Пластик

Антон и Сашуля провели время перед уроками с пользой. Антон проснулся в начале пятого утра после не самых приятных снов и, как бы ни крутился, больше заснуть не смог. Прозрачный в этот раз не горел желанием спать. Судя по всему, один раз выспаться Саше-призраку хватало на месяц вперёд. Тяночкину оставалось завидовать молча. В общем, так как оба не смогли заснуть, хотя до будильника оставалась уйма времени, нужно было чем-то себя занять. И Антон предложил Сашуле провести это время за последним, чем мог бы себя занять десятиклассник: перечитать учебник ОБЖ. Потому что если, а точнее, когда живой Собакин учудит что-то новое, то именно им, скорее всего, придётся его спасать: тушить, накладывать жгут, нейтрализовать химический ожог, доставать из петли — последние дни доказали, что от Саши можно ожидать абсолютно чего угодно, и, когда что угодно произойдёт, Антону хотелось бы быть подкованным в этом деле. Один раз его Собакино-спасательный инстинкт сработал, но нельзя же всегда полагаться на инстинкты, знания тоже нужны. Всю эту лабуду Тяночкин пояснял Сашуле, а тот слушал с лицом, на котором явно читалось: «мне это всё вообще неинтересно, Тошенька». Он сидел на кровати рядом с Тяночкиным, растрёпанный и милый, спрятав прозрачные ноги под одеялом, склонив голову, отрешённо улыбался, смотрел на него очень влюблёнными глазами из-под полуприкрытых век и даже не кивал ради приличия. Просто вздыхал время от времени и задерживал взгляд на губах Антона. Рассвет ещё даже не начал загораться, и нежный Сашулин свет дополняло только тёплое мерцание гирлянды. Антон тоже сидел, укрыв ноги одеялом. Он тёр пальцы, бормотал что-то про пожары, сердечно-лёгочную реанимацию и о том, какие проделки наркомана-Саши могут к ним привести. Быстро перескакивал с темы на тему. Неудивительно, что Сашуля слушал краем уха. — П-поэтому я думаю, что нам не помешает ещё раз прочитать, как пользоваться противогазом, ну, чтоб наверняка, а то вдруг он… — Антон покосился на Сашулю, понял по его пьяно-мечтательному виду, что тот был совсем не здесь, и яростно прошипел: — Алё, призрачьё, ты меня слушаешь вообще?! — А? Ага, да, можно, конечно… — призрачьё протянуло, заглядывая Антону в рот, и предложило: — И-и-или можем пообниматься и процеловаться всё утро, пока не начнём опаздывать на уроки, — опёршись на одну из своих тоненьких рук, дымчатый Сашуля наклонился ближе к мальчику и спросил приторным, сиплым шёпотом: — Хочешь? Ну, после такого предложения Тошик не мог долго злиться. Он тоже украдкой взглянул на туманные губы Сашеньки, приоткрытые и блестящие парой колечек. Потряс головой, прочистил горло и возразил: — Мы вчера как пришли домой, то только этим и занимались до полуночи, тебе не надоело? Сашуля покачал головой, ни капли не смутившись: — Нет. — Саша, ты… — Антон нахмурился и собирался опять ругаться, но замялся. Отвернулся, немного подумал. Потом они очень долго целовались, путаясь в постельном белье. Потом всё-таки сели за ОБЖ. Неспеша прогуливаясь к школе, наслаждаясь тем, что идущий рядом Саша не страдал от паранойи, Антон высматривал аптеки и прикидывал, в какую можно будет побежать за жгутом. А в школе парочка прошлась по всем этажам, подмечая каждый огнетушитель. Ну правда, мало ли, что Собакин выкинет на этот раз. Он сам сказал, что способен на всё. А с тех пор, как они разошлись по домам после случая в лесу, он словно затаился: ничего не писал, даже в сети почти не появлялся. — Главное, чтобы он в школу с чехлом от гитары не пришёл, ха-ха… — беловолосый вдруг выбросил, пока они проходились по полупустому коридору второго этажа за ручку, наконец-то направляясь к классу математики. — Несмешно что-то, — прошептал Антон. «Колумбайнов» им ещё не хватало. В учебнике ОБЖ про них ничего не писалось. — Почему? — Сашуля удивился. — Я просто имел в виду, что он устроит концерт и будет петь песенки о том, какой я ненастоящий. — Ага, так я и поверил. — Видишь, ты уже автоматически думаешь о плохом. Саша-торчок на тебя плохо влияет, — Сашуля растягивал слова, посмеивался, сжимал Тошину руку и поглаживал её большим пальцем. В ответ Тошик вымученно улыбнулся. Саша как будто шутил, но его слова надолго засели в мыслях Антона. Про плохое влияние. Живой Собакин не пришёл на первый урок. На второй тоже. — А потом опять будет тыкать мне в нос списками отсутствующих, — Антон бормотал, пока на скорую руку переписывал табличку с учебника. Сашуля рядом вовсю наслаждался привилегией посидеть на стуле вместо стола и поддерживал, как мог: — Ну и ладно, пусть тыкает! Всяко лучше, чем одноклассников расстреливать. Антон зыркнул на мерцающего Сашу: — Что, на тебя тоже Саша влияет? — Чего это? — Ну, ты тоже начинаешь думать о плохом. Собакин удивлённо поднял брови: — Разве? Когда это я думал о плохом? Антон уже открыл рот, чтобы начать объяснять любимому, что расстреливать одноклассников — это действительно довольно плохо, но звонок на историю перебил его. Историчка, дряхлая настолько же, насколько и анналы истории, которые они изучали, доковыляла до своего стола и объявила, что в конце урока их ждёт небольшая практическая работа. Ребята встретили такую новость печальным вздохом. Они уже знали, что, по скромному мнению исторички, небольшая практическая работа — это минимум шесть страниц рукописного текста. Ходили слухи, что оценки она ставит не за содержание практических, которые так любит, а за количество страниц. Хочешь хорошую оценку — будь добр, запасись чернилами и сумей переписать половину учебника за урок. В общем, в преддверии «маленькой практической работы» 10-Г нетерпеливо крутил ручки в руках, слушал заунывный бубнёж исторички и страдальчески вздыхал. Никто не был любителем натирать новые мозоли на пальцах, что было обязательным условием практических работ. Пока историчка монотонно повествовала теоретическую часть, ну, что-то об Азии и военных действиях в 1944-ом, Тяночкин начал клевать носом. — Тошенька. Антон. Тоша-а-а, — прозрачный Собакин настойчиво тыкал его в плечо. — Тоша, не спи. Давай в морской бой играть. Тошик зевнул, осторожно потянулся — поморщился, когда в спине при этом что-то подозрительно хрустнуло — взял в руки ручку и начал чертить поле для морского боя. — Не подсматривай, — попросил Антон. — Оки, — Собакин пообещал, сдерживая смешок. Пока Тошик крутил ручку в пальцах и размышлял, где разместить свой четырёхпалубный корабль, к нему в голову пришла довольно очевидная мысль. — Погоди, — он поднял голову, нахмурился и, повернувшись к Саше, горячо зашептал: — А как ты будешь играть в морской бой, если читаешь мои мысли?! Сашуля прыснул смехом и прикрыл глаза: — Очень хорошо. — Понятно, — Антон поник и перевернул страничку тетради. — В морской бой не играем. А потом в дверь постучали. Так тихо, что никто не придал этому значения. Дверь открылась. В класс вошёл Собакин. Пробормотал что-то про опоздание и извинение. Застыл и стал молча ждать, когда ему позволят сесть. Он не открыл дверь с ноги. Не ввалился в классную комнату. Не вплыл в класс грациозно. Он… Он просто вошёл. Хотя на часах ещё не было десяти, Собакин уже выглядел уставшим. Он