Пластик

Как жаль, что Антон был слишком глупым мальчиком, чтобы поступать правильно. Тяжёлая дверь подъезда открылась от удара Тошиной ноги. Рот судорожно сделал глоток свежего воздуха, лицо обдал пронизывающий ветер. Преодолевший лестницу, облившийся семью потами, держащийся на ногах на чистом адреналине, Антон чувствовал себя так, будто выбрался живым из горячей точки и прошёл пешком в поиске окопа пару километров, не меньше. Пару километров с раненным товарищем на плечах. Саша висел у него на шее, стонал над ухом и пускал слюни или ещё какие-то биологические жидкости Антону на куртку — Тяночкин предпочитал не думать пока об этом, стиркой можно заняться позже. Недовольное приведение нехотя плелось за парнями, сложив руки на груди, и молчало. Сашуля держался на расстоянии, будто пытался показать, что к этой парочке телесных человеков никакого отношения не имеет и вообще умывает свои прозрачные руки от всего происходящего. Антошке оставалось возиться со всем самостоятельно. Вот Антошка и возился. Он кряхтел, пытался вытянуть стонущего Сашу наружу и молился, чтобы эта белоголовая поганка наконец-то начала использовать собственные ноги, безвольно болтающиеся внизу. Подъездная дверь не подождала их и равнодушно закрылась, ударяя Антона по коленке. Антон рыкнул на неё от злости, ударил ногой ещё раз. Дверь лениво открылась, Антон засопел от натуги и заковылял изо всех сил, чтобы роковая дверь не задела Сашу. Роковая дверь осталась позади, но дальше их поджидало несколько ступенек на крыльце, при виде которых Тяночкин чувственно выругался со слезами на глазах, крепче сжал Сашину парку с одной стороны, Сашу — с другой и нащупал ступеньку дрожащей ногой. Собакин что-то мямлил, истерически вздрагивал и болезненно охал при каждом слишком резком шаге, отчего Тяночкин ещё больше волновался и ещё резче шагал, а Собакин ещё сильнее вздрагивал и громче охал. Сашуля спокойно прошёл сквозь металлические двери, остановился на крыльце и многозначительно наблюдал, пока парни вымучивали эти несколько ступенек. Прошли!! Тяночкин выдохнул с облегчением и решительно поднял взгляд. Снежинки падали на нос и застревали в ресницах, у дороги стояло множество машин, вдали бродило несколько прохожих. Заснеженный пейзаж едва не ослепил, обещая скользкую дорогу. В любом случае тащить Сашку по ровной поверхности было куда приятнее и менее травмоопасно, чем по ступенькам, так ещё и удалось заприметить отличную скамейку неподалёку, к которой Антошка тут же зашагал. Саша попытался что-то сказать: — Нгх… М… мы… нгха… н-на… м… ма-а-ам! Таская друга, Антон хорошенько пропотел под курткой, и ему, в общем, было даже жарко, но от вот этих вот Сашиных «мам» мальчик чувствовал неприятный холодок по спине. Он должен был ответить Саше, даже если не был его мамой, ужасно хотел сказать что-то важное, что-то, что было так нужно беловолосому прямо сейчас, но совершенно не мог подобрать слов. С трудом выдавил: — Чуть-чуть осталось, Саш, потерпи. Но Саша старательно мямлил дальше: — М-мы… Ха-а… Ма… М… — и тут с его окровавленных губ вырвалось, на секундочку, целое предложение: — Мы н-на улице? Тяночкин удивлённо покосился на Сашку. И кивнул, испепеляя взглядом желанную лавочку, до которой они почти добрались: — Д-да, вышли во двор. Сейчас, давай… — А-А-А!!! Антон пожалел, что пожелал, чтобы Саша начал пользоваться ногами. Потому что тот действительно воспользовался: забил ими с неимоверной силой, лихорадочно попятился назад, дико вереща, и чуть не опрокинул Антона и себя на землю. Тяночкину пришлось реагировать мгновенно, резко развернуться, ухватить упирающегося Собакина за талию и кричать в ответ: — ХУЛЕ ТЫ ОРЁШЬ?! Паника накрыла Собакина с головой. Он выпучил на Антона налитые кровью глаза, замотал лохматой головой и завизжал на всю улицу, да так живо, так правдоподобно, что Антон даже сам испугался, что сейчас убьёт бедного Сашу: — ПОМОГИТЕ-Е-Е, УБИВАЮТ!!! — он попытался выкрутиться из хватки Тяночкина, что довольно опрометчиво для того, кто не может стоять самостоятельно, и стал рваться в сторону подъезда: — ОБ-БРАТНО, ОБРАТНО!!! Стоящий между подъездом и Сашей прозрачный Собакин поднял одну бровь, переводя скептичный взгляд с Саши на Антона и обратно. Тогда у Антона прошёл первый шок, он уверил себя в том, что точно не убивает Сашу, набрал побольше воздуха в лёгкие и попытался его перекричать, но на этот раз спокойнее, что ли: — Тебя никто не убивает, успокойся!!! — Тошик нахмурился и потянул его к скамейке: — А ну сядь! Саша не слышал его. Он перестал рваться конкретно к двери и теперь завертелся во все стороны, почти как