Пластик

День начался так себе. Как только Антон узнал, что родители решили провести субботу в гостях у тёти Светы, у мужа которой, по несчастному стечению обстоятельств, намечался день рождения — он сразу пожалел, что сегодня выходной, ведь вместо того, чтобы просто отсидеться в школе, придётся тыняться в чужом доме до поздней ночи, пока мужская часть застолья бухает по-чёрному, а женская — тискает его за щёчки и расспрашивает про невест. Это известие вообще было первым, что он услышал тем прекрасным субботним утром, и сопровождалось оно яростными мамиными криками и обвинениями в том, что он посмел в такой важный день спать до двенадцати. Пока мама суетилась, распахивала шторы и кричала, а Антон тупо клипал глазами и пытался понять, где он и что он — ему всегда было сложно просыпаться, когда они с Сашенькой засыпали только под утро — Сашуля встрепенулся, привстал с кровати и стал нашёптывать Антону варианты отговорок, чтобы их оставили дома. Аллергию на тётю Свету Антон сразу отмёл, боль в попе — тоже, а вот домашка звучала как вполне рабочая, уважительная отговорка. Мама устала ждать, пока Антон договориться с Сашулей, она поставила руки в боки, склонилась над сыном и злостно вскрикнула: — Ну что такое, Антон?! Чего молчишь как партизан? Вставай и собирайся, все одетые уже! Антон видел на маме фартук и был уверен, что слышит папин храп, так что одетым был только лежащий рядом Сашенька. Тот состроил невинные глазки и жалобно протянул: — Мы не можем пойти, у Антона попа болит. Тяночкин мысленно чертыхнулся и уже было открыл рот, чтобы ляпнуть что-то про домашку, когда мама изменилась в лице: — Сынок, а ты не заболел? Выглядишь не очень, — она принялась обеспокоенно трогать Тошин лоб. — Я… — Антон спохватился, прочистил горло и понизил голос, чтобы звучать поосиплее, — я, может, простыл немножко… — Ну вот! Конечно, это потому что мода сейчас у молодёжи такая, ходить без шапки! Так ещё эти ваши компьютеры… Парни честно не поняли, как компьютеры связаны с простудой, но молча приняли это как факт, и потом Антоша добавил для пущей убедительности: — И у меня домашки так много… — Да, нужно делать проект, — Саша закивал. — …Там сложный проект, — повторил Антон. — По попаведению, — Саша добавил. — По п-… — Антошка запнулся и смерил Собакина свирепым взглядом, — п-природоведению. Мама удивлённо заморгала: — Вы разве его ещё учите? Я думала, это только в пятом классе. Собакин подпёр голову рукой и стал объяснять: — А это реформа образования такая. В первом классе учат вышмат, в старших — природоведение. Антошка, от нечего сказать, демонстративно закашлялся. — Ой, ну всё, сиди дома тогда! Опять Светку расстроим, что без сына придём… Ну что ж поделать, если он у нас без шапки ходит. Ещё и в компьютере сидит! — причитая подобным образом, мама вышла из комнаты и, на секундочку, даже хлопнула дверью. Уж очень ей, наверное, хотелось похвастаться полуживым Антошкой перед Светкой. Снова раздались мамины крики, теперь заглушённые закрытой дверью: она принялась за батю. Антон, конечно, приврал, но даже не чувствовал себя виноватым. Он с трудом сел в кровати и убедился, что действительно чувствует себя неважно. Как будто его переехал трактор, если точнее. Сашуля рядом всмотрелся в Антошку, задумчиво промычал и спросил: — Может, ты правда простыл? Антон повесил голову и пожал плечами. — Я знаю, что поможет тебе почувствовать себя лучше. Антон вопросительно покосился на кокетливо светящегося Собакина. — Что? — Играть весь день и кушать бесконечные чипсы. Чипсы надо ещё купить, да и бесконечными они будут только для Сашули, но всё равно звучит, как хороший выходной. Тяночкин невольно расплылся в улыбке. Накрыл Сашулину эфемерную ладонь своей и спросил: — А проект? Саша удивлённо поднял брови: — По попаведению? Милый, мы же его выдумали. — А. Точно. — Нет, конечно, если хочешь, можем заняться… — Собакин прикусил губу. Антоша помотал головой: — Не надо. Давай играть весь день. Собакин тоже улыбнулся, томно прикрывая мутные глаза. У Тяночкина немного захватило дух от того, каким явным Саша выглядел с самого утра. Можно было различить бледный розовый на его губах и щеках, рассмотреть каждую светлую ресничку. — Давай, — он промурлыкал. Антону всё равно не с кем было проводить день, кроме как с Сашенькой. Алина, кажется, была занята. Прогулок с живым Сашей тем более не предвиделось. И не только потому, что Антон решил пока не гулять с ним. А он, вроде как, правда так решил. Но и потому, что телесный Собакин сам не предлагал. После ночной встречи у подъезда телесный беловолосый совсем потерял запал, большую часть уроков дрых, развалившись на своей половине парты, и почти не разговаривал с Антоном. Не говоря уже о том, чтобы куда-то звать или напрашиваться в гости. При таком раскладе вещей Антон, наверное, с ума бы сошёл, если бы у него не было Сашули: уж слишком он привык к бесконечным «Тош» и дебильным анекдотам, которыми Саши всегда наполняли его школьные будни. Сашуля эти скучные дни «тошкал» как мог и рассказывал дебильные анекдоты, все, какие только знал, за живого Сашу, чтобы Тоша не скучал. Короче говоря, на выходных не предвиделось ничего, кроме времяпрепровождения с Сашулей, и Антона это более чем устраивало. Чуть позже, завернутый в одеяло, устроившийся в кресле в позе креветки, он неспеша хрустел рифлёными чипсами и рубил глаза Ктулху в Террарии. Парни взялись за непростое дело: получить как можно больше достижений, коих в игре была тьма тьмущая, так что нужно было работать не покладая рук, пока примостившийся на табуреточке призрак раздавал советы по рубке слизней и, короче говоря, развлекал их всеми доступными его призрачному существу способами. *** К огромному сожалению Сашеньки, чипсы оказались небесконечными. Потому что Антон их съел. Собакин катался по полу в чистой агонии. Рвал на себе волосы и вопрошал: — Зачем ты съел последнюю?! Я же просил, оставь мне одну! Всего одну чипсинку!!! Насупившийся Антоша не отрывал лица от пиксельной шахты и тихонько ворчал, раздражённо кликая мышкой: — …Д-да что ещё с чипсами делать, если не есть их... Собакин встал на колени и сразу ответил: — ОСТАВЛЯТЬ МНЕ! — он опять схватился за волосы и взвыл: — Если бы ты оставил мне всего одну, то я мог бы есть её бесконечно! ЗАЧЕМ ТЫ ЕЁ СЪЕЛ?! ЗА ЧТО-О… Тяночкин забормотал: — С...