неряшливый, растрёпанный, невыспавшийся. То есть такой же, как и в любой другой день. Но почему-то именно сегодня Сашу это не красит. Он горбится под тяжестью полупустого рюкзака, напряжённо сжимает его лямку на своём худом плече и пялится на историчку с таким вымученным видом, как будто оставлять глаза открытыми и постоять секунд 10 возле двери класса — задача поистине непосильная. Антон окинул одноклассников быстрым взглядом: две головы лениво поднялись и, едва ли заметив Собакина, понуро уткнули носы обратно в телефоны или, в случае более добросовестных учеников, в тетради. Никто даже не удосужился сказать ему привет. Учительница хмурилась и щурилась, пытаясь расслышать извинения Собакина. Возраст никого не щадит: было большой загадкой, как она вообще принимала устные ответы с таким слухом. Наверное, читала по губам. Потом на лице старушки промелькнуло озарение, мол, «а-а-а, он, поди, извиняется за опоздание!». Она горделиво улыбнулась, довольная своей сообразительностью, сказала Собакину, чтобы он больше не опаздывал и, так и быть, разрешила ему сесть. Собакин поплёлся к парте. — Саш, он идёт сюда, — Антон намекнул Сашуле, что стул пора освобождать. — Ага, вижу, — промурлыкал Сашуля, невинно улыбаясь и подперев голову руками. Похоже, ничего освобождать он не собирался. — А ну вставай, кому говорят, — Тяночкин прошипел, отодвинул стул от парты... Никакого результата это не дало, потому что Сашуля благополучно отодвинулся вместе с ним. Прозрачный тут же предложил: — Пусть Саша сегодня посидит на парте, в чём проблема? — Саша, блин, он не может сидеть на парте! — Почему? К тому моменту живой Саша уже подошёл к ним и остановился рядом, с равнодушным видом наблюдая, как Антон трясёт его стул и возмущённо на него шипит. Заметив живого друга, парнишка запрокинул голову и сбивчиво объяснил вполголоса: — П-прости, Саш, он… подожди, сейчас я с ним разберусь. — Ла-а-адно, если тебе так сильно нравится, чтобы у тебя на парте сидели красивые мальчики, то так тому и быть, — вздохнув, Сашуля сказал это с таким видом, как будто оказывает Антону огромную услугу, и наконец-то встал с Сашиного стула. — Всё, садись, — Антон радостно объявил, указал Сашке на стул в приглашающем жесте и виновато улыбнулся, попутно краснея, потому что задерживать друга было ужасно неловко. Не говоря уже о том, что половина класса следила за его вознёй с непослушным стулом. Только историчке было по барабану: она даже учебник перед своим носом видела с трудом, не говоря уже о том, что происходило в конце класса. Сашка встретился с Антоном взглядами. Не улыбнулся в ответ. Сбросил рюкзак с плеча, оставил рядом с партой. Тяжело опустился на стул. Откинулся на спинку, положил напряжённые руки на парту. Сидел неподвижно. Вблизи Антон смог лучше разглядеть осунувшееся Сашино лицо и его выражение. Точнее, отсутствие выражения. В синюшных мешках под глазами угадывалась усталость, во впалых щеках — тоже. Но больше ничего. Ничего не выражающие глаза поглядывали в окно, ничего не выражающий рот оставался сомкнутым с тех пор, как он извинился перед сыплющейся песком историчкой. Антон находился в недоумении. Он готовился к тому, что Сашка возьмёт реванш и задумает ещё более страшную проделку, чем игры с костром, но пока что живой Собакин больше походил на увядший цветочек, чем на злого гения. И как, спрашивается, это понимать? — Эй, Саш, — Тяночкин взял на себя смелость начать разговор первым. Не сразу беловолосый слегка встрепенулся и глянул на друга с каким-то искусственным, вялым интересом. Его губы дрогнули, криво изогнулись, но так и не приняли форму привычной полуулыбки. — Привет, — он прохрипел. — Что-то случилось? Уголки Сашиных оборванных губ упали вниз. Красноватые глаза, светлые до жути, вперились в Антона, пока сам Собакин размышлял над ответом. Через какое-то время — слишком долгое, чтобы ответить на такой банальный вопрос — он пожал плечами, неуверенно ответил: — Да нет, наверное, — и продолжил смотреть в окно. «Да», «нет», «наверное» — Сашин лаконичный ответ пестрил противоречиями и ничего не объяснял. Сашуля, который уже забрался на Тошину часть парты и радостно махал ногами, попробовал прояснить ситуацию самостоятельно: — А может, героин подорожал, и теперь у Санечки депрессия от этого? Тяночкина вся эта Сашина апатия очень напрягала, так что он был на взводе. Немного сорвался на Сашулю, грозно на него шепча: — Ты можешь минуту без тупых шуточек?! Вдруг правда что-то случилось? Сашенька-приведение не злился на Антошку, только уступчиво улыбнулся и принялся успокаивать, мягко переливаясь: — Ну не злись, лапочка, я просто предложил свою версию. Всё, не волнуйся, не буду шутить, — он замялся, задумался и добавил серьёзнее: — Минуту не буду. Больше не выдержу. — Так вот, эм… — Антон отвернулся от любимого приведения, тщетно постарался вспомнить, на чём он остановился с живым Сашей, и настойчиво уточнил у него: — точно ничего не случилось? Саша упрямо не отвечал. Антон ни за что не мог поверить, чтобы его друга настолько занимал монотонный речитатив исторички, что тот даже не слышал его. — Саш? — А? — Собакин наконец-то отозвался. — Ты это мне? — Да, тебе. — Что ты говорил? Тяночкин поджал губы и, чуть погодя, ответил: — …Спрашивал, что с тобой. Заторможенный Собакин посмотрел в сторону, подумал, дёрнул плечом: — Ничего, не волнуйся. «Почему ты тогда не улыбаешься?», — мысль, простая, как карандаш, проскочила в Тошиной голове, но он её не озвучил. Его остановил то ли отрешённый вид живого Собакина, который подсказывал, что беловолосый опять ни черта не услышит и придётся несколько раз повторять вопрос, то ли слова другого Сашки, прозрачного, который вдруг погладил Тяночкина по голове и ласково подсказал своим хриплым голоском: — Можешь не стараться из него что-то вытягивать. Всё равно не расскажет. Антошка знал, что это так. Просто иногда хотелось верить в лучшее. Стало совсем тоскливо. Брюзжание исторички нагоняло сон и, если вспомнить практическую и грядущие уроки, ещё больше тоски. Даже за окном вид не радовал: не успело солнце выйти из-за горизонта, как собралась дымка, а потом и тучи, и теперь оно пряталось за ними, будто назло, лишая ребят даже такой обыденной радости, как солнечные лучики. Впрочем, мерцающая рука Сашеньки продолжала гладить по волосам. Так что было хоть что-то хорошее. От этой мысли Антон невольно улыбнулся, пока от нечего делать разглядывал надписи на парте: загадочное «Ваня был здесь» и неудавшиеся фюреровы кресты, косые настолько, что догадаться чем они являлись можно было разве что по контексту Второй мировой. — Слышишь, милый, — Сашуля подал голос. — У меня есть идея. — Какая? — прошептал Антон, легонько выводя эмблему фашизма карандашом на полях. Он не был нацистом, просто хотел проверить, неужели это правда так сложно. «Ваня» трижды пытался, и у него так и не вышло нарисовать правильно. — Давай я очень постараюсь не читать твои мысли, и мы всё-таки поиграем в морской бой? Антону нужно было хорошо подумать. Он пришёл к выводу, что Сашино предложение звучит заманчиво. — Ладно, давай, — школьник вернулся к последней