юла, высматривая своих убийц: — МЕНЯ НАШЛИ, НАШЛИ, НАШЛИ! ОНИ ВЕЗДЕ! ОНИ ТУТ! — Никого тут нет!!! — как бы Антон ни пытался, убедить Сашу не получалось. Он потряс беловолосого и взвыл в отчаянии: — Я тебе помочь пытаюсь, Саша, помочь, слышишь?! Какая-то доля смысла, которую Антон пытался донести до Собакина, до него дошла. Он вздрогнул всем телом, как от удара электро-фонариком, уставился на Тяночкина с громким охом и бросился к нему на шею, уткнулся в воротник куртки, размазывая по нему сопли и всё остальное, в ужасе заумолял, задыхаясь: — НЕ ОТДАВАЙ ИМ МЕНЯ, ОНИ МЕНЯ УБЬЮТ, ОНИ МЕНЯ-! — Я тебя никому не отдам, идиотина, — Тяночкин убеждал Собакина, крепко прижимая того к себе, старательно гладил по лохматым волосам, — сядь! Вскоре, в меньшей степени благодаря уговорам и в большей степени благодаря физической силе, Саша был усажен на скамейку. Его сильно трясло то ли от страха, то ли от холода, или от обоих вместе взятых. Антон поспешно поднял упавшую на землю куртку друга, отряхнул её от снега и накинул на Сашу. Тот снова обнял себя за плечи, тяжело дышал и с зашуганным видом бегал глазами по двору, качаясь взад-вперёд. Антон хотел просунуть Сашины руки в рукава парки, но оторвать их от его плечей оказалось задачей непосильной, так что, недолго думая, Тяночкин застегнул кнопку-застёжку у Собакина на шее, так что лёгким движением руки парка превратилась в элегантный плащ с обрыганным мехом на капюшоне. Продувать, конечно, будет нещадно, но всяко лучше, чем сидеть на морозе в одной кофточке. — В-вот, вот так… — Антон бормотал, пока расправлял полы куртки и заворачивал в них трясущегося Сашу. — Блять, надо было взять шарф! Скучающий Сашуля переминался с пятки на носок неподалёку: — Зачем? Чтобы он начал орать, что ты его кишками душишь? Тоша вздохнул: — Ну да, лучше без шарфа, — закончив утеплять Собакина, он крепко сжал его плечи и легонечко потряс их, заглядывая в Сашино бледное лицо: — Тебе холодно? Собакин не успел ответить. Оба парня взвизгнули, подпрыгнув, когда совсем рядом раздался автомобильный гудок. Тогда Тяночкин понял, что успел забыть про обещанную Миленой машину. Проверил карман подрагивающей рукой: хвала небесам, деньги не выпали по дороге. Они прилипли к карману… Антон замотал головой в поисках лады, седана или чего-то такого, желательно, белого цвета. Им посигналили снова, и в метрах двадцати от скамейки из окна старенькой дряхлой машинки с парой вмятин — наверное, когда-то она была белой, но теперь пожелтела и покрылась тёмными пятнами, похожими на плесень — высунулся недовольный мужчина. Точнее, высунулось рыжеватое ирокезно-помпадурное нечто, которое было у того на голове, а потом уже показался и сам мужчина. Антон застыл, разглядывая его причёску. Потом подумал, что это не самое удивительное, что произошло с ним сегодня, резво подхватил живого Собакина и потащил того к машине. С каждым шагом, что они приближались, мужчина всё больше хмурился и морщился, но продолжал выжидающе пялиться на парней. Когда они дотащились достаточно близко, Тяночкин поздоровался и на всякий случай сбивчиво уточнил: — З-здрасьте, это такси?! — Нет. — Ой. Антон встал как вкопанный и продолжил тупо смотреть на водителя, совершенно не представляя, что делать дальше. Мужчина нетерпеливо постучал пальцами па рулю, плюнул на асфальт и рявкнул: — Чё встал, братан?! Садись уже! — Ладно, — Антоша поспешил к задней двери. Вообще, в любой нормальной ситуации он бы ни за что не стал садиться к незнакомцу, ещё и максимально подозрительному, ещё и с максимально убогой причёской, в машину. Но ситуация точно не была нормальной, а помирающий у него на руках телесный Собакин неожиданно придал Антону смелости. Честное слово, в тот момент Тяночкин чувствовал, что способен на что угодно, даже рискнуть жизнью, да хоть поднять руку на химии, то есть вообще на что угодно. Со второй попытки он рывком открыл дверь, распахнул её до упора и попытался скинуть Сашку на сидение. Но не тут-то было. Саша упирался: — НЕ-Е-ЕТ, НЕ-Е-ЕТ!!! — П-полезай в машину, блять, не ори и полезай!!! — НЕТ, НЕТ, НЕТ!!! — Саша мотал головой. Антон наваливался на Собакина всем весом, пытался оторвать его руки от крыши машины, даже ставил подножки, но тот не сдвигался вообще ни в какую. Водитель молча смотрел на потуги Антошки. Прохожие тоже косо поглядывали на похищение бедного Саши средь бела дня, но продолжали просто проходить мимо. Никогда в жизни Антон не был так благодарен толпе за равнодушие. Водитель устал молчать: — Побыстрее можно?! Я на стройку опаздываю! И когда Антон совсем отчаялся, потому что ни уговоры, ни даже физическая