Саша, я, это, случайно.. Обещаю, я куплю тебе еще чипсов… ну хватит валяться... На удивление, Собакин послушался. Он мигом успокоился, поднялся на ноги, довольно прикрыл глаза и согласился: — Круто, пошли тогда. — Сейчас?! Сбитое с толку привидение остановилось в дверях и обернулось: — Да, почему нет? Антоша неуверено переводил взгляд с шахты на Сашулю и обратно, скептично уточнил: — Что, второй раз подряд за чипсами выходить? Сашуля застыл и уставился на Антона с удивлением, даже с ноткой разочарования. Потом слегка нахмурил тонкие брови, стал донельзя серьёзным и, выдержав паузу, твёрдо отчеканил: — Один раз живем, Тош. — Блин, а ведь реально, — Антон перестал сомневаться в своих жизненных решениях и встал из-за стола. — Пошли. Хотя с их утренней вылазки в магазин прошло немало времени, теплее на улице отнюдь не стало. Мелкие снежинки неслись к земле, лёд на лужах хрустел под ногами, студёный воздух заставлял прятать руки в карманы и жаться в куртку под пасмурным небом. Ветер трепал волосы Тяночкина, и он чертыхался, когда отросшая чёлка норовила залезть в глаза. Сам виноват, конечно, что вышел без шапки, но до ближайшей Пятёрочки рукой подать — потерпит. Собакину же ветер неудобств не доставлял, хотя и продувал его буквально насквозь. Раздетый, никогда не мёрзнувший Сашка вышагивал рядом с Антоном гордо, даже торжественно, навстречу чипсам. Он тоже держал руки в карманах, но не потому, что ему было холодно, а просто, чтобы не болтались почём зря. Он беспечно улыбался, смотрел только вперёд, в сторону желанной Пятёрочки, и легко подставлял белую шею с ключицами бушующему морозу, как будто насмехался над ним, ведь как бы тот ни дул, как бы ни морозил — Сашуле всё не по чём. Пряча подбородок в ворот куртки, Антон украдкой поглядывал на Сашулю и думал о том, каким же странным, каким же прекрасно-неуместным он выглядел на фоне заснеженных улиц, среди закутанных, нахохлившихся прохожих. Его чёлку развевал нездешний, слабый ветерок, его нос дышал нездешним тёплым воздухом, который не превращался в пар, выходя из его рта. Он был как бы кусочком коллажа, вырезанным откуда-то, и вклеенным в угрюмый городской пейзаж по случайности, по нелепой ошибке. И Антоше давно следовало привыкнуть к этому, что он, собственно, и сделал, вот только менее странным от этого Сашуля не становился. Поистине, он был не от мира сего. — Чего пялишься, котёнок? Антоша улыбнулся, краснея: — Ты красивый. Говорить правду было легко и приятно. Сашуля фыркнул, смущённо разглядывая припорошенный снегом бардюр. Потом искоса глянул на Антона и хитро прощебетал: — Ха-ха… Ну, я знаю кое-кого покрасивее. — Кого? — довольный Антон невинно похлопал глазами. Сашенька хитро прищурился: — Твою маму. — Мы расстаёмся, — Антон ускорил шаг. — Опять ты меня не любишь! — Сашуля ринулся вслед за ним. — А ты любишь мою маму больше, чем меня, это нормально по-твоему?! — Ну и что? Ты тоже её любишь, но я же не ревную из-за этого. — Нихуя ты сравнил, — пыл Тяночкина слегка улёгся, и скоро они снова шли бок о бок. — Это же моя мама, понятное дело, что я её люблю, а для тебя... Собакин не дал ему договорить и с умным видом возразил: — Но «твоя мама» и «моя мама» — это различные понятия только по форме, Тош, и на самом деле их содержание идентично, ведь мы в сущности говорим об одной и той же женщине — тёте Ане. Мы оба любим её, и ты считаешь, что это позволительно тебе, но меня за это осуждаешь. Разве это подчиняется законам логики? Антоша смерил Сашу долгим, пронзительным взглядом. И отвернулся, вздыхая: — Ты мне мозг сломал… — Ты только щас это понял? — Саша по-злодейски посмеялся, потирая ладони. — Кстати, я хочу чипсы с крабом. — Я тоже. Когда Пятёрочка уже была в пределе видимости и прямо-таки зазывала парней к себе ярким светом, отсутствием леденящего ветра и, что самое главное, чипсами, Антошкин телефон нетерпеливо затрезвонил у него в кармане. Не сбавляя шаг, мальчик достал мобильник и озадаченно уставился на экран. — Кто звонит? — Сашуля между делом поинтересовался. Шатен остановился. Прозрачный Саша последовал его примеру и тоже встал. Антон молчал, и Собакин не переспрашивал. Чипсы с крабом и Пятёрочка как-то сразу вылетели у Антона из головы, ветер перестал беспокоить. В горле застыло тяжёлое, скользкое, недоброе предчувствие. Саша стал переминаться с ноги на ногу, проникаясь Тошиным беспокойством. Антон проглотил комок. Поднёс телефон к уху. — Алло? — Блять, думала, не ответишь! Боже… — Антону кажется, что он никогда ещё не слышал Милену такой взволнованной. Даже напуганной. Впрочем, спустя мгновение она берёт себя в руки и говорит в более привычной для неё манере, кокетливой, бесцеремонной, наигранной до тошноты: — Зайчик, мне сейчас очень-очень нужна твоя помощь, ну очень сильно! От такого заявления даже в совершенно неумеющем говорить «нет» Антошке что-то щёлкает и встаёт на место. Он пялится на Пятёрочку невидящим взглядом, слегка открывает рот от удивления и мысленно шлёт Милену нахуй. Пока Антон в ступоре, Сашуля наклоняется ближе к трубке и вежливым тоном отвечает вместо него: — Милена, пожалуйста, иди нахуй. Спасибо. Тяночкин приходит в себя и пытается сказать то же самое, но по-своему: — Я н-не думаю, что м-могу чем-то помочь, Милен, я… — Сашенька же твой друг? У Антона дух перехватывает от такого вопроса. — Что? Милена явно не в себе, и при малейшем промедлении Антона её голос начинает подрагивать, она повышает тон: — Я, блять, спрашиваю, ещё дружишь ты с Сашей?! Или он тебя тоже заебал? Антон запнулся и нервно сглотнул. Заебать-то он заебал, точнее не скажешь. Антон даже решил с ним никуда не выходить, ни на что не соглашаться. Господи, последние дни они даже толком не общались с живым Сашей. Но достаточно ли этого, чтобы вычеркнуть белобрысого из друзей? Из лучших друзей? На самом деле, это серьёзный вопрос. Антон предпочитал бы не отвечать на него прямо. Привидение встало напротив и терпеливо покосилось на Тяночкина. Всё ожидало ответа: мерцающий Сашуля, телефон с нервной Миленой на проводе, даже молчаливая Пятёрочка, возвышающаяся поодаль. И все снежинки, пестрящие перед глазами, словно подгоняли Тяночкина. Нет времени думать, придумывать оправдания, надо говорить правду здесь и сейчас. Антон облизнул сухие губы и ответил хриплым, прерывающимся шёпотом: — …Дружу. Саша — мой лучший друг. Ответил — и зажмурился. Глаза отчего-то защипались, намокли. Наверное, снежинка попала. Милена обрадовалась: — Супер! Ты можешь?.. — она не договорила. Её прервал какой-то нечеловеческий, чудовищный, истошный звук. В Тяночкине всё мигом похолодело, как будто холодный ветер пробрался под кожу и всё там проморозил. Полустон-полукрик. Отдалённо