странице и продолжил методично вырисовывать клеточки будущего поля боя. Вдруг встрепенулся и спросил: — Погоди, а в морской бой можно втроём? Улыбчивое приведение пожало плечами: — Почему нет? — Саша. Саша, слышишь? — чтобы Саша услышал и убедился, что обращаются именно к нему, пришлось несколько раз толкнуть его в плечо. Саша вздрогнул: — Ась, Тошик? Что? Что такое? — казалось, он дремал с открытыми глазами, а сейчас очнулся. — Мы с Сашей играем в морской бой, хочешь с нами? Для живого Саши это предложение не показалось столь заманчивым. Он в который раз застыл. Потом выдал вымученную улыбку, невесёлый смешок: — Ха-ха. Нет, я… — его глаза нервно забегали по пространству вокруг, пока не упали на Тошин учебник. Собакин быстро схватил его, открыл на случайной странице и добавил: — я пока почитаю. Уткнувшись в книгу, телесный Сашка сжал челюсти и стал прожигать страницы взглядом. Даже не страницы, а просто корешок: Антон ясно видел, что Сашины белёсые глаза не бегают по строчкам или хотя бы по картинкам, а смотрят в одну-единственную точку где-то посередине. — …Какое рвение к учёбе, — призрак усмехнулся и похвалил Сашу. С иронией, конечно. Итак, парни ещё какое-то время понаблюдали за Собакиным, который разглядывал корешок с поразительным упорством. Довольно необычное зрелище. Потом Антон выдохнул и повернулся ко второму Саше: — Ну ладно, давай играть. В ближайшие пять минут половина кораблей Антона была безжалостно разгромлена. Шатен догадался почти сразу, что тут что-то нечисто. Сам Сашуля только вечером признается, что не смог сдержаться: читал мысли Антошки взахлёб. Хотя на уроке, гадёныш, клялся в обратном. И вот, когда у Тяночкина в живых остался только один маленький двухклеточковый корабль, их старушка вспомнила про практическую. Ребята поморщились, разобрали тетради для практических и принялись переписывать в них всё, что хотя бы отдалённо касалось Второй мировой. Живой Собакин тоже переписывал. Правда, только иногда печально поглядывал в учебник, а в основном писал отсебятину. Или просто каракули, время от времени вставляя слова «Вторая», «война», «немцы» и так далее, чтобы отдалённо подходило к теме. Так Антону показалось, когда он поглядывал в тетрадь соседа и проникался сопереживанием к учителям, которым это всё приходится читать. Когда прозвенел звонок с урока, Антошка и Сашуля с опаской наблюдали за рассеянным Собакиным, который нехотя и с видимым усилием встал из-за парты, поднял рюкзак с пола, молча, даже не посмотрев на друга, взял его тетрадь и понёс её вместе со своей к учительскому столу. Выронил одну из тетрадей. Остановился, смерил её таким взглядом, словно хотел притянуть её к себе обратно телепатией. А когда экстрасенсорные способности подвели Санька, он присел и подобрал тетрадку с мученическим вздохом. Поплёлся дальше. Тяночкин и Сашуля переглянулись. Пожали плечами. Ежу понятно, что с их живым прокуренным другом что-то не так, но что именно? Им оставалось только ждать, пока ситуация прояснится. Большая перемена, с одной стороны, давала хоть какой-то отдых от школьной суматохи и возможность поесть, с другой стороны — предвещала неутешительную химию. Ожидание химии и странности живого Саши отбивали у Антона аппетит, и Сашуля тоже в столовую не стремился, поэтому парочка решила отложить обед и провести ближайшие двадцать минут в ненавязчивом наблюдении за таким странным, таким неулыбающимся, таким неразговорчивым Сашкой. С любознательностью учёных, которые изучают доселе невиданный феномен, с осторожностью натуралистов, которые наблюдают за опасным зверем в естественной среде обитания, Сашуля и Антон неспеша шли за живым Собакиным на некотором безопасном отдалении и следили за его поведением. Действительно, зрелище удивительное: даже на перемене этот зверь вёл себя совсем несвойственно своему беловолосому виду. Он всё ещё не разговаривал, и даже если с ним здоровались абсолютно все, кто только попадался в коридоре и на лестнице, в лучшем случае они получали от него едва заметный кивок, в худшем — совсем никакой реакции. И когда он кивал, слегка поворачивая голову, Тяночкин отчётливо видел, что Саша не улыбался. Кроме того, обыкновенно грациозный Собакин чуть не упал на лестнице, один раз впечатался плечом в стену на повороте и неприличное количество раз столкнулся с другими школьниками, спешащими в столовую. Антон и сам нередко проталкивался сквозь толпы в школьный час-пик, или ловил собой скоростных младшеклашек, но для него это давно стало чем-то привычным, он всегда был слегка неуклюжим и недостаточно быстро уворачивался. В отличие от живого Саши. Ну Сашуле подобные проблемы вообще не были знакомы, он пролетал мимо других школьников без особых затруднений и смеялся, если сквозь него кто-то пробегал. Внезапно Собакин остановился. Обернулся. Антон с Сашенькой тоже остановились, застыв за Сашиной спиной на расстоянии вытянутой руки. Антон нервно сглотнул. — Сейчас что, большая перемена? — Саша спросил. Антон кивнул. — Погнали обедать, — Собакин предложил и шагнул обратно, в сторону лестницы. Тяночкин отмахнулся и, наоборот, сделал шаг по направлению к кабинету химии: — Я думал уже дома поесть. Собакин остановился, спрятав руки в карманы, нахмурился, разглядывая Антошку с каким-то тяжёлым чувством в томных глазах. Антон тоже остановился, не спуская глаз с беловолосого. Призрак остановился за его спиной и тоже следил за вторым Сашей с некой опаской. Другие обитатели школы обходили их и провожали странными взглядами. Телесный выдал: — Ну, стряпню тёти Ани любой дурак может поесть, а ты попробуй столовскую. Это челлендж, понимаешь? Неулыбающийся живой Саша, который, вроде как, шутил шутки, выглядел до того необычно, даже несуразно, что вызывал тот ещё когнитивный диссонанс. Антон честно ответил: — Не очень, — он опустил голову и порылся в карманах брюк. — Да я и денег не брал. Пронзительные глаза Собакина вдохновенно распахнулись, а хриплый голос задрожал, когда он понизил его и трепетно спросил мальчика: — Антон, знаешь, зачем нужны друзья? В Тошиной душе что-то ёкнуло. Собакин за его спиной осторожно предложил: — Чтобы было, с кем в канаве валяться? — Зачем? — спросил Антон почти таким же трепетным, упавшим голосом. — Чтобы угощать гадкой столовской едой, — тень улыбки промелькнула на бледном осунувшимся лице Сашки, и он решительно направился к лестнице. — Идём. Они пошли. — Интересно, как быстро наш торчок разорится, если каждый день будет покупать нам еду, — чуть позже прозрачный Саша рассуждал, отдыхая на скамейке и оперев призрачные руки о столик у окна. По традиции влюблённая парочка занимала место и охраняла Сашин пустой рюкзак, пока тот пропихивался сквозь очередь и покупал еду. — Ну, обед не такой дорогой, — Антон вздохнул, разглядывая толпящихся ребят и отчаянно не видя там живого Собакина. Что-то он сегодня совсем не в форме, и Антон начинал бояться, что с добычей еды он может и не справиться. Антон даже на всякий случай опустил глаза, чтобы проверить, не затоптали ли Собакина жаждущие обеда пятиклассники. А ведь они могут. — Ага, но он же по три обеда берёт, — добавил Сашуля, высунул