сила уже не помогали, Сашуля появился где-то у плеча и подсказал: — Это бесполезно, Тош. Надо его отвлечь. Тяночкин хлопнул себя по лбу, перестал толкать Собакина и громко сказал: — Саша, смотри, там ёжик! Саша дёрнулся, перестал орать и принялся растерянно оглядываться: — Г-где?.. Антон рывком потянул Сашку на себя. Тот только ахнул, невольно отпуская верх машины и падая назад. Тогда Тяночкин, расставив ноги для устойчивости и аж вскрикнув от натуги, с размаху швырнул Собакина в салон. Тот с воплем полетел в недры авто, приземлился на сидения и, видимо из-за шока, даже затих. Из машины всё ещё торчали его берцы, так что Антон, недолго думая, навалился на дверь, громко хлопая ею. Наверное, ему за это влетит от водителя, зато Сашка был внутри, а сейчас это главное. Антон облегчённо выдохнул, отряхнул руки и обошёл машину, чтобы сесть с другой стороны. Вот так преступники и похищают детей. Он упал на просевшее сидение и трижды хлопнул скрипучей дверью, ведь та не хотела закрываться, пока Антон не приложил все оставшиеся силы. Собакин тем временем потихоньку осознавал, что произошло, и испуганно озирался, подтянув к себе колени. К Тошиному удивлению, водитель не кричал на него за хлопанье дверьми. Похоже, это правда был единственный способ их закрыть. Напротив, мужчина за рулём смерил его долгим, изучающим взглядом. Потом ухмыльнулся, как Антону показалось, с уважением: — Хороший бросок, братан. Антошка дважды моргнул. — …С-спасибо. — Адрес? — А… — Тяночкин запнулся и округлил глаза. Он не продумывал так далеко. Живой Саша вжимался в спинку сидения и начинал бормотать что-то про убийц. Водитель постепенно терял терпение и хмурился, барабаня пальцами по рулю. Сашуля высунулся из переднего сидения и повернулся к парням на заднем: — Антош, хорошенько подумай! Антон выпалил свой адрес. — Блять, Антош… — Понял-принял, — мужик кивнул, завёл машину, кажется, по меньшей мере три раза, и развалюха на четырёх колёсах, которая по своей развалюшности могла посоревноваться разве что с батиной шахой, тронулась. Антон решил, что может передохнуть (пока что ударение на последний слог), и за выдавшуюся минутку покоя лучше рассмотреть салон. Серая ткань на сиденьях выцвела и тоже пожелтела от времени, как и краска, так что казалось, что на весь автомобиль наложили фильтр с эффектом сепии. Тонкий чёрный руль, который лихо крутился в руках у мужчины, пока они покидали двор, облез по краям. С торпеды из-под слоя пыли на парней снисходительно погладывали дева Мария, Иисус и ещё кто-то очень святой. Чуть ниже в открытом бардачке в лёгкой доступности покоилась пачка сигарет, тоже открытая, и при каждом резком повороте билась то об одну стенку бардачка, то о другую. В общем, царила своя атмосфера. Запах в салоне стоял тоже своеобразный: несло затхлостью, табаком и даже туалетом. Под ногами на коврике хрустел и катался какой-то мусор, пыль на лике святых тоже говорила сама за себя. Впечатление у Тяночкина осталось такое себе. Какой бы рухлядью ни была, к примеру, родительская шаха, но она всегда была чистой, и если бы батя увидел эту грязь на коврике, то в чувствах вмазал бы горе-автолюбителю по лицу, самолично пропылесосил бы коврик и потом вмазал бы ещё раз уже в воспитательных целях. Сам водитель при этом неряхой не казался. Во-первых, безобразие на его голове, торчащее вперёд и смешно подпрыгивающее, когда он крутил головой, определённо требовало тщательной работы и усидчивости. А одежда совсем уж выбивалась из общей картины: роскошная, блестящая кожанка с поднятым воротником и вышитым черепом на спине. Рукава с золотыми заклёпками открывали кожаные перчатки без пальцев. И выглядело это настолько круто, что Антошка невольно проникся к водителю, даже несмотря на бардак в машине, даже несмотря на причёску. Может, даже взял бы этого парня, лихо рассекающего улицы, за дополнительный пример подражания, если бы только не причёска… Сашуля снова обернулся к Антошке и сдержанно заметил: — Ёжик, прости уж, что мешаю пялиться на других парней, — он напряжённо улыбнулся и выждал паузу, — но, может, стоит проверить, как там Санёк? Тошик встрепенулся. Точно, стало как-то подозрительно тихо. Точнее, в машине было не то чтобы тихо: что-то беспрестанно стучало, лязгало и скрипело, но никто истошно не кричал, и это настораживало. Он быстро повернулся к Саше. Собакин вжимался спиной в угол между дверью и спинкой сидения. Он притянул к себе колени, пачкал облезлую ткань сидения берцами, и держался за голову. Тонкие пальцы дёргали за волосы, зрачки дико бегали во все стороны, рот дышал быстро-быстро, всё тело крупно