похоже на сдавленный, протяжный вой. Что бы его ни издавало, впечатление складывалось такое, что оно корчилось в предсмертных муках, боролось за свою жизнь или, как минимум, действительно страдало. Такие необычные звуки рассчитываешь услышать на скотобойне или, на худой конец, в хорошем фильме ужасов, но никак не в моднявой квартирке молодой наркодилерши. Захотелось на этом закончить звонок и никогда не узнавать, что и по какой причине там воет. Забыть как страшный сон и пойти за чипсами, как будто ничего не случилось. Милена просипела: — Бля-я-ять, за что мне это… — послышался стук каблуков, и рёв стал громче. Началась возня, что-то мягкое глухо падало и ударялось, как будто матрас лупили подушкой: — Хватит, хватит, хватит орать, захлопнись!!! — Аргх… Нгх… — зверь как будто подуспокоился, а потом вдруг бешено заорал: — НЕ-Е-Е-ЕТ! А-А-А, НЕТ! Антону стало в десять раз страшнее. Страшно не от того, что животное в принципе говорило — такое уже бывало с Гречкой, Антону не привыкать, — а от того, что он начал узнавать этот голос. Не целиком, потому что это было невозможно. Лишь отдельные, до боли родные нотки. Они отзывались в сердце Тяночкина мучительной, въевшейся знакомостью. Теперь он не мог даже подумать о том, чтобы бросить трубку. Наоборот, он стал бояться, как бы Милена не сделала это первой. Крепко сжал телефон обеими руками, как будто это могло помочь ему сохранить эту хрупкую связь, и вслушивался со всем усердием. Милена тем временем орала на того, кого Тяночкин с перепугу посчитал умирающим животным, и, видимо, пинала его в сторону ванной: — Рот закрой, псина! Пиздуй в ванную, умойся! И жопу помой, у меня щас вся квартира тобой провоняется! — последнее она выкрикнула с особой яростью и хлопнула дверью. Пока из ванной доносился приглушённый, отдаляющийся скулёж, Милена устало заворчала в трубку: — Какое же он уёбище, боже, я со всей добротой к нему, а он… У Антона всё плыло перед глазами. — Милена, что происходит? Милена прекратила свой монолог. Вздохнула, чем-то зашуршала. И стала объяснять с какой-то деловитой, обыденной интонацией, которая с ситуацией отчаянно не вязалась: — Понимаешь, Антош, мой Саша… — она, кажется, затянулась, и в её голосе послышалась такая неуместная улыбка: — немно-о-ожечко перебрал. Сашуля тоже улыбнулся, только нервно: — Немножечко? Милена сурово продолжала: — Хотела поработать с ним сегодня, но он в говно настолько, что даже поразвлекаться не получится, это пиздец, — затянулась, — и у меня сейчас ваще нет времени на это дерьмо. Мне очень надо, чтобы его кто-то забрал, — её голос вдруг стал приторным, словно она говорила с домашним животным: — Ты же хороший друг, да-а? Ты же не оставишь своего лучшего друга в беде, правда, зайчик? Ты его заберёшь? Тяночкина замутило. Мир завертелся перед глазами, и Вселенная грозилась схлопнуться. — Мне больше некого попросить. Честное слово, я бы занялась им сама, но у меня буквально нет времени на это! — затяжка. — Тут ещё надо всё убрать за ним, новое постельное постелить, понимаешь… Антон ответил одними губами: — Не понимаю. Вдалеке что-то зашумело, западало. Блондинка раздражённо вздохнула: — Подожди, зайчик. Динамик пронзительно треснул, каблуки застучали, отдаляясь. Кто, блять, ходит по собственной квартире в каблуках? Антон слышал их разговор издали, если это можно назвать разговором, но из-за повышенного тона мог разобрать почти каждое слово девушки: — Чё ты, сука, творишь?! Я что сказала тебе делать?! Саша неразборчиво бормотал. — Дай сюда! Саша завизжал и стал звать маму. — Не мама я тебе! Отдай швабру и помойся! Саша яростно умолял не забирать маму. — Я ЩАС ТЕБЕ ЭТУ ШВАБРУ В ЖОПУ ЗАТОЛКАЮ, УЁБОК, ПУСТИ, СКАЗАЛА! Саша испуганно взвизгнул. Что-то резко ударилось. Упало. Простонало. И затихло. Антон задержал дыхание. В воцарившейся тишине, неожиданно пугающей ещё больше, чем весь этот галдёж, зловеще застучали Миленины каблуки. Сердце Тяночкина пропустило не один, а несколько ударов — по удару на каждый стук из динамика. Он же хрипло известил Антона: — …Я тут, малыш. На мгновение всё замолкло что с одной, что с другой стороны. Снежинки молча кружились у Антона перед глазами, Сашуля молча нервно кусал колечко в губе, Милена молча затягивалась косяком, живой Саша молча… кто знает. Теперь он просто молчал. А потом надломанный Тошин голос дал петуха: — Т-ты что, ударила его? Милена прыснула смехом: — Нет, блять, по головке погладила! У Тяночкина всё внутри сжимается, переворачивается и горит. Пальцы сжимают телефон так, как будто хотят сломать, хотя сломать хочется кое-что другое, и Антон вдруг вздрагивает, сильно пугается своих же мыслей, потому что он не знал, что может быть таким злым, так сильно хотеть сломать кому-то кости, ещё и девушке... Милена разочарованно заключает: — Короче, если ты не придёшь за ним, я просто выставлю его за дверь, и пусть сам разбирается. Он сам виноват, что так вышло, — она немного ждёт, но Антону совершенно нечего сказать. — Так что, ты зайдёшь за ним? Антош? Аллоу. Тоша бессильно опускает руку с телефоном, который почти падает на асфальт. Пятёрочка перед ним — больше не настоящее место, а картонная декорация с подсветкой. Чипсов с крабом никогда не существовало, крабы — это выдуманные животные. Все прохожие — нанятая массовка. Искусственный снег над головой распыляют из баллончика. — Тош? Антон не отвечает. Собакин обеспокоенно смотрит на него и поднимает руки в примирительном жесте: — Тош, для начала надо успокоиться. Дыши, хорошо? Антон бездумно поднимает на него глаза, но не слышит. Сашуля медленно делает шаг вперёд, наклоняется и осторожно берёт Антошку за руки. Внимательно вглядывается в его ничего не выражающее лицо, пустой взгляд. — Тебе нужно немного успокоиться. Давай ты подышишь, мы присядем куда-нибудь, всё обсудим и решим, что нам делать. Никогда не поздно сделать вид, что ничего не произошло. Я имею в виду, если захочешь так сделать. В любом случае, — белобрысый выжидает паузу, с трудом выдавливает фантомную улыбку и добавляет: — не будем же мы сломя голову бежать к Милене в панике и без плана, правда? Антон всё ещё молчит. Саша морщится: — Правда же?.. *** Антон навалился на дверь и колотил её что есть силы, забыв про звонок. Хрипел, пытаясь отдышаться: лёгкие разрывало от кислорода, пересохшее горло жгло от каждого вдоха, но Антону всё равно казалось, что он вот-вот задохнётся. Его качало и потряхивало, ноги болели. Глаза успели высохнуть, но теперь их пекло, и видели