Пластик

Антону перестали сниться кошмары. Сновидения стали больше походить на странные, слипшиеся, спутанные коллажи. Их составляли случайные лица, бессмысленный лепет и мрачные картинки. Уже не так страшно, чтобы вскакивать посреди ночи и истошно кричать, но всё-таки до жути неприятно. После таких противных снов Антоша и сам чувствовал себя противным, насквозь пропитанным чем-то гадким. Он сидел на кровати глубокой ночью, пытался распробовать неприятный привкус во рту и припоминал, что ему приснилось в этот раз. Тяночкин точно видел двух Саш, реку, сносящую город, велосипед. Вроде, ничего такого, но осадочек остался. Ещё, кажется, Сашина мама ругала Антона за что-то… — Что делаешь, Тошик? Полуночничаешь? Сашуля растянулся рядом и терпеливо наблюдал за Антоном. Беззаботно болтал одной ногой, закинутой на другую. Подложил руки под голову, расставив локти в разные стороны. Тошина кровать была, конечно, вместительной, но не до такой же степени. Антоша безразлично пожал плечами: — Типа того. Выждав паузу, Собакин мудро посоветовал: — Шёл бы ты спать. Антон покачал головой: — Не могу, — слегка подумав, добавил: — Не хочу. Мне опять хуйня приснится. — Хм, понятно. Давай тогда свет включим и чем-то займёмся, а то грустно как-то и вообще, минус вайб. Антоша закрыл глаза и прикинул, есть ли у него силы на то, чтобы чем-то заниматься. Вообще-то, нет, но после всех этих странных снов он всё равно не почувствует себя отдохнувшим, так что, в принципе, пофиг. Он открыл глаза и кивнул, нехотя выбираясь из кровати: — Давай. Пока Антоша находил тапки и шаркал к выключателю, Сашенька сел на кровати скрестив ноги и пожаловался: — Знаешь, мы могли бы устроить целовашки, поиграть в компуктер или что-то посмотреть, но всё это уже порядком надоело, да? — Ага. — А давай займёмся тем, что ты всегда откладывал? Щёлкнув выключателем и потерев глаза, непривыкшие к свету люстры, Антон обернулся к Саше с недоверием. «К врачу пойдём, что ли?». Саша усмехнулся: — Не-е-ет, глупышка. Переберём барахло под твоей кроватью! Там наверняка интересного много. Может, ещё аскорбинки найдём? — Ох, дались вам эти аскорбинки, — Антон пробурчал. Но перебирать барахло под кроватью звучало, как довольно безобидное и, может быть, даже умиротворяющее занятие, так что он опустился на коврик, соглашаясь: — Хорошо, давай, только надо не сильно шуметь, а то родители... — ААА! Антон перепугался Сашиного крика и стал истерически на него шипеть: — Тш-ш!! — он застыл, когда припомнил, что Сашины крики не разбудят родителей, и раздражённо закатил глаза: — А, точно. Собакин залился смехом, и Антошка, когда хорошенько стукнул Сашку в его прозрачное плечо, тоже повеселел. Потом Антон не без труда выволок из-под кровати подобие полки, куда складировалось что-то, что никак по-другому не назвать, кроме как барахла: старые игрушки, которые было некому отдать и жалко выбросить, пазлы, настолки, коллекция карточек и вкладышей из жвачек, связка ленточек, коробочка с пуговицами и ещё много разной ерунды. Чем-то действительно интересным там и не пахло — пахло только пылью, от которой Антон периодически чихал — но всяко лучше, чем сидеть на кровати и депрессивно смотреть в темноту. И затерянную аскорбинку они тоже нашли. Ну, собственно, так они и сидели, перебирая все эти штуки. Чуть позже подключилась Гречка. А потом телефон Антоши зазвонил. И это могло разбудить родителей. Антон вскочил с коврика: — Бля-я-ять, кто звонит в три часа ночи?! Призрак вздохнул и протянул, пытаясь играть с Гречкой ленточкой: — Я догадываюсь… Конечно, это был Саша. — Привет, Антоша! Как дела? Беловолосый звучал на удивление радостным и почему-то запыхавшимся. Впрочем, Антон не ответил на Сашины вопросы. Он вообще не сбросил звонок только по одной причине — чтобы (вполголоса) наорать на Сашу: — Пенис ты, блять, щучий, нахуя