дрожало, а из груди при каждом выдохе вырывался жуткий хрипловатый звук, похожий на смешок: — Ха… Ха-а… Ха-ха… П-п… Ха-ха… П-попался, ха-ха… — Саша пробормотал тоненьким голоском, а потом его всего передёрнуло, он скривился, потянул свои патлы с особенной силой и болезненно заскулил: — Нгх!!! Антон очень любил Сашины волосы и не хотел, чтобы он себе всех их повырывал. Он облизнул пересохшие губы, подсел поближе к Собакину и потянул к нему руки, чтобы попытаться выпутать его пальцы из волос: — Саш, не надо так-… Саша начал кричать. — ПУСТИТЕ, ПУСТИТЕ!!! НЕ НАДО!!! — он не только кричал, как резанный, но и стал суматошно биться о спинку, колотить дверь, даже бить по Сашулиному сидению ногами: — ПРОСТИТЕ, ПРОСТИТЕ, ПРОСТИТЕ МЕНЯ, ПУСТИТЕ, НЕ УБИВАЙТЕ, НЕ НАДО!!! Поначалу Тошик совершенно растерялся и не знал, что ему делать, но как только обезумевший взгляд Собакина заметил ручку на двери и Саша принялся её беспорядочно дёргать, мальчик среагировал мгновенно: — Саша, Саша!! — он перехватил руки Собакина и сжал их, не давая тому схватиться за ручку. Тошик не был уверен, возможно ли открыть эти двери на ходу, но уже чудом было то, что они вообще закрылись, да и гонял водитель как чокнутый, так что проверять Тяночкину ой как не хотелось. Ещё он старался хотя бы сам не кричать, чтобы их действительно не вышвырнули из машины за их истерики, и как можно тише шипел на Собакина: — Тебя никто не убивает, мы едем домой, всё в порядке! Сядь спокойно, не трогай дверь, никто тебя не убьёт!!! Саша страстно вырывался, выкручивал руки из Тошиной хватки и опять тянулся к ручке, но Антон не сдавался и ловил его каждый раз, поэтому Сашка так и не смог вывалиться на дорогу. Его такой исход событий взбесил окончательно, он лихорадочно забился всем телом, словно выброшенная на берег рыба, запрокинул голову и заорал: — ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ-Я-Я!!! Терпение Тяночкина иссякло. Он забыл про стыд перед водителем и тоже закричал во всё горло: — НЕТ, САША, НИКУДА Я ТЕБЯ НЕ ВЫПУЩУ! Саша зарыдал. — МАМ, Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ЗАБЕРИ МЕНЯ, ОНИ МЕНЯ УБЬЮТ, УВЕЗУТ В ЛЕС И ТАМ ОПЯТЬ УБЬЮТ, МАМА, ПОЖАЛУЙСТА, ОНИ УБЬЮТ МЕНЯ, ЗАБЕРИ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ЗАБЕРИ МЕНЯ, Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ, Я ВСЁ-ТАКИ ПОПАЛСЯ, МЕНЯ УБЬЮТ, ОНИ-! Бредовый текст, который Антоша едва мог разобрать, прерывался всхлипами. Саша больше не вырывался, даже наоборот: он согнулся, пригнул голову, почти что свернулся в комок и так и льнул к Тяночкину, вытирая сопли об его руки. Чуть погодя, Антон с опаской отпустил запястья Собакина, которые держал, и захлёбывающийся слезами Саша, совсем забыв про дверь, упал к нему в объятия. Антоша снова растерялся. Потом легонько приобнял Собакина. Тот совсем не вырывался. Антон стал прижимать его к себе сильнее, особенно когда они круто поворачивали. Одной рукой зарылся в путанные волосы парня, другой — гладил по спинке, и механически приговаривал, слушая Сашину околесицу вполуха: — …Не плачь, Саш, всё хорошо, всё в порядке, пожалуйста, не плачь… Саша упёрся дрожащими ладонями Антону в грудь и оттолкнулся. Весь мокрый и зарёванный, с опухшими глазами, он дважды судорожно вздохнул, уставился куда-то вперёд — почти Антону в глаза, но не совсем — и нервно затараторил: — М-мама, п-помнишь Антона?! Я рассказывал про Антона, мамочка, помнишь?! Антон нервно сглотнул. — Д-да? Саша хрипнул, схватил Тяночкина за плечи и сжал их пальцами до боли. Наконец-то нашёл его глазами, мелко-мелко задрожал и трепетно прохрипел: — Если меня убьют, передай ему, что я его люб-! Рука Антона мгновенно прижалась к Сашиному рту, и тот, всё ещё вперившись в мальчика безумными глазами, удивлённо промычал конец предложения ему в ладошку. Антон нервно улыбался, застыв от страха, и тихо прошептал Собакину: — Помолчи. Просто помолчи. Их не выгнали за Сашино состояние, не выгнали за Сашины истошные вопли, даже за Сашины грязные берцы не выгнали, но чёрт знает, что случайный незнакомый русский мужик мог бы сделать с ними за Сашину любовь. Всё ещё прикрывая рот друга рукой, Тяночкин медленно повернул голову к водителю. Он видел его насупленное, раздражённое лицо в зеркале заднего вида. Мужичок определённо не был рад их нескучной поездке, скалился и чертыхался на светофоре, но не спешил называть их педерастами и вышвыривать на дорогу. Это радовало. Собакин успокоился. Он всё ещё дрожал и шумно всхлипывал, но кричать перестал, сложил коленки вместе, притянул обе руки к себе и бессильно свалился на Антона, опустил голову к нему на