свою призрачную мордашку, поставил Тяночкину на плечо и без особого интереса тоже стал высматривать другого Сашу. — Ох, точно, — Антон припомнил незабываемый вкус гречки, которой по милости живого Саши им пришлось съесть по полторы тарелки, и поёжился. Живой Саша, как оказалось, уже выбрался из очереди и вскоре образовался рядом. На всеобщее удивление, всего с двумя тарелками. Зато какими! Над горячим картофельным пюре поднималось ароматное облако пара, да и котлета рядом выглядела очень даже аппетитно. — Опа, всего две? Походу, Санёк уже разорился, — усмехнулся Сашуля. Не поднимая глаз, живой Собакин поставил на стол тарелки: одну — перед собой, вторую — перед Антоном, сел напротив, потянулся за ложкой и только тогда тихо пожелал: — Приятного, Тош. — …Спасибо, — Антон ответил не сразу, силясь понять, что так расстраивало живого Сашу в котлете, которую тот ковырял с таким несчастным видом. Понять не получилось, так что Тяночкин решил не портить себе аппетит долгими раздумываниями и для начала поесть. Он тоже взялся за ложку и добавил уже бодрее: — И за пюрешку спасибо. Тебе тоже приятного. — И мне приятного, — подметил Сашуля, демонстративно вздыхая. Антошка поднял одну бровь и уставился на прозрачного. — Что? — приведение похлопало ресничками. — Сам не пожелаешь приятного, никто не пожелает, — при этих словах Сашуля вытер воображаемую слёзку с мерцающей щеки и сделал вид, что всхлипывает. — Тебе тоже приятного, Сашуль, — Тяночкин тихонько проворчал. — Ну вот, так бы сразу. Пока Антон неспеша поедал свой обед, который оказался не только на вид, но и на вкус вполне сносным, даже хорошим, прозрачный Сашенька осторожно подбирался к нему ближе и ближе, пока не сел совсем впритык. Тяночкин усердно жевал и настороженно поглядывал на него. Сашуля отвечал ему лёгкой ухмылкой и полупрозрачной дымкой, за которой можно было разглядеть широкое окно и улицу. Наконец, призрак нагнулся к его уху и шепнул: — Слыш, Тош. — М? — Для меня пюрешки Саша не купил, так что я скушаю тебя. Антон не успел протестующе промычать, а Сашуля уже нагнулся ниже, открыл рот в колечках и впился зубами — или губами, Антон до конца не понял — в шею парня. Тошик вздрогнул и чуть не выронил ложку из рук. Стоило ему подумать о том, что Сашенька делает, и он отчётливо ощутил на чувствительной коже щекотку от Сашулиных волос, тонкую остроту его зубов, щекотливую бережность мягких губ, холод призрачного дыхания и даже колечки в губе. Укус за укусом. Ложка в руке забегала по тарелке, сердце забилось с отчаянным рвением, как крылышки у мотылька, а рот Тяночкина невольно ахнул и стремительно забормотал прерывающими шёпотом: — Саш, давай не вот это вот, Саша, давай потом, уже д-дома… — шатен бы, может, сам оттолкнул Сашулю, только вот приведение не так-то легко оттолкнуть. Особенно когда оно делает такие приятные вещи. — Чего? — прозрачный юноша с удивлением отлип от парня. — Я не оставляю следов, не парься, — приобнял Антошку одной рукой за талию и прильнул губами к его шее с ещё большим энтузиазмом. И с языком. Ну правильно, а чем ещё заниматься в полной народу столовке? — Н-не в этом дело, Сашуль, блять, х-хватит, — покрасневший Антон пробормотал, пряча голову в плечи и чуть не сваливаясь с края скамейки. Зачерпнул ложкой побольше пюре и поднёс к изголодавшемуся приведению. — На, ешь лучше это! Не переставая обнимать Тошика, прозрачный отпрянул и смерил пюре в ложке крайне подозрительным взглядом. Потом, кажется, смирился, разочарованно вздохнул, пожал плечами: — Ладно, пюре тоже сойдёт, — и соизволил поесть. Дабы успокоиться и отвлечься на что-то, что не пыталось его прилюдно сожрать, Тяночкин перевёл внимание на живого Сашу. Живой Саша едва ли представлял из себя интересное зрелище. Весь напряжённый, он оставил котлету и теперь просто ковырял ложкой пюре. Смотрел на неё с таким лицом, будто она была причиной всех его бед, и не спешил есть. Антон нервно сглотнул, натянуто улыбнулся и попытался завести разговор: — Эм, ты чего не ешь? Не вкусно? Саша не отвечал. — Собакин, алё, — Антон тыкнул руку беловолосого, — чего не ешь? — А? А… Ага. После такого насыщенного ответа Саша наконец-то начал есть. Стоит ли говорить, что разговор не завёлся. За пару минут до звонка у их столика остановилась Алина с пиццей из буфета. Спросила, как дела у Антона, у которого дела нормально, и уточнила, что с Сашкой, который чуть ли не плакал над этой нечастной тарелкой. Тошик, Алина и прозрачный Саша коротко обговорили эту проблему, словно коллегия врачей, и пришли к выводу, что если живому Саше настолько тяжело есть пюре, то ему нужно перестать себя мучать и вместо него купить, например, пиццу в буфете. Живой Саша обречённо кивнул. Потом прозвенел звонок, Антон отнёс их с Сашей тарелки, потому что боялся доверить ему что-то настолько хрупкое, как столовскую тарелку, и они побежали на урок. — Ну смотри, давай поговорим о плюсах, — Сашуля рассуждал, пока разминался, с важным видом расхаживая по рядам между парт: — Непохоже, чтобы он планировал что-то жуткое. — Угу. — Даже не доказывал, что я ненастоящий. Это же славно. — Угу… — Антон кивал, пока перерисовывал из учебника формулу очередного полимера. Тяжело было не согласиться. Зловещий Саша, планирующий какие-то ужасы и бросающийся в костёр — это, конечно, просто кошмар, и сегодняшний Саша будет всяко лучше. Только вот сегодняшний Саша, не зловещий, а совершенно никакой, тоже заставлял мальчика тревожиться. Беловолосого словно подменили. Единственная его черта, которая осталась неизменой — полное нежелание говорить о своих проблемах. — Тошик, смотри!! Антон вскинул голову и с трудом сдержал смешок. Сашуля подошёл к злобной химичке, которая как раз отчитывала их одноклассника у доски, и поставил ей рожки двумя пальцами. Крикнул парню: — Фоткай, фоткай! — Ты не получишься на фотке, дурак, — Антон шепнул и всё-таки бесшумно посмеялся в кулак, пока с любовью наблюдал за тем, как Сашуля пробует ещё с десяток забавных поз со злой химичкой. Такой милый и потешный — то что нужно, чтобы развеять тяжёлую атмосферу любого химического урока. Собакин рядом тяжело вздохнул. Примерно таким образом прошёл весь школьный день. К последним урокам парни уже не следили за живым Собакиным так тщательно, решив, что угрозы он не представляет никакой — ни для других, ни для себя. По крайней мере, сегодня. Всё могло бы так и закончиться: довольно спокойно, без происшествий. Если бы не перемена перед английским. Троица парней шагала по извилистым школьным коридорам навстречу иностранному языку. Или чему-то подобному. На нормальный урок надеяться не приходилось, ведь англичанка в декрете. Медлительный и спотыкающийся Саша теперь плёлся позади. Антон с Сашулей только иногда оборачивались, чтобы проверить, не опрокинул ли его кто по дороге. В очередной раз Антон обернулся и увидел, что живой Саша, ударившись о стенку, сделал ещё шаг и остановился. Голова опущена, глаза прикованы к углу. Он смотрел на мусорку. — Что там, Саш? — Антон окликнул друга. Он теплил надежду в сердце, что хоть на этот раз тот не полезет копаться в мусоре. — Опять лак как будто, — Саша