ты звонишь мне в три часа ночи?! Сам собой разумеющийся ответ не заставил себя ждать: — По приколу. — Ебанат ты, Саша, и приколы у тебя такие же! А то что мы спать пытаемся, тебя не волнует? Живой Собакин озадачен Тошиным недовольством, он спокойно возражает: — Но ты не спишь. Антошка прикусил язык. В спор вмешался Сашуля: — Скажи, что спал. Он же не проверит никак. «Точно!» — Антоша закивал, наполненный уверенности, и продолжил возмущаться в трубку: — Так я, может, спал! В голосе живого Саши слышалась издевательская ухмылка: — С включённым светом? Кто тут ещё ебанат, Тоша… Антон застыл. Переглянулся со своим Сашей. — Ты чё… — Хуй через плечо, — деловито отвечал Сашка по ту сторону трубки. — Не выёбывайся и выйди в подъезд, прикол покажу! Антошка поспешно поднялся на ватные ноги и бросился к окну. Там он увидел не Сашу, а только край его зелёной парки и белую макушку, мелькнувшие за углом. — Т-ты чё делаешь у меня под окнами? — Ничего, — когда Собакин замолчал, из динамика доносился только скрип шагов. А через несколько секунд он пояснил: — Я же не под окнами, а у подъезда уже. — Ты чё делаешь у моего подъезда в три часа ночи?! — Тебя жду. Ты выйдешь? К этому моменту Антошка уже достаточно прифигел, чтобы потерять способность придумывать колкие ответы, и молча обернулся к Сашуле с мольбой в глазах и надежде, что прозрачный бойфренд что-нибудь подскажет. Тот лениво потянулся, нехотя отвлекаясь от Гречи, и стал рассуждать: — Ничё тот факт, что щас комендатский час? Повяжут вас обоих, и будет у вас веселая ночка. А я буду дальше с Гречей играть. Антон тоже хотел играть с Гречей, а не просиживать остаток ночи в обезьяннике. Он закивал и начал доносить эту мысль до Сашки на том конце провода: — Никуда я не пойду, комендантский час сейчас, и в-вообще- Факт существования комендантского часа Санька не впечатлил, и он перебил Антошу, предупреждая: — Я буду звонить, пока не выйдешь. Антон от такой угрозы ещё больше офигел. Но прозрачный Саша сразу подсказал, как это контрить, и Тяночкин подхватил: — А я мобилу отключу. Живой Саша слегка подумал и выдал: — Тогда тёте Ане позвоню, чтобы она тебя подгоняла. Антон покосился на Сашулю, но тот лишь развёл руками. Как контрить такое — не знал даже он. — Пиздец… Голос телесного Саши сменился на более слабый, более жалостливый, когда он просил: — Ну Тош, ну я же просто прикол хочу показать. Ну выйди, чего тебе стоит, — и, когда Антон начал чувствовать, что его крепость даёт трещину, Саша прошептал в трубку особенно грустно: — Пожа-а-алуйста. Антоша вздохнул: — Заебал ты меня конкретно, Сашка… — Одевайся теплее, сладкий, тут холодно. — Сейчас спущусь. — …Пиздец, как обычно, — прозрачный Сашка подытожил и потрепал Гречкин бок. Антон достал у неё изо рта ленточку, спрятал их подальше в шкаф, чтобы любимица не наелась их, и, что ж поделать, начал собираться. Никогда в жизни Тяночкин не открывал и не запирал входную дверь так тихо и так долго. Он вслушивался в батин храп, и, как только тот затихал или прерывался, то Антон застывал в приоткрытой двери, выжидая, пока батя вернётся в глубокий сон, а Сашуля помогал, напевая Сергею колыбельные своим тягучим голоском. В конце концов им удалось затолкать рвущуюся на волю Гречку обратно в прихожую, а самим — выбраться из квартиры незамеченными. Лифт тронулся с неохотой. Стал по-издевательски медленно опускать парня и приведение. Те крепко сцепили руки и терпеливо ждали первого этажа. Оставалось надеться, что телесный Саша запасся терпением и не станет звонить тёте Ане. Антоша нарушил скрипящую тишину лифта: — У тебя есть идеи, что за прикол он хочет показать? Приведение отрицательно помотало головой: — Не-а. Но если прикол окажется взрывоопасным, то мы сразу вернёмся домой, уговор? — Уговор. Лампочка внутри подъезда, как всегда, перегорела (или её просто выкрутил