плечо. Тяночкин немедля приобнял Сашку и крепко прижал к себе, чтобы тот даже не думал вырываться, ковырять ручку двери или бултыхаться по салону на поворотах, как пачка сигарет по бардачку. Следующие полминутки они ехали нормально. Каждый подобный момент покоя, каким бы коротким он ни был, нужно было использовать сполна, так что Тяночкин закрыл глаза, погладил Сашино хрупкое плечико и глубоко-глубоко вздохнул. Тут же открыл глаза, поморщил нос и пожалел, что сделал это. Как же тут воняло. Приведение усмехнулось с переднего кресла: — Хорошо, что я не человек. Призраки вони не чувствуют. В то же время живой Саша, который, к всеобщему сожалению, как раз был человеком, коротко простонал, а потом закашлялся. Наверное, тоже оценил аромат. Долго отдыхать Антошке не пришлось, потому что с Сашей стало что-то твориться. Он весь ощетинился, заскулил и начал падать вперед. Тяночкин, конечно, придержал его, но легче от этого Собакину не стало, он схватился за живот и снова надрывно закашлялся. Антон знал, что предвещал этот кашель. Ничего хорошего. — П-простите! А, эм… — Мирон Овадович, — подсказал водила. — Простите, Мирон Овадович, его сейчас стошнит!!! Как бы подтверждая Тошины слова, Собакин согнулся вдвое и издал не очень мелодичный хлюпающий звук. — Он сейчас-!! — Тока не в салон! — Мирон взревел, закрутил руль, как карусель, и машина рванулась на обочину. — Пусть выходит, выходит! Как только она остановилась под гудки проезжающих мимо авто, по инерции ударив всех, кроме Сашули, о спинку сидений, Тяночкин тут же распахнул дверь, высунул в неё Собакина, придерживая его за плечи, чтобы бедняга не вывалился туда совсем: — Саша, блюй туда! Саша мучительно покашлял на край дороги, немножко посидел так, с опущенной головой, тяжело вздохнул. Харкнул куда-то туда же. И обернулся к Антону с виноватой улыбкой: — Всё, попустило. Тяночкин поражённо распахнул глаза. Это было самое вразумительное, что он услышал от Саши за весь день. — Точно?! — Попустило, говорю же, — Собакин бормотал, пока залезал обратно в машину и устраивался поудобнее: — Нормально, нормально. Фух… — он откинулся на спинку кресла, расслабленно прикрыв глаза. И вдруг сполошился: — А куда мы так летим? Водила, не гони! — Сашин голос дрогнул, он в ужасе выпучил глаза на окна, упал на сидение лицом вниз и закрыл голову руками, снова начиная дрожать: — П-помедленнее, дядя, мы щас разобьёмся, господи боже!!! Антон, водитель и приведение молча смотрели на Собакина, дрожащегося и бормочущего себе под нос молитвы. Потом Антон перегнулся через Сашу, захлопнул за ним дверь. И старенькая лада, всё ещё стоящая на месте, тронулась. Мирон меланхолично вздохнул: — Эх, говорила мне мама не пробовать героин… Через минуту Мирон Овидович уточнил у Антона поворот, и скрипящая лада плавно въехала во двор Тяночкина под аккомпанемент молящегося Собакина. — Сюда? — Д-да, спасибо! — Антошка оторвал деньги от кармана, контрольный раз вытер их о штанину и протянул Мирону наименее липкой стороной: — Вот, возьмите! Без сдачи! Тяночкин привык, что если властная и расчётливая взрослая женщина вручает ему деньги на что-то — то там копеечка к копеечке, никак иначе, и просто надеялся, что денег хватит. Мужчина обернулся к Антошке с удивлённой миной, его взгляд зацепился за деньги в дрожащей Тошиной руке: — О... — он потянулся, кажется, на чистых инстинктах, но вдруг одёрнул руку и отшатнулся назад: — Стоп!! Это чьи деньги?! Такой вопрос Антон точно не ожидал. Он застыл, хлопая ртом, как рыба, и выдавил, надеясь, что имя местной наркодиллерши Мирону о чём-то говорит: — Ну... М-милена дала... Мирон Овадович оскалился: — Ага, чтобы я потом еще должен остался?! Я ей долг отрабатываю, долг, понятно? Не нужно мне её бабло вонючее, всё уже оплачено! — Так это же?.. — ошеломлённый Тяночкин перестал тянуть руку и поднёс бумажки, действительно вонючие, к лицу, пересчитывая и откровенно не понимая, на что Милена могла дать ему пару тысяч рублей, если не на такси. Наблюдая за недоумевающим Антошкой, водитель легко махнул рукой: — Себе оставь! — а потом спохватился, сел в пол оборота и яростно спросил: — А, или на ширево потратишь?! Тогда... Антон прижал обрыганные купюры к сердцу и из-за всех сил замотал головой: — Вы что, я не наркоман!! Мирон внимательно всмотрелся в школьника, грозно хмурясь из-под налаченного помпадура. — Я верю, братан, — он задумчиво кивнул, — по тебе видно. Антон выдохнул с облегчением: хоть кто-то не считает его наркоманом. Стал тормошить Собакина, который, свернувшись в комочек, бормотал «Отче наш» в добрый десятый раз. Тяночкин был уверен, что Мирон