они как-то с трудом и не сразу, и далеко не всё, словно на Антона надели шоры, как на коня. И чувствовал он себя как раз подобающе — загнанной лошадью, и выглядел не лучше, пока выстукивал по Милениной двери «Полёт шмеля». Сашуля позади согнулся вдвое, уперевшись руками в белые колени, и тяжело дышал, бормоча себе под нос проклятия. Он был комнатным привидением, к подобным забегам не привык и вообще чуть не потерялся пару кварталов назад. Еле догнал Антошку. За дверью раздался быстрый стук каблуков — и задвижка гостеприимно звякнула. Чуть не сбив Сашулю с ног, Тошик отскочил от двери, которая тут же распахнулась. Милена приторно затараторила: — Как я рада, что ты пришёл, а то у меня стрим вот-вот начнётся, и-!.. — как только она открыла дверь целиком и разглядела Тяночкина, то запнулась, отшатнулась и скривила губы, уставившись на него: — Фу, чё с тобой? Антон знал, что он не в порядке. Но не понимал, насколько это заметно. Наверное, сильно. — Н-ну… я… ха-а… — он мямлил, не в силах собрать мысли в кучу, между судорожных вздохов. Девушка закатила глаза, махнула рукой и пробормотала: — Ну, ладно, так-то мне похуй, главное, что ты его забираешь, — она обернулась, мгновенно изменилась в лице и пропела с игрушечной ласковостью: — Зайка-а-а, оделся? За тобой пришли! После своего скромного опыта общения с Миленой Антон чувствовал, что начинает ненавидеть зайцев в принципе. Весь их биологический род. Из глубины квартиры донёсся испуганный крик, а слышать его вживую оказалось намного страшнее, чем по телефону, и что-то упало. Возможно, Саша. Потом — активные копошения и стоны вперемешку с бормотанием. Милена раздражённо выдохнула сквозь зубы. Прошипела: — Гандон… — А ещё недавно был зайкой, — грустно заметил Сашуля. Милена развернулась кругом и грозно зашагала по коридору. Антон невольно заметил дорожку грязных следов, точно не похожих на каблуки, ведущих вглубь квартиры. Как только девушка скрылась за углом и добралась до спальни, оттуда раздался истошный крик: — А-А-А! — Какого хуя ты без кофты?! Где она?! Саша истерически заверещал: — НЕТ, НЕТ, Я НЕ ПОЙДУ, ОНИ УБЬЮТ, УБЬЮТ, ОНИ УБЬЮТ МЕНЯ, НЕТ, НЕТ! — Ты нахуя её под кровать затолкал?! Одевай!!! Квартиру заполнили звуки борьбы. И Сашин визг: — ВСЁ В КРОВИ, ВСЁ В КРОВИ, УМИРАЮ-! Милена пыхтела от усилий, с которыми, наверное, одевала Собакина, и тщетно перекрикивала его: — Это просто красная кофта, блядина малолетняя, не еби мне мозг! Стук каблуков стал приближаться, а потом из-за угла вылетел Собакин. Он с размаху ударился о стену. Съехал по ней на пол, раскинув руки. Наспех натянутая кофта оголила живот и расстёгнутый ремень. Тут же подоспела Милена, схватила парня за шкирку и потащила в прихожую. Собакин едва переставлял ноги, пялил куда-то в пол и ловил воздух ртом. Светя грудью в глубоком декольте, положив ладонь на бедро, которое едва прикрывала коротенька юбочка, открывающая длинные ноги в чёрных чулках, Милена остановилась на пороге, высоко подняла руку, на которой болтался живой Собакин, и хорошенько встряхнула его. Саша вскрикнул и вцепился в собственные плечи. Блондинка цокнула языком и покосилась на дрожащего подростка с отвращением: — Только глянь на него! Антон посмотрел на Сашу. Сашу сильно трясло. Коленки подкашивались, на ногах болтались берцы. Дрожащие пальцы панически мяли кофту и руки под ней, голова пряталась в плечи. Взъерошенные волосы падали на лицо, чёлка прилипла ко лбу. Бледную, как мел, кожу усыпали капельки пота. В глазах полопались капилляры, широкие зрачки почти полностью вытеснили радужку. Парень шумно и часто дышал через открытый рот, покусанные губы кровили. По подбородку стекала слюна. Он неестественно дёргал плечами и иногда взвизгивал, как будто его толкал или щипал кто-то невидимый, хотя Сашуля определённо не делал этого и вообще держался от происходящего подальше. Антон не узнавал собственный голос: — Что с ним такое? Милена по-зверски улыбнулась и указала на бултыхающегося Сашу длинным нарощенном ноготком: — А, ничего особенного, просто ебанат закинулся всем подряд. Вот, что бывает, когда смешиваешь то, что мешать не надо было. Да, Сашка? — она потрясла Собакина и задала риторический вопрос, наблюдая за тем, как тот корчится. Саша ничего не ответил, даже не поднял на неё глаза, только крепче вцепился в плечи и несколько раз пискнул. У Антона руки подрагивали от напряжения и желания как-то помочь. — Ч-что мне делать? Везти Сашу в больницу? Милена едко рассмеялась: — Да, малыш, отличная идея, — тут же её улыбка превратилась в оскал, она злобно выкрикнула Саше в лицо: — Я же ещё детоксикацию этому уёбку, блять, не оплачивала! — потом выдохнула, успокаиваясь, поставила руку на бок и пробурчала: — Не нужна ему больница, боже, в первый раз, что ли? Ему надо проблеваться и проспаться. И по возможности не убиться в процессе, а то он вообще неадекватный, видишь? — она легонько потрясла Сашу, и тот бессмысленно застонал с максимально отсутствующим выражением лица: — Нгх-х... А-а-а! Антоша нервно сглотнул, не в силах отвести глаз от того, как смешанная с кровью капля слюны отрывается от Сашиного подбородка и капает на его новый свитер: — В-вижу, но… Блондинка изучающе заглянула в лицо Собакина и спросила: — Говори, сколько таблеток сожрал? — Э-а… А… Ха-а… — Саша акал и шумно выдыхал, пялясь пустым взглядом в пол, и раскачивался из стороны в сторону, как в трансе. — Я к тебе обращаюсь, сука, скока сожрал?! — Милена с силой потрясла его. Собакин взвизгнул, бешено задёргался, подогнул колени, упал спиной на стенку и, запрокинув голову, уставился на девушку с таким животным ужасом, что Тяночкин невольно сжал зубы, руки в кулаки. Он мог только догадываться, что Милена делала с ним, чтобы Саша настолько её боялся. Милена поставила руки в боки и испепеляла Собакина строгим взглядом. Саша дрожал так, что зуб не попадал на зуб, когда он вжимался в стенку за собой и пытался ответить: — Т-т… д… й… н… д-д-д… — ответить словами не получилось, тогда он поднял трясущуюся руку, с трудом вытягивая на ней один палец. Потом показал два пальца. Потом, поглядывая на собственные пальцы с не меньшим страхом, чем на Милену, он растопырил все пять. Потом вытянул вторую руку, тоже растопырил ладонь — теперь пальцев стало десять. Он поднёс их к лицу, пребывая в полном шоке, как будто вместо рук видел щупальца или копыта, повертел их перед глазами и, ужасаясь всё больше, тряся головой, простонал: — А... А-а?.. — стоны плавно перетекли в вопль: — А-а-а!!! — Ясно. Я