какой-нибудь больной любитель ворованных лампочек), и для непривыкшего к ночным вылазкам Тяночкина обстановка могла выглядеть весьма зловеще, если бы не Сашуля рядом с его мягким, утешительным светом. Хорошо, что его свечение не подвластно ни подъездным вандалам, ни злостным комунальщикам, и, в отличие от украденной лампочки, может радовать Антона всегда и повсюду. Большая железная дверь, разделяющая их с живым Сашей, издала тонкий писк. Морозный воздух декабрьской ночи обжёг Тошины щёки и лёгкие, когда он шагнул на крыльцо. Одинокая фигура Собакина стояла неподалёку, повёрнутая к ним с Сашулей спиной. Волосы на непокрытой голове и низ не застёгнутой парки, наверняка слишком лёгкой для такой холодной ночи, трепал назойливый ветер. Стоило тяжёлой двери открыться, и телесный Саша круто развернулся на пятках. Завидев парней, ой, то есть, завидев Антошу, он торжественно вскинул руки — в одной из них красовалась стеклянная бутылка — и нетвёрдой походкой зашагал Тяночкину навстречу: — О-о-о, какие люди! Вышел наконец-таки? А я уж думал, — Саша икнул, — дяде Серёже звякнуть, чтобы подогнал тебя, ха-ха! — несмотря на очередные угрозы, голос Собакина был полон радости, а улыбка от уха до уха говорила сама за себя. Оказавшись на крыльце, Тяночкин встал как вкопанный, и, пока железная дверь за ним неспешно закрывалась, с приоткрытым ртом рассматривал Собакина. Живой Саша выглядел… необычно. Сашуля встал рядом с Тяночкиным и почесал призрачный затылок: — Я не пойму, сегодня праздник какой-то, что ли? Живой Саша, и правда, выглядел празднично. Он весь горел, словно новогодняя ёлка, какой-то глуповатой, приторной радостью. Покачивался, но был неожиданно опрятным, как будто его наконец-то помыли и хоть немного причесали. И, что самое странное, с его лица спала болезненная бледность — наоборот, он даже раскраснелся. Красный, как кофта на нём. Антоша в недоумении уставился на неё, алеющую из-за распахнутой куртки. По новой вещи видно, что она новая — особенно на контрасте с полуживой футболкой и парой-тройкой других затасканных вещей, на которые богат Сашин гардероб. А ниже — джинсы без дырок. И блестящую цепочку, игриво позвякивающую при каждом Сашином шаге, Антон тоже не узнаёт. Хвала небесам, хотя бы разваливающиеся берцы и парка — те же, иначе разодетого Собакина, тощего и высокого, можно было бы спутать с манекеном на витрине. Когда он говорил, изо рта с колечками так и валил пар: — Антоша-а, ты прям пожираешь меня глазами! Хи-хи. Что, красивый я сегодня, да? Это ты цвет выбирал, так что благодаря тебе, — Собакин кокетливо подмигнул и блеснул зубами в хищной улыбочке, покрутился перед Антоном, красуясь. — Ты… ты чего это?.. — глаза Тяночкина бегали по Собакину, но не знали, за что первым зацепиться. — А это у меня, точнее, у нас на работе, э-э… — пока Саша задумывался, он опасно накренился, чуть не завалившись на бок, но сделал над собой усилие, опять икнул и встал прямо: — корпоративчик был! Я только с него. Дай, думаю, к тебе зайду… Зайду, чтобы, ик… Тяночкин не знал, с чего начать. В этой ситуации его смущало решительно всё: и сам факт Сашиного позднего визита, и некий «корпоративчик» на его загадочной работе, и ворованные вещи, и подозрительный румянец вкупе с покачиваниями, и, наконец, открытая бутылка в Сашиной руке. — Это что у тебя, — Антон присмотрелся к изысканной этикетке, но пара иностранных слов на ней ни о чём ему не говорили, — вино какое-то? Сашка перестал икать и аж загорелся, радостно тряся перед Антошкой бутылкой: — Да-а, и очень хорошее! Я стащил оттуда бутылочку специально для нас, прикол? Попробуем? Сашуля скрестил руки на груди, многозначительно осмотрел Собакина и мягко заметил: — Ты уже, кажется, напробовался. Что-то ёкнуло в Тяночкине. Пару раз в старые добрые времена они с Собакиным, бывало, выпивали чего-нибудь по