равнодушно пролепетал, не отрывая глаз от мусорки, и присел. «Всё-таки полез». — Вау, нам прямо везёт! — бестелесного Сашулю мусор тоже интересовал, так что он кинулся к живому Саше, чтобы рассматривать кроющиеся там интересности вместе. — Не стыдно вам по мусоркам копаться?! — Антон вспылил и, недолго думая, пошёл дальше один. — Всё, я пошёл. — Тоша-а, подожди! Ты мне дороже, чем мусор! — прозрачный Саша прокричал Антону вслед и побежал за ним. — Ещё бы, — Антошка процедил сквозь зубы, быстро шагал по коридору и скоро пересёк его, почти не смотря по сторонам и ворча себе под нос что-то про невыносимых Саш, с которыми ему стыдно по школе ходить. Последний шаг, чтобы завернуть за угол, потом ещё один коридорчик и вот он, желанный кабинет английского. Но не тут-то было. Дверь в женский туалет настежь распахнулась и влетела в Антона. С такой силой, что оттуда, казалось, выходила не девочка-школьница, а огромный качок. Бедный Тошик прикусил язык и попятился, чуть не упав. Досталось плечу и даже голове. В дверном проёме застыла ошарашенная Женя. Она выпучила на Тяночкина серые глаза, обрамлённые широкими стрелками, открыла рот с тёмной помадой, но её замешательство длилось всего мгновение, а то и меньше. Она подозрительно заулыбалась, притянула руки к груди и радостно взвизгнула: — О, Антон! Сашуля к тому моменту уже подбежал к Антону, выглянул у него из-за спины и усмехнулся: — О, Женя! Антон попытался поприветствовать девушку в ответ, но прикушенный язык его не слушался, а перед глазами плясали звёздочки. Если его ещё раз ударят дверью, то он начнёт их бояться, честное слово. — Пошли поговорим! — Женя предложила и, не теряя времени, силой затолкала оглушённого Антона в туалет. Не успел Тошка опомниться, как дверь за ним захлопнулась. Звёздочки покинули его кругозор, голова перестала кружиться, хотя ушибленное плечо ещё болело, и вот… он оказался в женском туалете. В нём царил запах табака, вонючих подиков и, в общем и целом, своя атмосфера. На фоне пошарпанных исписанных маркером стен возле малюсенькой открытой форточки стояли две ошарашенные девушки с курилками в руках, изумлённо пялились на Антона и осуждающе выпускали фруктовый пар изо рта. Одну из них, фигуристую блондинку, Антон не знал по имени, но девушка справа была ему знакома — одна из Насть со дня рождения Алины, которую школьник сразу узнал благодаря её красным волосам и рюшам на рубашке. — Когда я советовала с ним поговорить, я не имела в виду… — чуть отойдя от шока, красноволосая указала на Антона тонким пальчиком и закончила, нервно улыбаясь: — прямо тут. Вдруг дверь дальней кабинки открылась, и оттуда выглянула недовольная девочка, тоже известная Антону и тоже именуемая Настей. Её искривившиеся в оскале губы были накрашены слишком криво, на щеках горел неестественный румянец, а зелёные глаза налились яростью, когда она закричала на подругу: — Женя, блять, ты чё творишь? Посрать не даёшь! Вторая девочка в кабинке, незнакомая Антону, кудрявая и краснючая, как помидор, робко выглянула из-за Настиного локтя. По её губам была размазана та же красная помада, что и у Насти. Она дрожала от испуга, но стоило Насте с каре заговорить, и она сразу решительно закивала, поддакивая. Блондинка тем временем курила молча, сложив руки на груди, с трудом сдерживала восторженную улыбку и смотрела на происходящее с огромным интересом, будто впитывала разворачившуюся сцену для того, чтобы как можно скорее пересказать её всей школе. Происходило всё это за считанные секунды, так что Антон не успел ни с кем поздороваться, ни перед кем извиниться и даже выбежать вон из этой задымленной обители девушек, как Женя очутилась перед ним, кокетливо поправила очки и попросила: — Расскажи про Сашеньку. — Про меня? — прозрачный беловолосый за Тошиной спиной поднял бровь и указал на себя. У Антона опять закружилась голова, а коленки стали подкашиваться. Троица девочек стали удивлённо наблюдать за тем, как лицо Антошки кривилось от ужаса, а сам он пятился и начинал заваливаться назад. О каком, чёрт возьми, Сашеньке его просят рассказать. Женя заметила, что Антона они скоро потеряют. Схватила его за плечи, яростно потрясла, приводя в чувства, и стала причитать, чуть ли не обливаясь слезами: — Ну же, бейбик, не заставляй тебя пытать! Расскажи, куда он пропал, что делал, как смог вернуться?! И где он ходит по пятницам?! «А, — думает Антон, — об этом Сашеньке», — и всё становится на свои места. Ну, не прямо всё, потому что Антону точно не место в женском туалете, но всё же. Его голова ещё немного кружится, а прикушенный язык ворочается неохотно, когда он переспрашивает: — Чт… Где… По пятницам? Женя отпустила плечи мальчика (отлично, теперь болели оба плеча), прижала руки к груди, зажмурилась и вся скривилась, всё-таки выдавив из каждого накрашеного глаза по крокодильей слезинке: — В пятницу я проторчала весь вечер в заброшенной больничке с призраками, а он так и не пришёл! Постепенно Антон стал лучше понимать, с какой целью его сюда затащили и о чём спрашивают. Он шагнул назад, махнул головой по направлению к коридору за дверью, где Саша должен был копаться в мусорке, и грозно ответил Жене, не имея ни малейшего желания отмазывать живого Собакина перед его подружкой: — С-сама с ним иди разговаривай, я тут при чём?! Кашина так сильно вздрогнула и отпрянула назад, что аж сережки — винные бутылочки на её ушах подпрыгнули. Вскинула руки, словно хотела защититься от Тошки, и напугано завизжала: — И-и-и!! Нет, не могу говорить с ним в школе! — Почему?! — Антон взмолился. Женя мгновенно изменилась в лице, слегка покраснела, мило улыбнувшись, и поправила очки: — Не тот вайб. — Чего?! Она сжала кулаки, зажмурилась и опять закричала: — Зашквар!!! У Антона зазвенело в ушах. Обе Насти поморщились, а блондинка только беззвучно похихикала и запарила с ещё большим интересом. Потом Женин визг сменился другим приглушённым криком, только с другой стороны: — Эм, пардон, дамы! — послышалось из-за двери. Антон рефлекторно покосился на Сашулю, чтобы проверить, он ли звал дам. Впрочем, лишь по тому, что дамы выжидающе затихли, уже было понятно, что хриплый голосок за дверью принадлежал отнюдь не призраку. — Надеюсь, я ошибаюсь, но мне послышалось, что мой друг тут, так что, кхем, простите за вторжение… Саша проявлял удивительную галантность, заранее объявляя о своём визите в женский туалет и медленно открывая дверь. Шагнув внутрь и поспешно закрыв её за собой, он также предусмотрительно смотрел в пол, видимо, чтобы все дамы успели привести себя в порядок, и только через несколько секунд несмело поднял глаза. Сразу встретился взглядами с напуганным другом и мгновенно расслабился. — Тю, и правда тут, — он удивлённо прошептал, поморгав, а потом отпустил ручку двери, развёл руками, вымученно улыбнулся и сказал без злобы в голосе, но с сочувствием и даже некоторым отчаянием: — Что, Тоша, забыл, что ты не девочка? — Нет, я!.. Да это Женя всё, то есть… — Антон вертел головой, смотря то на Женю, то на Собакина, и метался между вариантами, потому что честно не знал, что стыднее: сказать, что перепутал двери туалетов, или