так и поняла, — Милена выдохнула и устало потёрла виски. Антоша, напротив, ничего не понял. Сколько таблеток принял Собакин: одну, две, пять или всё-таки десять — навсегда останется для него секретом. — Не ори! — она подняла руку и ухватила сползающего Сашу за шкирку, а тот дёрнулся, закрывая лицо руками. Будто готовился к удару. В Тяночкине что-то щёлкнуло. До этого он стоял столбом и боялся в лишний раз открыть рот, но тут вдруг осмелел, сделал шаг вперёд и, посмотрев Милене прямо в её ярко-накрашенные покрасневшие глаза с чистой мальчишеской ненавистью, горячо выпалил: — П-почему ты допустила такое?! Ты должна была следить за ним и что ему даёшь, т-ты же разбираешься в этом! Ты же знала, что будет… — он махнул головой в сторону дрожащего и хрипящего Саши, пускающего слюни, — в-вот так! Милена подняла одну бровь, презрительно задрала верхнюю губу и смерила Антона таким взглядом, что он почувствовал себя букашкой, которую вот-вот раздавят каблуком. Она даже не выглядела злой, просто удивлённой и, самую малость, разочарованной. Недовольно промямлила: — …Почему допустила такое? — не жалея новую, пока что нерастянутую вещь, она накрутила ткань Сашиной кофты на кулак, заглянула в его белое лицо и отчеканила, с каждый словом сердясь всё сильнее: — Может, потому что я не его мамочка, нахуй, чтобы следить за каждым, блять, его движением?! — с этими словами она замахнулась и с силой вышвырнула Сашу из квартиры. Собакин вскрикнул, замахал руками и упал на Антона. Вцепился в него и, простонав, потянул вниз. Антон сделал шаг назад, чудом не упав на спину, схватил Собакина и закачался, пытаясь удержать их обоих на ногах. Кровь забила в ушах, адреналин заглушил боль в ногах и голове. Милена кричала: — Хочешь знать, как я это допустила?! Я отвернулась всего на пару секунд, а этот вонючий пидор уже перерыл все ящики и сожрал то, что ему не полагалось! — она вдруг поникла и тихо забормотала: — Я, дура такая, даю всё, что ему нужно, даже больше, а он всё равно пиздит, неблагодарный… Такой же, как все остальные… И кормлю, и одеваю, а он!.. Антон не слушал причитания Милены, он мог слышать только обезумевшее дыхание живого Саши у себя над ухом. Тот тяжело и хрипло дышал, быстро и с открытым ртом, словно собака, и Антону казалось, что он даже через куртку чувствует, как колотится обезумевшее Сашино сердце. Беловолосая голова лежала у Антона на плече, руки-крюки до боли сжимали, ноги почти не поддерживали Собакина, он полностью повис на Антоне. Колотило парня с такой силой, что Антон, держа его на себе, невольно дрожал вместе с ним. — С-Саша! — Антон потрепал его по волосам, похлопал по спине, пытаясь привести в чувства, но ничего не помогало. Тогда он с силой схватил Собакина за плечи, отодвинул от себя, заставляя посмотреть себе в лицо — вблизи Саша выглядел ещё хуже, намного хуже — и громко спросил: — Саша, ты меня узнаешь?! Колотящийся Собакин испугано отстранился, неуверенно встал на ноги и всмотрелся в Антона своими красно-чёрными, порванными глазами, в которых понимания было столько же, сколько зелёной радужки, то есть не было вообще. С каждым истерическим выдохом из груди выходил противный хрип, пока он с животным страхом изучал Тошино лицо, словно видел его впервые. Потом Собакин ахнул. Лицо прояснилось. Напряжённые плечи упали. Он перестал так сильно дрожать. Уголки кровавых губ затрепетали в подобии улыбки. В глазах появились слёзы, слёзы радости. Он узнал! Торжественно выдавил из себя по слогам: — …Мама!!! Лицо Тяночкина, напротив, исказил ужас. — Ох, Саша… Собакин пробормотал, покачиваясь: — М… ма… мама… — потом его голова рухнула вниз, и он, отчаянно цепляясь за Антона, жалобно захныкал ему в плечо: — з-забери меня-я-я, мам!.. Антон застыл, не в силах произнести ни слова. Вдруг стало так больно, как будто сердце разрезали ножом. Словно душу прожгли паяльником. Очень больно. Наверное, Саше удалось пробудить до сих пор спящий в Антоше материнский инстинкт. Ничем другим мальчик не мог объяснить, почему всё его нутро так мучительно отзывается, когда беловолосый зовёт маму, почему руки с такой силой сжимают его худенькие плечи, поддерживают остальное тело, неспособное стоять само, и откуда, наконец, это всеобъемлющее, распирающее, истерическое желание защитить Сашу. Ни за что не отпускать. Милена закончила причитания и завертела головой, морщась от головной боли: — Тц, где мой косяк? А, чуть не забыла, — она подняла с комода куртку Собакина и бросила в парней. Зелёная парка эффектно раскинулась в полёте и упала прямиком на Сашины плечи, отчего тот задёргался и забормотал, что его сейчас убьют. Спустя мгновение парка валялась на земле. — В общем, спасибо тебе за помощь, малыш. На, — девушка покопалась в ящике комода, не глядя бросила Антону несколько купюр, скреплённых резинкой, махнула рукой: — Машину я вам уже вызвала, белая лада, подъедет во двор. Адрес назовёшь уже сам, а то я понятия не имею, где этот гандон живёт. Пачка денег стукнулась о Сашу и упала на куртку. Тот даже не дёрнулся. Он даже не дрожал больше. Подозрительно затих. — П-подожди… — Антон промямлил. — Нет у меня времени ждать, я опаздываю! Давай, удачи с ним, — Милена взялась за ручку, чтобы закрыть дверь. Антон с трудом сделал шаг вперёд, придерживая Собакина за голову и поясницу: — Н-нет, постой, Милен!! Блондинка оскалилась: — Ну что ещё?! — Ему точно не нужен-? Антон не успел договорить. Всё ещё держась за плечи Тяночкина, Саша слегка отстранился, мучительно закашлялся, захрипел — и его стошнило. От неожиданности Тоша ойкнул и, вопреки материнскому инстинкту, оттолкнул Сашу от себя. Он сделал это неосознанно и, как только опомнился, попытался как-то перехватить Собакина, чтобы и его не уронить, и самому остаться чистым, но усидеть на двух стульях не получилось: Саша повалился на плитку, чуть не разбив нос, с божьей помощью встал на четвереньки, издал надсадное хррр-кхаа, его горло сжалось — и пол перед порогом залился рвотой. Саша булькал и хрипел, когда остатки пищи и едко пахнущая жижа покидала его желудок, и пока Антон видел и слышал это, ему тоже начало становиться плохо. Язык отнялся, ноги с руками онемели, в глазах зарябило. Всё это походило на кошмар. Самый яркий и самый страшный кошмар. Милена скривилась, разглядывая непереваренные кучки еды на полу: — Фу-у… И нахуя я на него суши заказывала? Замечание Милены Антона как обухом ударило по голове. Предобморочное состояние прошло, он спохватился и вскрикнул: — Милена, ему точно не нужен