праздникам за компанию, и это было весело. Но в остальном пьяных людей Антон, мягко говоря, недолюбливал. И одно дело за столом пропустить один-другой бокал вишнёвой наливки вместе с Сашей, но совсем другое — просто видеть его посреди ночи пьяным, и с кем бы он ни бухал на своём хвалёном «корпоративчике», этим кем-то не был Антон. Короче, это было последней каплей, и он вскрикнул: — Какое попробуем?! Ты уже и так в стельку бухой! — и тут же испугался собственного голоса, который показался необычайно громким в ночной тиши пустующего двора. Тошик поджал губы, сложил руки на груди и пробормотал тише: — И я не люблю вино, ты знаешь. Собакин на секундочку застыл, сбитый с толку, уронив руки. Осторожно протянул: — Да-а, я знаю, Антошка, — потом опустил глаза на бутылку и, покрутив её в руке, заговорил более бодро и весело: — но, блин, оно реально дорогущее, ты такое точно не пробовал, а оно там лежит, то есть, стоит такое на столе, недопитое и никому не нужное, так что, я подумал, почему бы не?.. Антон слушал друга вполуха. Он нервно перебил его, кивая на Сашины вещи: — И ч-что это за красная кофта? А джинсы? Ты опять воруешь? Он поднял взгляд и внимательно уставился на Сашино румяное лицо в несбыточной надежде, что увидит хотя бы капельку правды в этих пьяных, красных, опустевших глазах. Опустевшие глаза ничего не сказали Тяночкину. Зато сам Собакин возмущённо ахнул и тут же возразил: — Ну что ты такое говоришь, Тоша? Не красная, а бордовая! — и залился звонким, неестественным смехом, хватаясь за живот. По телу Антона пробежались неприятные мурашки, и он мученически переглянулся с Сашулей. Живой Саша, тем временем, продолжал: — Да не ворую, Тош. Мне подарили. То есть, я заработал. То есть, — Сашка махнул рукой, качнувшись, — ой, да какая разница! Не будь ты такой душнилой, Тошенька, ну что мне, и тебе чек показывать?! Давай просто, н-не знаю, — Собакин обернулся к снежной улице, раскинул руки, икнул: — ик! Прогуляемся… Сашуле сарказма было не занимать, он закивал: — И потом в сизо посидим за распивание алкашки в общественном месте, и чтоб ещё Тошика притянули за соучастие в кражах. Ага, конечно. Антоша покосился на прозрачного и шепнул: — Меня тоже это всё напрягает. Сашуля нахмурился: — Вот и мне не нравится, — взял Тошика под руку и попятился к двери: — пошли домой. Антон повернулся к Сашуле и протянул руку, как бы позволяя Сашуле себя тянуть, но ноги его остались твёрдо стоять на земле: — Подожди минутку, может, я хоть поговорю с ним немного… — Он пьяный в стельку, о чём с ним разговаривать? Тоша потупил глаза: — Я не знаю… Сашуля что-то сказал, но Антон не разобрал, потому что живой Собакин в то же время рявкнул: — Антон!! Антон тут же прикрикнул на него: — Да подожди секунду! — Не подожду! — пьяный Собакин тяжело дышал, подбирая слова. — Ты… Ты опять со своим галюном общаешься вместо того, чтобы поговорить со мной! Прозрачный Сашуля закатил глаза: — Бля, опять начинается. Антошка сцепил зубы, выдохнул и начал раздражённо пояснять, чтобы успокоить Собакина: — Саша, блять, я как раз пытаюсь объяснить ему, что хочу с тобой поговорить- Но Собакин не собирался успокаиваться. Наоборот, он горячился только больше, в его голосе появлялись истерические нотки: — Тебе не надо объясняться со своей грёбанной шизой, Антош! Я терплю этот пиздец в школе, хорошо, но сейчас я пришёл к тебе, я принёс тебе хорошее вино, — он демонстративно потряс бутылкой, — и я имею право- — Та зачем ты его притащил, не буду я его пить! — Но… Но оно же дорогое, оно хорошее, французское даже!! Может быть, — Саша промямлил, качнувшись, и поднёс этикетку к лицу, щурясь. — Нуар — это французское же? Антон вздохнул: — Без понятия. Чтение этикеток немного успокоило Сашины нервы, он оторвался от бутылки и продолжил: — А одежду мне правда, то есть, я реально купил! А чек мы