признать, что Женя в который раз силой затащила его в место, где ему совершенно не хотелось быть, так ещё и запрещалось любыми законами морали. Неожиданно Сашенька решил взять удар на себя. Он скорчил виноватый вид и громко заявил: — Признаюсь, это я виноват. Я вселился в Женю и затащил Тошеньку сюда, чтобы увидеть, каков туалет у девочек! Антон хотел спросить у Сашули, дебил ли он. Блондинка задумчиво разглядывала точку, в которую возмущённый Антон пялился, хлопала длинными ресничками и думала, нужно ли будет включать эту странную деталь в эту и так довольно странную историю, когда будет пересказывать её подружкам. Впрочем, остальным было не до Антона. Особенно — Жене и живому Саше. Последний перевёл взгляд на черноволосую, немного подумал и выдал: — О, так тебя Женя зовут? Она тут же смутилась и громко ответила, вытянувшись в струнку: — А тебя Саша! Саша тоже испугался. Отпрянул у двери и побледнел: — Ты откуда узнала? Наблюдая за тем, как Сашино осунувшиеся лицо окрашивается неподдельным ужасом, Тяночкин тихонько пояснил: — Я сказал... Женя перебила его: — Я ясновидящая, — она снова звучала кокетливо, робко смотрела на Собакина из-под кривой чёлки и поправляла очки. Способность Жени мгновенно меняться одновременно очаровывала и пугала. — А, фух, точно, — Сашка выдохнул и тоже успокоился. Повисла короткая пауза, во время которой все с замиранием сердца ждали, что будет дальше. Женя снова стала меняться, только не так молниеносно. Улыбка медленно сползла с её лица. Голова стала опускаться. Она отвела глаза в сторону, сцепила пальцы у груди, поджала губы. И, разбивая звенящую тишину, призналась: — Я когда узнала твоё имя, тоже стала тебя искать. Собакин выглядел сражённым наповал. — Правда? — Да, — она кивнула и, видя на Сашином лице непонимание, добавила шёпотом с кривой ухмылкой: — На кладбище, конечно. — А-а, ха-ха… — Сашка заулыбался и печально посмеялся, когда всё понял. Остальные присутствующие, конечно, не поняли ничего. Всё ещё прижимая руки к себе и грустно хмуря брови, Женя пристально посмотрела на Сашу, который скрывался в тени у стены. Она проговорила тихо, таинственно и слегка неуверенно. То ли обвиняя Сашу в этом, то ли спрашивая у него, действительно ли это было так: — Но ты вернулся. Собакин виновато улыбнулся: — Тип того. — И не убился? — голос Жени дрогнул. Она опять отвернулась, и Антону показалось, скорее всего, просто показалось, что в уголках её глаз заблестели настоящие слёзы. — Ты врал. Собакин открыл улыбчивый рот, но передумал шутить. Нахмурился. Ответил необычайно серьёзно для Собакина: — Не врал. В мокрых глаза Жени блеснула надежда: — Значит, воскрес? Морщинки на Сашином лице разгладились. Он склонил голову, расслабленно улыбнувшись, и пожал плечами: — Тип того. Женя мученически скривила рот и забормотала: — Нет. Ты стал призраком и живёшь в заброшенной больничке на втором этаже, как и обещал. С удовольствием растягивая слова, Собакин опять развёл руками и стал объяснять: — Ну-у, планы немного изменились, и я воскрес. Настя с каре, выглядывающая из кабинки, переглянулась с кудрявой подружкой и покрутила пальцем у виска. Красноволосая очень многозначительно округлила карие глаза и отвела их в сторону. Сашуля рассмеялся. Антон чувствовал, как из ушей вот-вот повалит дым, пока его мозг пытался обработать шедевральный диалог Саши и Жени. И только блондинка выглядела довольной. Пока происходило что-то интересное, её всё устраивало. Женя не обращала никакого внимания на странные взгляды ребят. Плотно сомкнув винные губы, она смотрела только на телесного, вернувшегося, воскресшего Собакина, который виновато улыбался ей. И колебалась. Собакин сделал шаг вперёд. — Если не веришь, можешь меня потрогать, — он неуверенно предложил и медленно зашагал к Жене, с таким трепетом, как будто любое неосторожное движение могло заставить девушку сбежать. Антон и Сашуля прижались спинами к стенке напротив кабинок, очищая беловолосому путь к Жене. — Я не привидение, в отличие от некоторых. Ха-ха-ха… — Саша добавил, мучительно рассмеялся и протянул Жене свою тонкую руку. Каждый затаил дыхание, благоговейная тишина зазвенела с новой силой. Антон со страхом застыл, наблюдая, как краешек Сашиной кофты неумолимо тянется по его белой руке и, о боже, вот-вот покажет краешек бинтов. Одна из Жениных рук дрогнула, потянулась к Собакину. — Девочки, есть прокладка у кого? — донеслось из кабинки напротив. Все вздрогнули. Женя и Собакин так и не коснулись друг друга. Загадочная атмосфера, вся дрожащая сакральность в миг развеялась, уступая место вони от одноразок, прокладкам и остальной школьной суете. Несмотря на большое количество девочек, можно даже сказать, критическое количество для не такого уж большого туалета, первым отозвался именно Собакин: — Щас посмотрю, — он пробормотал и с растерянным видом покопался по карманам. В каждом из них, что в кофте, что в джинсах, что-то подозрительно шуршало — карманы явно были полными. Наконец он вынул из заднего горсть скомканных чеков. Вытряс из них что-то маленькое, что Антон даже не признал вначале, пока Собакин не уведомил девушку в кабинке грустным тоном: — Не-а, только тампон. Та протяжно вздохнула, немного подумала и всё-таки высунула руку из-под двери кабинки: — Ладно, давай сюда. Саша послушно присел и передал девушке тампон, попутно извиняясь и обещая, что впредь будет носить с собой прокладки тоже. После всего увиденного и услышанного, у Антона был только один вопрос. — Саш, — он спросил гробовым голосом. — Откуда у тебя тампон? Саша поднялся с корточек, обернулся и улыбнулся Тошке: — Ну, мало ли. Женя хотела что-то сказать, но её перебили. Сначала это был отдалённый стук каблуков. Потом близкий. На данном этапе каждый, кто не первый год проучился в этой школе, уже знал, чьи каблуки его издают — второй такой марширующей походки, да ещё и в сочетании с такими каблуками просто не найти. И ещё до того, как дверь распахнулась, обладательница каблуков начала звонко кричать: — Кто шумит в туалете?! Таким образом на пороге появилась гроза всея школы — завуч по воспитательной работе. Низенькая и миниатюрная женщина с чёрными волнистыми волосами, комплекция которой не должна вас обманывать. В её тёмных глазах всегда мечется грозный огонь, язык острый, как бритва, а боятся её все — вообще все, даже учителя. Даже химичка. Имя этой строгой женщины было чем-то страшным и неведомым, и звучало разве что дрожащим шёпотом, по типу имени Волан-де-Морта. Тяночкин вообще не знал, как её зовут, и не хотел знать. И не хотел, чтобы ему пришлось столкнуться с ней лицом к лицу. В женском туалете. Он нервно сглотнул и мысленно попрощался со всеми, кого любил. Девочки среагировали чётко, как спецназ. Настя с каре захлопнула дверь кабинки, а внутри что-то стукнуло — похоже, это кудрявая ловко запрыгнула с ногами на сиденье унитаза, потому что теперь снаружи было видно только одну пару ног. Блондинка ойкнула и молниеносно запихнула курилку в декольте — той словно и не было. Красноволосая же одним изящным движением перехватила ашку поудобнее и спрятала в длинный, свободный рукав. Но есть одно но: Настя не успела выдохнуть. Девочка в кабинке демонстративно зашуршала упаковкой тампона, а парни… Парни были парнями в женском туалете. Вместе с Женей они застыли и просто ждали своей участи. Из-за спины завуча выглянула тройка голов. Пучеглазые пятиклассницы сопровождали завуча и, затаив дыхание, ждали развязки — словно средневековые зевалы, которые пришли на казнь. Можно предположить, что именно они призвали сюда ту, которую нельзя называть. Хотели, ишь, тоже пописать, но испугались кучки взрослых голдящих девочек, парочки парней и клубов дыма, и решили нажаловаться. Как так можно вообще? Впрочем, в тот момент ребятам было не до пятиклассниц. Завуч застыла с прямой спиной и расправленными плечами, сжав кулаки и челюсть. Кипящее возмущение в её глазах, с которым она смотрела на Антона с Сашами, больше походило на ненависть, причём личного характера. У Тяночкина задрожали коленки. Завуч с силой выдохнула через нос, словно бык, готовящийся напасть, задрала подбородок и медленно обвела взглядом каждого, кто не успел спрятаться в кабинке. Она говорила отчётливо, выразительно и при желании могла бы стать хорошим диктором: — Что в женском туалете делают эти мальчики? Тошик не мог ответить. Он и сам задавался таким вопросом. — Называйте ваши фамилии и классы. Сейчас же. В голосе завуча звучала открытая угроза. Антон забыл, как его зовут. — Т… Т- — инстинкт самосохранения, подсказывающий имя не называть, отчаянно боролся внутри Антона с таким же природным желанием подчиниться. Ничего разборчивого из этой борьбы не вышло, только буква «Т». — Вообще-то, — Собакин сделал шаг вперёд, так и не дав Антону окончательно вспомнить свою фамилию, — Вы не имеете права меня отсюда выгонять! Все, мягко говоря, удивились. Даже ябеды-пятиклассницы, будь они прокляты, пооткрывали рты. Настя с одноразкой в рукаве покраснела и покашляла, не открывая рта. Антон покосился на живого Собакина, гордо выступившего вперёд, в немом крике. Он знал, что его беловолосый друг — самоубийца. Но не настолько же! Завуч по воспитательной работе не шелохнулась. Её челюсти сжались ещё крепче, губы дрогнули. А потом поползли вверх. Кровожадная, самодовольная ухмылка. Нехороший знак. Лучше бы она не улыбалась. — Не имею права? Почему же? — она спросила. Собакин ощетинился, свёл тонкие брови к переносице и яростно выпалил: — Откуда Вам знать, может, я идентифицирую себя, как девочка! Не успели присутствующие опомниться после такого заявления, а Женя уже подхватила Сашину волну и тоже сделала каминг-аут: — Да-да, а я вообще гендерфлюид-вертолёт! Тишина, последовавшая после этого — громче любого крика. Завуч едва заметно поморщилась и оцепенела. Побледнела. А потом покраснела. В её глазах загорелось что-то страшное, а зубы сжались с такой силой, что не было понятно, как они ещё не превратились в крошку. Наверное, у неё было много кальция в рационе. Она процедила упавшим голосом: — Я услышала вас, — потом перевела глаза на Антона, у которого сердце тут же пропустило удар. — Так, а с тобой что? Сашуля тут же вступился: — С Тошей всё нормально, хороший мальчик. Заверения привидения нисколечко не подействовали на женщину. Её глаза превратились в две узкие щёлочки: — Ты себя тоже кем-то идентифицируешь? — последнее слово она проговорила чётко, но с трудом, как будто брезговала даже произносить его. — А, этот? — живой Собакин указал большим пальцем через плечо на друга. — Не, мы его силой сюда затолкали. Женя стала перебирать пальцами и закивала, застенчиво улыбаясь: — Да-а, чтобы идентифицировался с нами. Вопросы к Антону отпали. Побледневшая завуч посмотрела куда-то за Антона и спросила: — А вы что тут забыли? Тошик обернулся к девочкам у окна. Блондинка выглядела слегка напугано, но в остальном держалась хорошо, невинно таращилась на завуча и деликатно отмалчивалась. Потом поняла, что говорить придётся ей, и пролепетала: — А мы ждём, когда освободится туалет. Кабинки заняты. Настя рядом кивнула. Она посинела. На этом процесс сбора информации закончился, и завуч начала раздавать указания: — Ты и ты, — она указала пальцем, который оканчивался острым, как бритва, ногтём, на Женю и Сашу: — Сейчас же к директору. Остальные идут в класс. Блондинка, наверное, очень хотела докурить, поэтому пискнула: — Но мне нужно… Завучу по воспитательной работе было откровенно плевать, нужно кому-то опустошить свой мочевой пузырь перед уроком или нет, если она решила по-другому: — Я. Сказала. В класс. Делать нечего: школьники и привидение высыпались из туалета. Первой вышла сама завуч и, дождавшись, пока за ней появятся Женя с Сашей, молча повела их к директору. Она грозно маршировала, отбивала каблуками такт и постоянно оглядывалась, чтобы контролировать каждый их шаг. Блондинка и посиневшая красноволосая тоже вывалились из туалета и пошли по своим делам. Блондинка засеменила по коридору бодро, Настя — кое-как, ковыляя, хватаясь за стены рядом и мучительно кашляя. Антон и Сашуля остановились в паре шагов от двери, чтобы перевести дух. Антошка навалился на стену спиной, постепенно приходил в себя и ошарашено смотрел Саше вслед. Слово почувствовав его взгляд, живой Собакин обернулся, улыбнулся Антону — впервые за сегодня действительно улыбнулся — помахал ему и, когда завуч на него прикрикнула, побрёл за ней дальше. Саша долго не появлялся. Трудовик, который вряд ли мог связать и пары слов на английском, был на замене, и не придумал ничего лучше, как сказать ребятам переводить какие-нибудь тексты с учебника и самому уткнуться в телефон. В общем, вокруг стоял гул разговоров, на которые учитель внимания не обращал, а скоро и сам стал болтать с кем-то с первых парт. В такой расслабленной атмосфере ждать Собакина было особенно утомительно и невыносимо. Антон нервно стучал ногой по полу и представлял, что же будет делать Собакин-человек, если его исключат, а Собакин-приведение всячески его успокаивал («Ну сам подумай, Тошенька, зачем наркоману школа?»), когда на пороге появился Саша. Тошина нога в миг остановилась, и весь он напрягся, вглядываясь в Собакина. Собакин выглядел нормально. Ну, то есть не хуже, чем раньше этим днём. — Извините, можно зайти? — Да-да, заходи, — отмахнулся трудовик. Собакин поплёлся к месту и плюхнулся на стул рядом с Антошкой. Последний нагнулся к нему и сбивчиво спросил: — Н-ну что? Тебя исключат? Живой Саша усмехнулся и покачал головой. — Не-а. — Фух, — Антошка выдохнул. — А что с тобой делали? — Разговаривали. — И что сказали? — Что ещё раз назову себя девочкой, и меня отправят в психдиспансер на принудительное лечение. Сашенька, который витал рядом и до сих пор молчал, почесал подбородок и задумчиво протянул: — Ну, ему будет полезно. Антон поморщился. — Что? — спросил Собакин. — …Саша говорит, тебе будет полезно, — Антон ответил нехотя. — Хах, — Собакин усмехнулся, кивая. — Бывает. Парни продолжили тухнуть на уроке молча. Антон перебирал в голове всю сцену, произошедшую в туалете. Первыми в памяти всплывали моменты, когда Кашина кричала "зашквар" и другие стандартные для Жени вещи. Когда пускала слёзы. И задавала вопросы. Очень странные вопросы. — Саш, — Антон