Овадович дождаться не может избавиться от них двоих, да и Саше, наверное, полезнее будет умирать дома, чем в машине, так что он не видел ни единой причины задерживаться и поспешно уговаривал Сашу перестать молиться и выйти наружу, когда мужчина окликнул его: — Послушай, мелкий, — водила замялся, и Тяночкин зашугано уставился на него. Немного подумал, опустив глаза и насупившись, а потом выдал: — я вижу, что ты очень ценишь своего кента. Хотя он и наркоман. Тошик застыл, покосился на схватившегося за голову Собакина: — Д-да, есть такое... Мирон положил локоть на руль, ещё больше повернулся к пассажирам на заднем и добавил на полном серьёзе: — Ты настоящий мужик, братан. Твоему кенту очень с тобой повезло. — А, н-ну, с-спасибо... Мирон вдруг со всей дури врезал кулаком по рулю, отчего тот опасно предсмертно скрипнул, чёрная крошка краски посыпалась на пол, а вся машина издала надрывный гудок: — А ВОТ МОИ КЕНТЫ МЕНЯ КИНУЛИ!! КАК ТОЛЬКО Я НА ГЕРЫЧ СЕЛ И БАЙК ПРОДАЛ, СРАЗУ УГНАЛИ В ЗАКАТ, ПАДЛЮКИ!!! — Оу… — Не верили, что брошу тяжелые, а я взял и бросил! — Мирон продолжал свой монолог, уже не смотря на Антошку. На самом деле, он повернулся даже скорее к Саше-призраку, и приведение, вытянувшись в струнку от неожиданности, активно закивало. — Работаю теперь на четырех работах, но долги отдам, а потом и байк выкуплю!! — Супер, так держать! — прозрачный Сашка показал Мирону большой палец вверх. — Только вот, может, друзья Вас из-за причёски кинули, Вы не думали?.. Слава богу, мужчина это замечание проигнорировал и вновь обернулся к Антону: — И твой кент тоже сможет бросить, только верь в него! У Антона на секунду дыхание перехватило. Он кивнул: — Х-хорошо. — И скажи ему, чтоб байк ни за что не продавал! — Х-хорошо. Мирон сел прямо, взялся за руль и скрепя сердце отвернулся, как будто не хотел расставаться с парнями, но, переступая себя, выпалил: — Всё, пиздуйте, мне на стройку пора! — До свидания! — Антон пулей вылетел из авто, оббежал его сзади и открыл Сашину дверь. Потащил друга наружу, не обращая внимания на его недовольные бормотания, за плечи, и искренне поблагодарил Мирона: — С-спасибо, всего хорошего Вам! Когда удалось выволочь Сашу и худо-бедно взгромоздить его на себя, и Антошка начал, пыхтя, тащить его к родному подъезду, Мирон зычно окликнул его: — Э, мелкий! Антон развернулся кругом, придерживая Собакина на своих плечах: — Да?! Старший товарищ опустил окно и высунул туда свою шедевро-стрижку. Грозно смотрел из-под неё на Антошку и дал решительное напутствие: — Не пробуй никакие наркотики… Тяночкин судорожно закивал. Мирон взревел: — …Хотя бы до двадцати пяти!!! Тяночкин дважды моргнул. — Бывай, братан!! Тоскующая по техосмотру лада закряхтела, прогремела деталями, будто закашлялась, рванула с места, занеслась на повороте — и ушла в легенду, которую Антон сможет передавать внукам, если таковые будут. — Да-а, вот это человек, — Саша призрак мечтательно произнёс, разглядывая следы от шин и капельки машинного масла на снегу, — если бы не причёска… Тяночкин выдохнул, молча соглашаясь с любимым, слегка подбросил Собакина, чтобы получше ухватиться, и потащил его домой. Судя по аромату, лифт кто-то обоссал, что Тяночкина никак не порадовало, но даже это было куда лучше, чем снова преодолевать лестницу. Потом ему понадобилось куда больше времени, чем обычно, чтобы найти, вставить и провернуть ключ, но Саши терпеливо ожидали, и вот, конгломерат из телесного Саши с Антошей ввалился в квартиру, и сразу за ними, замыкая процессию — призрак. Прихожей не доставало родительских курток и обуви — хороший знак. Антон неуклюже развернулся с полуживым грузом на плечах, с трудом захлопнул входную дверь и стал оглядываться, ища наилучшее место, куда можно было усадить Собакина. Гречка вышла встречать, но, почувствовав что-то неладное, застыла на порядочном расстоянии от парней, напряжённо опустив хвост. Антон почувствовал, что держать Собакина стало легче, намного легче. Он удивлённо покосился на него: — Саш? Осторожно выпутался из ослабших рук Собакина, сделал шаг назад и смерил друга изучающим взглядом: Саша стоял. Качался из стороны в сторону, уронив голову на грудь, не отвечая, пялил в пол из-под полуприкрытых век и скрывающей лицо чёлки, но всё-таки стоял. Антошка нервно сглотнул и, пользуясь таким моментом, быстренько разулся. Даже не стал вешать куртку, чтобы не испачкать что-нибудь в шкафу, а просто бросил её на пол. Вернулся к живому Саше и засуетился вокруг него: — Так… — он расстегнул застёжку у Саши на шее, и тяжёлая парка упала на пол. Антон провёл её глазами, и взгляд сразу зацепился