выбросили. Блять, я так заебался с чеками, прикинь, я, короче, когда вчера… Сашулю не интересовали Сашины приключения с чеками. Стоя за спиной Антона, он положил прозрачную руку к нему на плечо и раздражённо зашептал: — Милый, пожалуйста, передай ему, что- Одновременно их обоих Антон слушать никак не мог — их голоса, ужасно похожие, сплетались в его голове в бессмысленный шум — так что он наклонил голову к Сашуле и жестом руки останавил живого: — П-подожди, пожалуйста, Саш, мой Саша что-то говорит... Наверное, история про чеки — это святое, и, прервав её, Антон задел живого Сашу за живое. — Не подожду!!! Похуй мне на его слова!! — он стукнул берцем по крыльцу и вскинул руками так сильно, что из полупустой бутылки вылилось немного вина. — Я пришёл провести время с тобой! А на его мнение я срал с высокой колокольни, понятно?! Сашуля тут же выступил из-за Тошиного плеча и затараторил в ответ: — О, вот как? А мне плевать на желания бухого нарика, который приходит ночью к моему парню в ворованных тряпках и хочет споить его ворованным бухлом!!! Живой Саша тыкнул Антона в грудь пальцем руки, в которой держал бутылку, и из неё опять вылилось немного вина: — Передай своей шизе, чтобы на одну ночь залезла туда, откуда вылезла, и дала нам с тобой побыть вдвоём! — А-а-а, по-твоему, мне нужно оставить вас двоих и послушно ждать дома, пока ты Антона на дозу подсадишь?! — Сашуля выставил руку и показал Собакину средний палец: — Отсоси, торчок несчастный, я останусь тут! В который раз, Антон чувствовал себя забором между двумя разъярёнными корги, которые, хотя не могут ничего друг другу сделать, лают друг на дружку без устали. Это может показаться даже забавным со стороны, но Антон не наблюдал со стороны, и ему определённо не было весело. Он смотрел куда-то сквозь Саш, может быть, на фонарь поодаль, и упавшим голосом спрашивал, как ему казалось, пустоту: — Да почему каждый раз, когда мы пытаемся поговорить, то ругаемся… Живой Саша всполошился: — Я н-не ругаюсь! Я просто… Сашуля перекричал его: — А я ругаюсь!! Антон зажмурился и тоже крикнул, сжимая руки в кулаки: — Вот именно! — он уставился в пол. — Каждый раз одно и то же. — Антоша… — живой Саша понизил голос, засуетился. — Антоша, не нервничай так, вот, — он попытался всунуть парню бутылку с вином, которая Антона уже порядком выбесила за эту ночь. Он оттолкнул её рукой: — В жопу себе засунь эту бутылку, сказал же, что не хочу! Телесный Собакин чуть не выпустил её из рук, с трудом удержал и прижал к себе, словно сокровище, поглядывая на друга с искренним непониманием: — Но… Но Тош, вино рил хорошее, оно… — он глотал воздух ртом, как рыба, и наконец произнёс с каким-то особым выражением, как будто пытался донести до Тяночкина магическое значение этого слова: — дорогое. Антон развёл руками: — Да какая, блять, разница! Не хочу. Саша побледнел. — Ага. Ага, вот значит, как, — его руки бессильно опустились. — Тогда я… Тогда я вернусь к, ик… вернусь на кор... корпоратив, и буду… — Собакин угрожающе закачался, иногда икая, и опустил бездумный взгляд в бетонный пол. Его язык заплетался, мысли явно путались. Честно, когда Антон видел Собакина таким — то уже не мог злиться. Он тяжело вздохнул и сердечно посоветовал, хотя не был уверен, что Саша в состоянии дойти даже до дома: — С ума сошёл? Домой иди. Какой корпоратив в четыре утра? Собакин вдруг вздрогнул, вмиг взбодрился и сбивчиво заговорил, прожигая Тошика безумным взглядом: — Отличный!! Очень весёлый! Там музыка и все танцуют. В-в красивых шмотках. И все пьют! И я тоже буду танцевать, и, и, и дальше бухать! — как бы в подтверждении своих слов, Саша тут же сделал большой глоток с горла. Антон удивился, что в бутылке что-то осталось, учитывая, сколько Саша уже расплескал. Потом он затараторил, проглатывая отдельные слова, так, что Антон с трудом мог его понять: — И н-не буду думать о тебе, и не буду плакать, и мне будет весело, и вообще, меня там все любят, п-понятно?! — и приложился к бутылке. Антон не на шутку заволновался. Он протянул руки к Саше, пытаясь его остановить от очередного глотка, и осторожно начал: — Ам… С-Саша, я думаю, тебе не надо больше… Собакин не позволил Антону ласково забрать бутылку. Он вырвал её из рук друга и завопил: — А т-ты и дальше сиди тут со своим галюном, блять, раз тебе так нравится, и с ним р-разговаривай! Понятно?! Т-ты меня, сука, понял или нет?! — он указал куда-то рядом с Антоном, на железную дверь подъезда, и добавил: — Я к тебе тоже обращаюсь, говнюк невидимый! Ну, чего молчишь, язык проглотил?! Сашуля за Тошиной спиной сдержанно вставил: — Я молча хуею с тебя, Санёчек. Продолжая бормотать проклятия себе под нос, живой Собакин круто развернулся и, качаясь пуще прежнего, направился обратно на корпоратив. Он перешагнул лестницу, ведущую к подъезду, в два размашистых шага, и пошёл дальше, не сбавляя темп. Когда Антон опомнился, то закричал ему вдогонку: — Д-да поняли мы всё! Вроде, — он запнулся и настойчиво добавил: — Но, Саш, не надо пить больше, тебе хватит! Собакин остановился посреди двора, развернулся к парням: — Ах, так? Так значит?! Ну и… Ну и!!! — он поднял бутылку высоко над головой, улицу заполнил его громогласный крик: — Ну и в пизду!!! — бутылка полетела вниз. Покрывало мягкого снега, что укутывало дорогу, не уберегло хрупкое стекло от рокового бордюра. И бутылка, какой бы дорогой она ни была, ударилась об него, предсмертно звякнула, будто взвыла от боли — и разбилась вдребезги. Убитая, она окрасила снег бордовым, кроваво-красным нуаром. Или как там, чёрт возьми, Саша назвал этот сорт? Теперь это неважно. Он зашагал прочь, гордо подняв вверх средний палец, и крикнул со злостью, не глядя на парней: — Идите нахуй оба! Сашуля сложил ладошки рупором и закричал Сашке в ответ: — Ты тоже иди нахуй, родной, проспись, блять! Всё, Антон. Забудь про этого бухарика. Давай, Антон, пошли домой. Антон стоял столбом у двери, не в силах пошевелиться. Он смотрел на разбитую бутылку, на снег, пропитанный вином, и знал, что это всего лишь бутылка, что это всего лишь вино, но что-то внутри подсказывало, что это не просто бутылка разбилась. Разбилось что-то более важное. Тоша не знал, что делать с этой пронзающей мыслью, с этой непреодолимой ночью, с собой в ней. Он растерянно прошептал: — Что это сейчас было, Сашуль? — Домой пошли, говорю, нечего нам больше тут делать. Жёлтый свет люстры бездумно освещал комнату, чьё блёклое отражение стояло в тёмных окнах, словно мираж. Криво выдвинутый из-под кровати шкафчик мёртвым грузом лежал на ковре, полный воспоминаний и пыли. По полу и кровати валялись коробки и другое барахло. Когда они добрались до комнаты, Сашуля сразу опустился на коленки перед шкафчиком и стал с деланным интересом перебирать содержимое, как будто они никуда и не уходили. Разбуженная приходом хозяина Гречка юркнула в комнату и стала нюхать разбросанные по полу карточки, интересоваться "Монополией". А Антон просто остановился в дверях. Ему не стало легче. Он всё ещё чувствовал себя не лучше той бутылки — таким же разбитым. Сашенька поднял свой пытливый полупрозрачный взгляд и ободряюще улыбнулся: — Хочешь поиграть с Гречкой? — Почему? — Антошка спросил гробовым голосом, так и стоя в дверях. — Почему у нас не получается просто поговорить? Приведение погрустнело, вздыхая, и сложило мерцающие руки на коленях: — Милый... Антоша задавал вопрос за вопросом, с надеждой поглядывая на прозрачного юношу. Как будто ответы на них могли помочь: — К-кто начал первым? Опять он, кажется? Или всё-таки ты? Невесомый Сашенька легко поднялся на ноги и плавно, как лепесток цветка, опустился на кровать. Похлопал по матрасу: — Иди сюда, малыш. Присядь. Ничего другого