врач?! Точно?! Девушка сердито протянула: — Да бо-о-оже, говорю же, ему надо проблеваться и проспаться, всё! Кстати, выбросишь вот это, ладно? А то воняет пиздец, — рядом с лужей рвоты на пол упал полупустой мусорный пакет, громко звякнув стеклом внутри. — А, и проследи, чтобы выпил воды, а то от обезвоживания сдохнет. Всё, спасибо тебе, пока! — дверь хлопнула. Тяночкин дважды моргнул, уставясь на закрытую дверь перед собой. Медленно опустил голову, рассмотрел свою руку: рукав испачкан рвотой. Перевёл взгляд на Собакина. Опустив голову, он стоит коленками и грязными ботинками на своей куртке, ладонями — в собственной блевотине. Качается, как бычок из детской сказки, и глухо скулит. Гортанно так, подвывая. Ещё и на четвереньках. Бедное, больное животное. — Антон… — раздался Сашин взволнованный голос. — Саша, это полный пиздец, — шатен прошептал. — Да, Антон, — прозрачный Саша подошёл к Тяночкину, положил руку к нему на плечу, — всем пиздецам пиздец. Собакин на коленях кряхтел: — Кхе-э-а… Нгх… — потом он начал неуклюже разворачиваться, мазнул грязной рукой по капюшону парки. Растерянно покрутил головой, заметил деньги. И со сдавленными словами «опа... чирик...» потянулся к купюрам. Антошка тут же вышел из ступора: — Саша, не трожь!!! Это же на такси! — он быстро наклонился и выхватил у Саши деньги. Сцепив зубы — терять уже нечего — вытер краешек купюры о рукав, молясь, чтобы водитель принял липкие рубли, и сунул их в карман. — Вставай, мы уходим. Приложив все усилия, которые в нём остались, Антон заставил живого Сашу перебросить руку через своё плечо. Сунул подмышку Сашину парку, и — прокручивая этот эпизод в памяти позже, Антон искренне не поймёт, как он до этого додумался, наверное, всему виной стресс — послушно забрал даже пакет с мусором. И так, коробясь и пыхтя под пускающей слюни ношей, Тяночкин потащился к выходу. Где-то рядом мелькали полупрозрачные берцы, слышался нервный Сашулин голос: — Антон, слушай… — Н-не сейчас, Саша, подожди, — школьник цедил сквозь зубы, пока тянул живого Сашу к лифту. А тот, как на зло, просто повис на друге мёртвым грузом, даже не пытался идти сам. Тут из дальней квартиры выглянула морщинистая бабушка в халате и с бигудями на голове. — Мальчики, вы чего тут разорались, а?! Вы с какого этажа?! Правды ради, бабушка орала даже погромче, чем они, но Антону определённо не хотелось сейчас ругаться с бабушками. Он пробормотал: — П-простите, уже уходим. — Я вам сейчас уйду!!! Саша поднял голову и взглянул бабушке прямо в глаза: — …Мама? У бабушки от такого аж дыхание перехватило. Антон шикнул на друга: — Это не твоя мама, Саша! — Почему? Антон замялся. Пробормотал: — …По качану, идём быстрее. Бабушка тем временем как-то пришла в себя и заорала с новой силой: — Я знаю, с какого вы этажа, я прямо сейчас расскажу вашим родителям, что вы тут устраиваете!!! Эй, я с вами разговариваю! Куда намылились, а?! Ждать лифта стало совершенно невозможно. Пока яростная бабушка не заметила лужу блевотины и не подняла на уши весь дом, Антон отчаянно поспешил к лестнице. — Пропащее поколение!!! Наркоманы, небось!!! Проститутки, тьфу! — удивительно догадливая бабушка кричала троице вслед. Хвала небесам, догонять она их не стала. Но не успел Антон пройти, точнее, протащиться по половине пролёта, как понял, что сильно переоценил свои силы. Вытащить живого Собакина во двор — это вполне реально, но когда между ними и двором появляется лестница… это становится проблемой. Занятые руки и навалившийся на него Саша не давали толком схватиться за поручни, тянули вниз; ноги так и норовили пропустить ступеньку; спёртый воздух не позволял набрать в лёгкие достаточно воздуха, чтобы выдержать всё это. Кряхтя и трясясь от напряжения, которое требовалось, чтобы не покотиться кубарем с лестницы, Антон рявкнул на Собакина: — П-пожалуйста, переставляй ноги!! Чуть погодя, Собакин переспросил слабым голоском: — Н… Н-ноги? — Да! Собакин испугался: — Какие?! У Антона задёргался глаз. — Свои! Живой Саша долго смотрел на их с Тошкой, в общей сложности, четыре ноги. — К-какие… тут… ма… мои? — Господи… Господь не отвечал Антону. Может быть, Он устал наблюдать за их отчаявшимися, бьющимися в агонии душами, и оставил их? На пустой душной лестнице точно не было бога. Их сопровождал только мерцающий Сашенька, как самый последний из ангелов, которого Всевышнему было не жалко послать им в качестве утешительного приза. Покинул их Бог или нет, это не так важно, но что точно покидало Антона — так это силы. Ноги становились ватными, коленки беспрестанно подкашивались. Голова кружилась сильнее, чем обычно, сильнее с каждой ступенькой, тошнота подступала, словно это было заразно. Болтающийся на нём Саша что-то хрипел. «Нужно выдержать ещё хотя бы пролёт, хотя бы пролёт, хотя бы пролёт» — мальчик шептал одними губами, как мантру, но тело не слушалось, подкашивалось, кружилось, разучивалось дышать — паника накрыла с головой. — Антон! — Сашенька настойчиво звал Тяночкина, следуя за ними по пятам. Он звучал удивительно серьёзно. — Антон, нужно поговорить. Антон. Антон!!! Тяночкин истерически всхлипнул: — Т-ты не видишь, что я занят?! Сашенька не отступался, хотя в его голосе проскальзывало сочувствие: — Я знаю, милый. Но нам нужно поговорить. — Ты издеваешься надо мной?! Б-блять, блять, это может подождать! — Тяночкин изо всех сил схватился за Собакина на своих плечах и сделал ещё шаг — неудачный шаг — нога проскочила ступеньку. Антон вскрикнул, их сцепленные тела, потеряв равновесие, упали вправо — и стукнулись о стену. Боли Антон не почувствовал, потому что живой груз невольно принял весь удар на себя. И даже не дёрнулся. Только сдавленно простонал. Сашуля мигом проскочил мимо них, остановился перед Антоном, преграждая ему путь. Его полупрозрачная кожа казалась совсем белой, на напряжённом лице не было и тени улыбки, мутные глаза решительно прожигали Антона, и он очень сурово, очень быстро отчеканил, прорезаясь в Тошином сознании ясно и чётко: — Нет, Антон, я не издеваюсь над тобой. И нет, это не может подождать. Тебе правда нужно поговорить со мной. Прямо сейчас. Антон отшатнулся от стены, уставился на призрака и встал, как вкопанный, тяжело дыша. Его колени дрожали, парка и клятый мусорный пакет выскальзывали из рук, живой Саша едва держался на нём, тихо постанывал и так и норовил свалиться на бетонные ступеньки, а сам Антон пребывал в таком состоянии, что сам был бы не прочь упасть на пол, закрыть голову руками и зарыдать. Он практически не