за Сашины берцы: — А, тебя разуть надо. Как-то… Собакин недовольно замычал. — Не выделывайся, — Антон пробурчал, опускаясь перед Сашей на корточки, и принялся распутывать его шнурки. Сашуля усмехнулся из коридора: — Капец, ты бы ещё на одно колено перед ним встал. — И ты не выделывайся! — Антоша цокнул языком. — А, тут же молния сбоку, — он попытался расстегнуть одну. Живой Собакин застонал громче и пошатнулся. Тяночкину пришлось крепко сжать Сашину лодыжку и поставить её обратно на пол, чтобы Собакин не упал. Тяночкин вскинул голову: — Ну что такое?! Постой секунду, дай мне-! Собакин дрогнул всем телом, коленки подогнулись. Он скривился, хлюпнув носом, пугающе захрипел — Гречка зашипела, призрак охнул, а Антошка в последний момент успел отпрянуть в сторону — и его стошнило. — Нет!!! — Тяночкин испуганно вскрикнул, подхватил Сашу под руки и впопыхах потащил в ванную: — нет-нет-нет, не здесь!!! Затянув Сашу туда, Антон поднёс его к унитазу. Повезло, что батя никогда не опускал за собой стульчак: Собакин доблевал туда. Сильно закашлявшись, упал на колени. Тоша упал на коленки рядом, собрал Сашины волосы и принялся их держать. Картина оставляла желать лучшего. Измученный Собакин дрожал над унитазом. На впалую щёку под острой скулой падала пугающая тень, с порванной губы стекала грязная капля. Красные глаза сосредоточенно и одновременно по-дикому бессмысленно вперились в рвоту, плавающую в воде. Холодный пот струился по лицу, хриплое сопение вырывалось глубоко из груди. Скользкие костлявые пальцы соскальзывали с края унитаза, оставляя на нём липкие пятна, и время от времени заново хватались за него, и тогда весь отрешённый Собакин резко вздрагивал. К тому же, в ванной стоял резкий аммиачный запах, напоминающий Антону о том, что за Гречкой нужно убрать. Это было ужасно. Так ужасно, что Антон и сам мучительно охал и трясся рядом с Собакиным, наблюдая за всем этим. Держал его волосы на случай, если его вырвет опять, и аккуратно собирал их снова и снова, не только для Собакина, но и чтобы успокоиться самому. Отлепил прилипшие ко лбу прядки, которые лезли Саше в глаза, достал пару волосинок из Сашиного рта, подхватил локон за ухом. И так, плавно, взгляд Тяночкина зацепился за Сашину шею. Мальчик затих, оцепенел и даже перестал охать на минутку. На какое-то время он вообще забыл, что происходило вокруг, и стал искать объяснение. Ему срочно нужно это объяснить. Саша умудрился так удариться? В порыве страсти приложился к ступеньке? Хотя нет, Саша, наверное, обжёгся, когда играл с Милениным утюжком? Или, может быть, у него на суши пошла аллергия? Да нет, наверное, просто блохи покусали, так ведь? А как ещё объяснить череду красно-фиолетовых, неровных пятен, раскинувшихся по Сашиной белой шее? Пальцы Тяночкина бесцеремонно оттянули Сашин воротник: и по шее, и по ключицам, и даже на плече был один. Большой такой, багровый. Они так ярко выдаются на его белоснежной коже, так больно врезаются в сознание Тяночкина. Не похоже это ни на аллергию, ни на укусы насекомых. Не обжигался бы Саша столько раз. Не падает никто на шею и ключицу. Тошик дрожит. Его всё больше захлёстывает, он будто захлёбывается. Не может даже разобрать, что с ним творится. Страдальческое «нгх-х-х!» пронзает воздух. Тяночкин вздрагивает и видит: невольно запрокинув голову, Саша скулит и болезненно корчится, пока Тошины пальцы у него на затылке сжимаются сильно, слишком сильно, и беспощадно тянут Сашу за волосы. — Ой! — Антошка мигом приходит в себя, отпускает его свитер и ослабляет хватку. Сашина голова тут же вяло опускается, стон затихает. Антон беспокойно подползает ближе к Сашке и раскаивается скороговоркой: — П-прости, Сашенька, прости, я не знаю, что на меня нашло, я не хотел сделать больно, прости, пожалуйста! Но Сашино лицо всё ещё кривилось в страдальческой гримасе. Антон тут же проверил, не делали ли его руки Саше больно опять, но те лишь осторожно придерживали охапку белых волос, так что не должны. Саша тем временем крепче вцепился в унитаз, содрогнулся, согнувшись вдвое, и упорно закашлялся. Антошка знал, к чему это ведёт: ему не оставалось ничего другого, кроме как вздохнуть и продолжать держать белые волосы. Но в этот раз Собакина не вырвало. Его тело из раза в раз передёргивалось, и Саша из раза в раз стонал в предрвотной муке, широко открывая рот и нагибаясь над унитазом — и больше ничего не происходило. Он только снова вздрагивал, подавался вперёд и жалобно завывал между приступами кашля. Вначале Тяночкин не понимал, что происходит, просто ждал, как и Саша, пока из того что-нибудь выйдет, и мысленно молился, чтобы