узору. Целую его в щеку. — Спасибо. Я обещаю беречь его, — отвечаю я с искренней улыбкой. — Знаешь, а я ведь потратил все желания у той рыбки, — вспоминаю я. — Да? И как, сбылось? — Сбылось. Я загадал поцеловать тебя. А рыбка исполнила даже больше, — трусь носом об его шею. Женя вздрагивает, как от щекотки, и снова прячет лицо у меня на плече. — А ты… ты надолго? — робко спрашивает он, не поднимая головы. — Нет, — качаю я головой, и Женя тут же вскидывает голову, а в глазах плещется тоска вперемешку с решительностью. Женя Смотрю на него и не могу поверить в собственное счастье. Слава. Лучший, любимый, единственный, и не по ту сторону экрана, а здесь! Теплый и отзывчивый под моими пальцами, настойчивый и смелый. И я, больше не желая упускать ни единого шанса, отдаюсь желаниям без оглядки. Но даже здесь Слава демонстрирует выдержку и сдержанность, не настаивая на чем-то большем, чем ласки. Смотрю, и больше не могу себя сдерживать. После этого… я должен знать. Прежде, чем позволю себе размечтаться о будущем, я должен знать границы дозволенного. И если он сейчас ответит, что прилетел на каких-нибудь три дня… я возьму от этого все, что смогу. — А ты… надолго? — спрашиваю несмело. — Нет, — качает головой Слава, и я не могу сдержать эмоций. Сколько бы времени нам ни отмерила Вселенная, я заберу все. Каждую минуту. — К тебе — навсегда, — шепчет Слава мне на ушко, — если позволишь. Не веря собственному слуху, отстраняюсь и всматриваюсь в его лицо. Он же шутит, да? — То есть как это — навсегда? — Ну, в планах у меня присвоить себе Чудо в безраздельное владение, — усмехается Слава. — Слав, прошу, хватит говорить загадками, я сейчас ничего не соображаю, — признаюсь я, и моя голова и правда идет кругом. — Я приехал. Захочешь — к тебе насовсем. Захочешь — за тобой. Учеба закончилась и у тебя, и у меня. Мы свободны и влюблены. Можем отправиться, куда захочешь. В Польше мне предложили работу, но если ты не готов к таким кардинальным переменам, я откажусь и вернусь в Россию. Чудо, отомри… Жень?... Слава говорит, говорит, и говорит, покачивая меня на своих коленях, словно малыша. Обнимает, шепчет на ухо ласковые слова, а я не могу поверить, что все это реальность и тихонько щипаю себя за запястье. — А как же я? Работа… там. Я же языка не знаю… — Выучишь, если понадобится. А вообще, ты же сам говорил, что дизайнеру все равно, откуда работать, главное, чтобы компьютер был. — Говорил… Он прижимает меня к груди. — Жень, я не жду ответа прямо сейчас. У меня есть десять дней, прежде, чем я дам ответ руководству на предложение о работе. В Пермь нужно будет съездить, к родителям. Надеюсь, что ты составишь мне компанию в этом путешествии. — Ты меня… к родителям? — ужасаюсь я. — И кем? В смысле, как ты меня… представишь? Мы ни разу за полгода не обсуждали этого. Моя мама в курсе моей ориентации, не в восторге, конечно, но приняла это. А вот Лёва всегда своей родне говорил, что я просто друг. Друг, с которым он снимает квартиру. Я его родных видел два раза, причем второй, когда вещи свои вывозил и ключи им отдавал. — А это от тебя зависит, — смеется Слава. — Я бы представил тебя как мое любимое и единственное Чудо. Но, кажется, ты все еще не сказал, чего хочешь сам. Слава улыбается, но взгляд серьезный, выжидающий. Словно боится, что я могу ответить ему отказом. Ему? Отказом? Да кто вообще в здравом уме откажет такому…такому… — Тебя хочу. Всего. Целиком. Навсегда, — шепчу я, покрывая его щеки короткими поцелуями. — Мой, — собственнически обхватываю его лицо ладонями, притягиваю себе и увлекаю в самый красноречивый, самый сладкий поцелуй. Чтобы он навсегда запомнил, что теперь принадлежит мне. — Люблю тебя, Чудо, — улыбается Слава, и тянет меня обратно в горизонтальное положение. Границ больше нет. Нет тысячи километров между нами. Нет недосказанностей и смущения. Нет одежды и других преград. С ним — мне наплевать на соседей, которые наверняка слышали и слышат все. Плевать на чужое мнение. Плевать на прошлое. Сейчас для меня важен только он. Его губы, его руки, его кожа. Хочется, чтобы всего этого было больше. И в глубине меня разгорается не искра, а целый пожар надежды на светлое и счастливое будущее вместе с ним.