заблагорвемеено тыкнул живого Собакина и спросил, чтобы хоть что-то для себя прояснить: — вот ты почему не пришёл к Жене в пятницу? Настоящий вопрос, который Антона волновал, был скорее "и почему потом меня запихивают в женский туалет, чтобы я за тебя оправдывался?!", но начал он немного издалека. — А, ха-ха, ну... — Собакин замялся, слегка подумал и ответил прямо: — работал. Сказав это, он с опаской и тревожной улыбкой уставился на друга, наблюдая, что же тот ответит. Сашуля и Антон долго смотрели на Собакина, ничего не говоря. — У тебя есть... работа? — Тяночкин уточнил. — Ага. Очередное гробовое молчание нарушил Сашуля. Он подскочил к Антоше, потрепал его по волосам и весело затараторил: — Ну вот, Тоша, видишь? Я же говорил, что кладменами берут и без образования. А ты переживал! Почему-то Антона это не развеселило. — Ты же... ты... — его рот вдруг пересох, и он сделал большое усилие, чтобы договорить: — делаешь... что-то... незаконное? — Ну-у-у, скажем так, — живой Сашка откинулся на спинку стула, закатил глаза и покачался взад-вперёд, усердно подбирая слова: — трудовой книжки, у меня, конечно, нету... Перед глазами Тяночкина уже был не живой Сашка, лениво рассматривающий потолок класса и качающийся на стуле, а ночь, красно-синие сигналы полицейских машин, лесополоса, взмыленный и оборванный Собакин-закладчик, который не успевает скинуть "вес", засада, наручники... — Саша, тебя же... — Антошка шепчет, пока краски воображаемой картинки сгущаются, хотя кажется, что гуще просто некуда. — Юрий Алексеевич т-тебя не отмажет, тебя же... Прозрачный Саша прекратил валять дурака, гуляя по классу, или что он вообще там делал. Он подошёл к Антоше, настойчиво погладил его по плечам и защебетал ему на ухо: — Ну-ну. Тш-ш, Тошенька, милый, мы сейчас в классе, никто никого не вяжет, всё в порядке... — он положил свою невесомую голову на Тошино подрагивающее плечо и обнял мальчика. Живой Собакин тоже понял, что Тошку пора спасать, замахал руками и стал быстро объясняться: — Нет, Тош, подожди, ты не так понял! Я... я делаю там всякую всячину, но домашними животными и аксессуарами для чтения вообще не занимаюсь! — К-какие животные, какое ч-чтение?! — Ну, Тош... — Собакин прикусил губу, расстроенный, что его не понимают, замялся. А потом нагнулся близко-близко к Антону и хрипло зашептал ему на ухо: — Котики не продаю, закладки не разношу, — отстранился, донельзя серьёзный, рассмотрел лицо Тяночкина в поисках грамма понимания и уточнил: — Понял? Антон вроде бы и понял, но идея, что Сашина работа может не быть связана с наркотиками — звучала абсурдно. Он немного поразмыслил и спросил: — Получается, готовишь их?.. Сашка схватился за волосы. — Да нет же! Нет, Антон, послушай, я те серьёзно говорю. Моя работа... иного рода. Она о другом. Я там... Короче... — он выдохнул, опустил плечи и сложил руки на груди. Отвёл глаза. — Можешь не верить, но я говорю правду. — Я... — Антон замялся и задумался, верить или нет. Сердце говорило одно. Сашуля у плеча и разум — другое. Так и не решив окончательно, он понизил голос: — Я понял, Саш. Саша опустил голову и смиренно кивнул, методично покачиваясь на скрипучем стуле и ковыряя краешек парты. Что касается истории с женским туалетом, то Антон искренне считал, что его пронесло. Но понял, что ошибался, когда за дверью раздался стук тех самых каблуков, а потом дверь открылась и в класс вошла она. Та, которую нельзя называть. Расслабленные ребята мигом затихли и, чуть погодя, повскакивали на ноги. Даже учитель перепугался, чуть не выронил мобильник и вскочил. — З-здравствуйте, Элеонорда Гервасиевна! — этот учитель, пожалуй, был единственным в школе, кто запомнил её имя правильно. Она не поздоровалась в ответ. Вошла, медленно прошлась вдоль доски со сложенными за спиной руками, хищно оглянула ряды и остановилась по центру. Взгляд застыл на Тяночкине. Саши рядом напряглись. Она обернулась к горе-трудовику и уточнила: — Как зовут мальчика на последней парте в центральном ряду, который сидит с Александром? — А? А… Э… — мужчина стал листать журнал. — Антон Тяночкин, — слабый голос Тяночкина пронёсся по классу и заставил всех уставиться на него. — Хорошо. Я заберу Антона Тяночкина на несколько минут, — она поманила Антона рукой и неспешно вышла за дверь. — Пожалуйста, забирайте, — учитель заулыбался и аж похорошел от осознания, что завуч пришла не по его душу. Уселся обратно, с облегчением выдыхая, и достал телефон. У Тошки перед глазами промелькнула вся его скучная, короткая жизнь. Он поднялся и пошёл к двери, проводимый взглядами одноклассников, не чувствуя ног. — Тош, не бойся её, всё будет хорошо, — один из Саш горячо шепнул ему в след. — Да, Тош, не парься, я иду с тобой, — второй Саша это подтвердил, гордо вышагивая рядом с Антоном. Трое: завуч, Тошик и Сашуля — оказались в пустом коридоре. Сашуля поглаживал Тяночкина по спине. Завуч строго смотрела на Тошика, подбирая слова. Тошик смотрел в ответ и старался дышать. Пока что получалось. — Антон, — наконец, она начала с неожиданно незлым, милостивым тоном: — я вижу, что ты хороший мальчик. — Ну вот, а я что говорил! — Сашуля засветился от радости. — С-спасибо, — Антон потупил глаза. — Не огрызаешься. Одет прилично, как мужчина, — она продолжала, вроде как, довольная, но потом брезгливо поморщилась и вдруг провела рукой по Тошиным волосам: — Волосы, конечно, надо подстричь… Похоже, она посягнула на святое. Сашенька, который только что улыбался и успокаивал Тошика, неожиданно взорвался и закричал: — Эй, овца, какое подстричь?! Антону так идёт! Ты свою волосню видела? Сама подстригайся! И не трогай его!!! Пошла ты знаешь куда?! Ты, блядь-! Антону было тяжело расслышать слова завуча, пока Сашуля орал и проклинал её всеми возможными и невозможными ругательствами, когда она продолжила: — Впрочем, я позвала тебя не для этого. Я принесла для тебя кое-что. — Кое-что для меня? — Антон переспросил, потому что правда не был уверен, что услышал правильно. Покровительственная улыбка женщины должна была означать, что Антон не ошибся. — Вот, держи, — она гордо протянула Антону книгу. — С-спасибо, — Антошка мельком бросил взгляд на обложку и даже не успел прочитать название. Снова уставился на завуч, которая указывала: — Внимательно прочитай её, а потом верни в школьную библиотеку. Там есть ещё несколько таких. Скажи своим друзьям, чтобы они тоже взяли их и прочли. — Х-хорошо, — Антошка закивал, — спасибо. — Пожалуйста, — она улыбнулась на прощание и неспешно помаршировала по коридору. К тому моменту у Сашули закончились нецензурные ругательства, и он включил творческое мышление, крича ей в след: — ДА ЧТОБ У ТЕБЯ СИСЬКА ВЫСОХЛА!! ИДИ ЁЖИКОВ ПАСИ! Когда стук её каблуков стал утихать, а сердце Тяночкина перестало биться, как сумасшедшее, он сделал глубокий вдох-выдох и наконец-то посмотрел, что за книгу ему вручили. Заголовок говорил сам за себя. «Как не поддаться гей-пропаганде». После школы, пока никто не видел, Антон юркнул в библиотеку, бросил это исчадие типографии на первый попавшийся стол, выбежал оттуда и по пути к выходу зашёл в туалет, чтобы хорошенько вымыть руки.