Антоше не оставалось. Бренно опустив голову, он перешагнул Гречку и присел на край кровати рядом с Сашей. Тот слегка пригнулся к Тяночкину, чтобы видеть его лицо, положил свою призрачную ладонь между Тошиных лопаток. И прежде, чем сказать что-либо ещё, долго гладил Тошика по спине. И только потом, когда Антон расправил плечи, когда он смог поднял голову и перестать прожигать ковёр взглядом, полным вселенской тоски, прозрачный Собакин ласково заговорил: — Мы можем бесконечно отвечать на вопрос, кто начал первым, он или я, — он замолчал на пару секунд, не переставая гладить Тяночкина. — Мы с ним, как бы, никогда не ладили. И-и-и я все еще считаю его дураком и законченным наркошей. Теперь он ещё и бухает, — Собакин пожал плечами. — У меня есть причины его недолюбливать, в общем. — Угу, — Антон печально кивнул. — ...Как и я ему не нравлюсь. — Угу, — Антон кивнул ещё печальнее. — Но дело не только в этом, — рука Саши остановилась, а голос стал твёрже. — Дело ведь в тебе, правда? Антоша удивлённо поднял голову. Уставился на Сашеньку. Сашуля смотрел в ответ выжидающе. — В каком смысле во мне? — Скажи, только честно. С самого начала... — Сашуля склонил голову, внимательно заглядывая в Тошино лицо сквозь белую чёлку, — ты разве хотел выходить? Или ты хотел покопаться со мной в барахле еще полчасика, поиграться с Гречей и спокойно пойти спать? Антоша разглядывал Собакина в замешательстве. Помял ткань штанов на коленках, прислушался к себе. И честно ответил, отворачиваясь: — Да конечно я не хотел никуда идти, — немного подумал. Поморщился: — Но всё-таки пошёл. — Да, пошёл, — Саша кивнул. — Почему? Его вопросы казались простыми, но каждый раз ставили Антона в маленький тупик. Школьник пожал плечами: — Потому что Саша хотел, чтобы я вышел. Сашуля одобряюще кивнул: — Угу, — он взялся руками за край кровати и подался вперёд: — Получается, сейчас ты не хотел с ним видеться, но он выпросил, заставил, надавил на жалость… неважно как, в общем. Суть в том, что ты повёлся, и он вытащил тебя на эту шедевровстречу, — он слегка помолчал, давая Антошке всё это переварить. — Шедевровстреча прошла плохо и вы не смогли поговорить. Как думаешь, почему? Вот этот вопрос поставил Антошу в тупик больше, чем все остальные вместе взятые. Ему казалось, что он вообще не понимает, к чему Саша клонит. Но одновременно с этим внутри него что-то происходило. Антон хмурился, бегал по комнате взглядом. Думал. И наконец его настигло озарение. — Да потому что это я с самого начала не хотел с ним разговаривать, — всполошившийся, почти напуганный собственной мыслью, он повернулся к Саше и повторил, затаив дыхание: — Дело не только в тебе и не только в нём. Это я. Сашуля удовлетворённо улыбнулся: — Ну вот. Ошеломлённый Антошка развёл руками, покачал головой: — Я, как бы, вроде и хочу, но у меня, у меня не… я просто... — нужные слова крутились на языке, но убегали, стоило только приблизиться к ним. Собакин подпёр голову рукой: — Ты не готов? Антошка активно закивал: — Ну вот да! Да, наверно, так можно сказать. Сашуля устало прикрыл глаза, кивая: — И он, наверное, тоже не готов. Хочет, но не готов. Окрылённый новым пониманием, теперь Антоша сидел как на иголках, нервно потирал пальцы, раздувал ноздри и в общем не знал, куда себя деть. В отчаянии обратился к Сашуле, как к главному источнику мудрости в своей жизни, с очередным волнующим вопросом: — А когда он будет готов?! Мерцающий Собакин хрипло усмехнулся. Волосы красиво падали по его лицу. Он предположил, пожимая плечами: — Когда перестанет так яростно меня ненавидеть и чуть что посылать нахуй, может быть? — Да, наверное, — такой ответ удовлетворил Антона, и он немного успокоился, даже повеселел. Но постепенно робкая Тошина улыбка бледнела, к лицу возвращалась серьёзность, и он поднял на призрака свой боязливый, тяжёлый