успевал подумать, что делает. И точно не успевал понять, какого лешего от него хочет Сашуля, почему он не помогает ему, а только мешает и доводит до белого каления. Он в отчаянии спросил, чуть ли не плача: — К-как, как я могу щас разговаривать?! Сашуля спокойно ответил: — Нормально. Посади Сашу. Что-то Тяночкин не заметил на этой лестнице роскошных диванов или хотя бы скамеек со спинкой. — Чего, блять?! Куда?! Не буду я-! Призрак выдерживал крики Антона с фантастическим хладнокровием. Вся его морозная полупрозрачность как-то остужала Тошин пыл, осиплый невозмутимый голос действовал успокаивающе, как отвар ромашки: — С ним ничего не случится за две минуты, — мерцающий Собакин мотнул головой в сторону ступенек и примыкающей к ним стены: — Давай, посади его на ступеньки. Антон стоит столбом, заново учась дышать, и пока что не понимает, как он может отпустить живого Сашу. Если он его отпустит всего на секунду, то Саша ведь наверняка, точно-точно исчезнет, так ведь? Исчезнет, потеряется, умрёт, провалится сквозь землю, съестся червями, убьёт себя, словит инфаркт, умрёт, вскроется, умрёт?! Жестокий Сашин голос грозно раздаётся в его голове, как приказ, которому невозможно не повиноваться: — Я сказал посадить его, Антон. Антона передёрнуло. Он снова дышит. Бросает на пол куртку и мешок с мусором. Медленно снимает с себя Сашину руку, в то же время крепко прижимает его к себе за талию, потому что телесный Саша даже не пытается стоять. Антон обливается потом, пока пытается ухватиться за Сашу поудобнее, чтобы тот не упал. В конце концов он держит беловолосого за плечи, осторожно облокачивает его спиной на стену, об которую недавно случайно ударил, и медленно, отдуваясь, опускает того вниз. Сашина голова бессильно висит во время всего процесса, тело кажется безжизненным мешком костей, но как только его зад опускается на ступеньку, то парень почему-то вздрагивает, судорожно охает, испуганно крутит головой, будто пытается понять, кто все эти люди, и со сверхъестественной силой сжимает Тошины плечи, не давая тому подняться. — С-Саша, Сашенька, это я здесь, Антон! Саша перестаёт крутить головой, его взгляд останавливается на лице Тяночкина. Он быстро дышит, перепугано пялится на него, а в грустных бровях Антону так и мерещится мольба, мол, «пожалуйста, Тошенька, не уходи». Шатен сглатывает ком в горле и пытается объяснить: — Прошу тебя, Саш, отдохни чуть-чуть, просто мне нужно... С-скоро мы пойдём дальше, хорошо? — он нервно гладит Сашу по рукам в попытке успокоить, но не может прекратить дрожать сам или заставить свой голос звучать не так панически, так что это, наверное, без толку: — Посиди тут минуту, умоляю! Как и ожидалось, успокоить парня не получается. Собакин выпучивает на Антошу свои огромные краснющие глаза, тянет за куртку и напугано вскрикивает: — А-а?! Антону хочется плакать. — Я н-не ухожу, я рядом! — он тараторит, сжимая Сашины руки чуть ниже плеч. — Одну минутку, Сашуль, пожалуйста, просто посиди, ладно? Я буду рядом. — А-а-а? — Саша протягивает, но смотрит не на Антона, а куда-то ему за спину. — А-а… А-а?! Угх… — его пальцы в кольцах разжимаются, голова падает вниз. Потом Сашу заставляет сложиться вдвое новый позыв рвоты, кашель рвёт ему горло, и он падает на ступеньки, вытягиваясь вдоль лестницы рядом с пакетом и курткой: — Кхе, кхе… буэ… — в этот раз из его рта не выходит ничего, кроме капли кровавой слюны. Приподнимаясь и пошатываясь на локтях, Саша разглядывает её и мечтательно протягивает: — …А-а? А-а-а! Он продолжает издавать странные звуки, но обращается теперь не к Антону, а то ли к слюне, то ли к ступеньке. Потом падает на эту ступеньку щекой, устремляет поражённый взгляд в стенку и беседует уже с ней: — А? — он спрашивает у стены, а потом понимающе мычит: — А-а, мгм… Антон в шоке и недоумении. Ему даже немного любопытно, что Саше отвечает стена. В любом случае, Саша кажется уже не таким напуганным, значит, его, наверное, можно оставить на одну минуту, да? — Эм... окей, — он ёжится, пожимает плечами, нехотя отворачивается от живого Саши и поворачивается лицом к прозрачному, раздражённо вскидывает руки: — Ну, что?! Что, б-блять, ты хотел обсудить?! Сашуля изучающе смотрит на Антошу и коротко даёт указание: — Дыши. — Я дышу, дышу!!! — Антон отвечает в бешенстве и, очевидно, не дышит. Сашуля уточняет: — Дыши медленно. — У меня нет времени на это, Саша, Саша же с-сейчас-! Призрак терпеливо повторяет: — Подыши, — он протягивает руку и сжимает Антошины пальцы. Его туманных губ касается усталая улыбка: — Тебе нужно дышать. Тогда Антон сдаётся. Он позорно морщится, признавая поражение, закрывает глаза, неожиданно намокшие, и, как его учил Сашенька, первым делом выдыхает. Надрывисто втягивает воздух и выдыхает вновь. Берёт паузу, потому что слишком много кислорода — это тоже не очень хорошо, и дышит снова. И в голове немного разъясняется. Оказывается, на лестничной клетке достаточно воздуха, и им вполне можно дышать. Тошнота отступает на второй план, голова кружится не больше обычного, ноги могут крепко стоять. Антоша открывает глаза, и первое, что видит — расслабленная улыбка на Сашулином бледном лице. Его ласковый взгляд. Тяночкина тут же пробирает стыд, и он торопливо шепчет извинение, виновато сжимая Сашулину руку в своей: — Прости, что кричал. Мне очень страшно. — Всё нормально, ёжик, я знаю, — туманный Сашенька гладит его ладонь большим пальцем. — Но поговорить всё ещё нужно. Ты готов? — Да. — Что ты делаешь? Антон молча моргнул, пока живой Собакин ворчал на ступеньку и зачем-то бил её кулаком. Собрался с мыслями. Осторожно ответил: — …Дышу? Призрак фыркнул от смеха: — Да, но я не об этом. Что ты делаешь с этим… — он покосился на разлёгшегося Собакина, в миг переставая улыбаясь. И, решив, что обидные прозвища сейчас ни к чему, всё-таки назвал его по имени: — Сашей? — Что делаю с Сашей? — Антоша захлопал глазами. — Выношу отсюда. Сашуля ласково задал ещё вопрос: — Зачем? Тяночкин удивлённо распахнул глаза: — Как зачем? Чтобы посадить в такси. — Зачем? — …Чтобы отвезти домой, — Антон ответил тихо после короткой паузы. Он начал подозревать что-то неладное. Слишком много вопросов. У мерцающего призрака как пластинка заела, или это Антон застрял в роковой временной петле? Сашулин полупрозрачный, слегка улыбающийся рот производил такое же движение, и глаза глядели с таким же спокойным интересом, когда он вновь повторял: — Зачем? Раздражённый Тяночкин не выдержал и вскрикнул, сотрясая пыльный воздух и разводя