взгляд. — Саш. — М? — А когда я буду готов? Саша тоже помрачнел. Он оторвал голову от руки и посмотрел на Тяночкина прямо. Мягкое выражение, словно призрачная вуаль, спало с белого лица, и на мгновение оно показалось Антону почти таким же осунувшемся, таким же болезненно исхудалым, как и у живого Саши. Сашуля поспешно окинул комнату глазами, как будто не мог выдержать взгляда Тяночкина. И слишком грустно, слишком нежно улыбнулся, наконец-то подобрав слова: — Когда выспишься, — неизгладимая печаль в его голосе резанула Антону слух. Или мозг, потому что слова Сашеньки, минуя уши Антона, сразу появлялись там. Его бестелесная рука провела по волосам Антона и легла на его щеку приятной, густой прохладой. — Утро вечера мудренее, Тошенька. Кстати об этом, пошли баиньки? Его матовые, подёрнутые туманной поволокой глаза смотрели на Антошу с особенной и неизъяснимой нежностью. От всего этого в сердце у Антона мучительно закололо. Он поднял подрагивающую ладонь, с самой большой осторожностью, на которую только был способен, положил её на свою щёку поверх Сашиной руки. — Сашуль… Приведение томно прикрыло глаза: — Ну что ещё, ёжик? — Я так хочу тебя обнять. Ну, чтоб почувствовать, — он опустил голову, уставился на свои руки. И с силой сжал их, как бы показывая Сашуле, как крепко он обнял бы его эфемерное тело, если бы только мог. К тому моменту всё трогательно-печальное испарилось из Сашеньки, быстро и бесследно, как утренняя роса. Он хмыкнул, гладя Антона по волосам, а потом, немного подумав, махнул головой на изголовье и предложил: — Так обними подушку, а я лягу в нее, и... Тоша поднял одну бровь: — В смысле, на неё? — ...Нет, в неё. Хотя ты прав, это же не я буду в ней, а она во мне, — выдав такую бредятину, которая, однако, всё-таки имела смысл, Саша тут же приобнял себя за плечи и залепетал с довольно сумасшедшим видом: — Ох, жду не дождусь почувствовать большую Тошину подушку в себе... Антон мог только устало усмехнуться и поинтересоваться: — Вот скажи, Сашуль, почему у тебя шутки такие извращенские? — А это уже к тебе вопросики. Антон демонстративно запричитал: — Ну вот, опять стрелки на меня! А раньше ты говорил, что я ни в чем не виноват… Сашуля на провокации не вёлся и гнул свою линию, не забывая изящно хлопать глазками: — А теперь виноват. — Да в чём? Саша милейше улыбнулся и промурлыкал: — Ты обвиняешься в придумывании извращенских шуток. Садись в тюрьму. Антон решил упрямиться до последнего: — Не сяду! Тогда Сашуля стал медленно наступать на Антошку, словно кошка, подбирающаяся к своей жертве: — Ну, если не хочешь садиться в тюрьму, то мы можем договориться... И ты сядешь на что-то другое... Хе-хе... Тяночкин неспешно пятился назад, не в силах сдержать улыбку и потихоньку краснея. Когда приведение уже угрожающе нависло над ним, а сам Антон наткнулся спиной на изголовье, то есть пятиться дальше было решительно некуда, то он прошептал: — На бутылку тоже не сяду, даже не проси. Саша остановился и разочарованно выдохнул: — Ох, долго же придётся с тобой договариваться, Тоша... Вскоре, проваливаясь в очередной беспокойный сон в Сашулиных объятиях, Тяночкин твёрдо решил, что он (пока что) во что бы то ни стало не будет вестись на провокации живого Сашки, перестанет соглашаться на его подозрительные предложения или даже просьбы, если не уверен в них. Всё равно прямо сейчас, пока они оба «не готовы», какое бы глубокое значение не вкладывал в эти слова Сашенька — у них ничего путного не выйдет, и они только сильнее поругаются. Кому это нужно? Правильно, никому. Утром родители пожаловались на то, что им снилось, как пьяные алкаши орали под окнами и пытались пробраться в их квартиру. А в школе не происходило ничего примечательного: живой Саша вёл себя как ни в чем не бывало, хотя и оставался неразговорчивым. И настойчиво просил у Алины таблетки от головы.