руки: — Чтоб спасти Сашу, что непонятного?! Когда эхо затихло на дальних этажах, Сашуля поднял брови в лёгком удивлении и спросил Антона: — А разве он умирает, чтоб его надо было спасать? Антоша замер, сбитый с толку. Вопрос как будто ударил под дых. Таинственно просвечивая, Саша наклонился к нему и попросил: — Вспомни, что говорила Милена. Антон опомнился и затараторил, как ошпаренный: — Ч-что он может умереть без воды! Мерцающий Собакин выглянул из-под локона белой чёлки, которую развевал едва заметный, призрачный ветер. Голос по-заговорщицки притих: — У нас есть деньги, мы можем купить бутылку и оставить рядом с ним. Мальчик замялся, с трудом осознавая Сашины слова. — Чт... А что, если он не попьёт вовремя?! Или не сможет открыть бутылку?! — Если жить захочется, то и откроет, и попьёт. А если нет, то твоя забота ему никак не поможет, Антон. Антона будто током пробило. Проняло глубоко, почти до физической боли. Он потупил взгляд, медленно опустил голову, прислушиваясь к чему-то ужасному внутри. Это такое чувство, когда хочешь что-то изменить, но не можешь, потому что оно не под твоим контролем. На некоторые вещи просто нельзя вот так взять и повлиять, сколько не бейся в истерике и не стучи по полу ножкой. Не получится подстроить их под собственные «хочу». Сашино желание жить, например — такая вещь. Сашуля наклонился ещё ближе и, потирая ладонь Тяночкина, осипло заговорил: — Прошу тебя ещё раз, ёжик. Вспомни, что говорила Милена: «Да какая больница! Что, в первый раз, что ли?» Антон с трудом поднял на него глаза. Саша продолжал: — Это не экстренная ситуация. Для твоего Саши вот это, — Сашенька указал носом и изящным взмахом руки на мычащего Собакина, который уже целовал ступеньку с языком: — обычная суббота. С ним такое часто происходит, причём по его собственной вине. Потом он встаёт как ни в чём не бывало, идёт к тебе в гости или в школу, а потом за новой дозой, и всё начинается сначала, понимаешь? Любовь Саши к ступеньке длилась недолго, скоро он стал бормотать проклятия, снова бить её кулаком, только медленно, словно под водой, а потом, изогнувшись дугой, кашлял и тихонько выл в перерывах, качаясь маятником. Наблюдая за всем этим в оцепенении, Антон жалобно выдавил: — …Я пытаюсь. — Хорошо. Ты молодец, — ладонь Тяночкина обдало холодком — Саша погладил её своими призрачными пальцами. Чуть погодя, он продолжал: — Это произойдёт снова. И снова. Бесконечное количество раз, пока он не решит бросить, либо пока он не… — Саша запнулся, когда Антон резко повернул к нему лицо, полное ужаса, с застывшими слезами в уголках глаз. Сашуля склонил голову, прочистил горло и, виновато заглядывая в глаза Тяночкина исподлобья, закончил: — В общем, снова и снова, милый. Снова. И снова. «Снова и снова», — отозвалось в Антоне эхом, или он сам повторил, не заметив, и эхо разнеслось по лестнице. Он не мог отвести взгляд, не мог даже двинуться, и тупо смотрел на Собакина. Качающегося, подёргивающегося, пускающего слюни Собакина. Противно было видеть его таким, да. И горько, горько до мурашек, до ломоты. Просто горько. На границе разума раздался Сашулин голос: — И ты каждый раз собираешься его спасать? Антоша вздрогнул, обернулся к Сашуле, неуверенно мотнул головой: — Н-нет, не каждый, но… Сашуля потерял своё хладнокровие. Его губы скривились и неясно дрогнули, тонкие брови свелись к переносице, взгляд засверкал тревогой. В голосе дребежжал страх, отчаянный страх: — Какие но?! Ты хочешь быть как жена алкоголика, которая каждый день вытирает за ним нюни и укладывает его бухого спать, а завтра всё повторяется? Антоша ахнул. Он не знал, что пронзило его более: перспектива стать женой алкоголика или то, с каким чувством Сашуля говорил об этом. Тяночкин яростно замотал головой, по щекам покатились слёзы: — Сашенька, ты знаешь, что я не хочу! — Я знаю, — призрак уверенно кивнул и крепче сжал руку Антошеньки, успокаиваясь. — И тебе тоже следует знать. Они молча смотрели друг другу в глаза, а потом, словно по команде, дружно повернули головы к (пока что) живому Собакину. Тот тихо хрипел и клевал носом, с трудом держа голову над ступенькой. А под ртом Собакина, пока Антон и Сашуля были заняты выяснением отношений, появилась маленькая лужица рвоты. Когда Саша перестанет опираться о локти, упадёт и уткнётся в неё лицом — было лишь вопросом времени. После напряжённой паузы Сашуля благоговейно продолжил: — И я знаю, как ты хочешь помочь. Но как он может бросить, если каждый раз просыпается весь отмытый, зашитый и выхоженный в твоей мягкой кроватке? Ответ напрашивался сам собой. Антон произнёс его одними губами, но тот всё равно оглушал: — Никак. — Никак, — Сашенька кивнул. — Ловить отходняки на лестнице в одиночестве — несладко, но это послужит ему наукой. Отчаяние притуплялось, сменяясь тупой головной болью. Пространство вокруг темнело, и измученный Антоша знал, что это не вечерело. Нет, это вся Тошина тоска и боль, хлынувшая наружу, сгущалась вокруг. Обволакивала его вязкой жижей, чёрным гудроном. Стонущий на ступеньках Саша казался таким далёким, таким недостижимым сквозь эту мрачную поволоку, хотя, казалось бы, их разделял лишь шаг… — Антош, — Сашуля настороженно глянул на своего парня, сжал его руку. — Кинуть тут бутылочку минералки и оставить его — это лучшее, что мы сейчас можем для него сделать. Антон повернул к нему голову, умоляюще уставился в матовые глаза: — А я? А что делать мне? Сашуля пожал плечами и ответил почти сразу: — Посмотреть со мной прохождение хорроров, позвонить Алине, поиграть с ней и со мной, — он замялся, а потом улыбнулся тепло, искренне, хотя не без тревоги, и промурлыкал: — Я всё ещё с тобой. Мы можем сделать вид, что ничего не произошло. Как всегда делали. И всё будет в порядке. — Да, мы… Мы правда можем? — Угу. Если мы оставим его сейчас, то поступим мудро, потому что так будет лучше для всех. — Мудро… — Антошка повторил, как зачарованный, и, с опаской нащупав носком ступеньку, медленно шагнул назад. Потом ещё раз. Живой Саша даже не заметил бы, если бы Антон ушёл. Он был слишком занят общением с лестницей. Да он даже не знал, что Антон был рядом — ему мерещился кто-то другой. Тяночкин нервно сглотнул. Да, если бы Антон оставил Сашу — то это было бы правильным решением. Поучительным для живого Саши, щадящим для натянутых нервов Антона, более простым и полезным для всех. А они с Сашей-призраком, и правда, смогут жить дальше, так, будто ничего и не было. Они смогут. Они делали это столько раз. Это правильно.