друга поскорее вырвало. А потом, когда в глазах Собакина заблестели слёзы, Антошку вдруг озарило: невозможно блевать бесконечно. У любого желудка есть предел, тем более у Сашиного. И теперь его пустой желудок сжимался, но тщетно, и это приносило беловолосому большую боль. Перед тем как впасть в панику окончательно и побежать гуглить номер скорой, потому что на нервах и не такое забудешь, Антоша внезапно вспомнил: Саше нужна вода! — Сейчас!! Мальчик подскочил как ошпаренный, нехотя отпустил Сашу, шагнул в сторону двери. Обернулся: Сашина голова бессильно падала прямо в унитаз. — Не падай! — он подскочил обратно к парню и поднял его голову, придерживая за виски. Антон не думал, что Саша утонет в унитазе или типа того, но спокойно смотреть, как жжённые и спутанные, но всё-таки такие красивые и белоснежные Сашины волосы опускаются туда, в рвотное месиво, ещё и в месте, где Тяночкины испражняются — это было просто невыносимо. — Т-ты можешь голову держать?! Саша дёрнулся, всхлипнул, мучительно закашлявшись, и упал на бедро, трясясь всем телом. Он не мог. Тошик понял, что это бесполезно, и решил хотя бы свести ущерб к минимуму: — У тебя резинка есть?! Сашка вздрогнул, чуть повернул голову, тяжело дыша. — Есть или нет?! Собакин промямлил что-то, отцепил одну из напряжённых рук от края унитаза и попытался сунуть её в задний карман джинсов. Пальцы не слушались его, даже не гнулись. Недолго думая, Антон скорее сунул руку в этот карман и покопался там в поисках резинки. Пальцы беспокойно зашуршали бумажками, зазвенели мелочью. И нащупали маленький ребристый пакетик. На секундочку всё замерло: и Собакин притих, и Тяночкин, и Сашуля с Гречкой молчали, словно их там не было вовсе, и только едкая вонь от продукта кошачьей жизнедеятельности разрушала это неожиданное спокойствие. Затем Антон достал то, что нащупал. На его вопросительный взгляд ребристый пакетик ответил коротко и ясно, белым по синему: «durex». Тоша протянул презерватив Саше: — Что это. Собакин обернулся, рассмотрел предмет в Тошиной руке. Поднял на Антона зашуганный взгляд: — Р… р-резинка же, д-да? Антон безумно улыбнулся и вскрикнул: — Мы, по-твоему, ебаться сейчас будем или что?! В прожжённых наркотой мозгах Собакина пошёл сложнейший мыслительный процесс. Его взгляд нервно бегал, губы сжимались и разжимались, тело подрагивало. Наконец он посмотрел на Тяночкина снизу вверх и очень неуверенно, очень боязливо предположил: — …Что, нет? Антону хочется проснуться. Но это не сон. И он должен помочь Саше. Потому подавляет панику, суёт презерватив обратно к нему в карман и судорожно осматривается. Ага! На раковине осталась мамина резинка для волос. Тяночкин хватает её и на скорую руку сооружает на Сашиной голове что-то, отдалённо похожее на хвостик, твёрдо говорит: — Держись, сейчас принесу воды! — и бежит на кухню. Как хорошо наконец-то побыть где-то, где не воняет мочой. Там его уже поджидает приведение. Сидит, скучает за столом. — Привет. Как дела? — Потом! — Антон сказал как отрезал, даже не посмотрев на Сашулю, пока наливал стакан воды. — Раз не помогаешь, хоть не мешай! Сашуля выставил руки в примирительном жесте и мило улыбнулся: — Хорошо-хорошо, пробуй сам, дорогой! Если понадоблюсь, зови. — Да! — он побежал обратно в ванную. Там телесный Саша страдал в обнимку с унитазом, улёгшись щекой на его край. Антон упал на колени рядом. — Сашуль!!! Обливаясь потом, Собакин слегка приподнялся и отозвался на своё имя надрывным мычанием. Антон оторвал кусочек туалетной бумаги, аккуратно промокнул Сашины губы и протянул ему кружку воды: — Пей! Саша уставился на чашку в неком замешательстве. Всхлипнул, пробормотал что-то вроде «м-мне уже хватит» и отвернулся к унитазу страдать дальше. Антона это не устроило. Он силой повернул Сашину голову обратно, поднёс чашку к его рту и стал уговаривать: — С-Сашуля, солнышко, попей, пожалуйста! Сашенька, я тебя очень прошу! Оказывается, Сашу можно было и не уговаривать. Как только чашка коснулась его губ, и волей-неволей в приоткрытый рот попали первые капли чистой прохладной воды, глаза Собакина распахнулись и в миг наполнились смертельной жаждой. Он жадно выпил всё за пару быстрых глотков. Антошке оставалось осторожно наклонять чашку одной рукой, чтобы Саша не захлебнулся, с его-то рвением, и поддерживать его голову другой. Чашка опустела, и Сашка удовлетворённо выдохнул, расслабляясь. — Ну вот, — Антон поставил чашку рядом с собой и гордо улыбнулся. — Тебе лучше? Умиротворённый Собакин уставился в никуда, не мигая. Несколько раз вздохнул, прислушиваясь к себе. Встал на колени, согнулся над унитазом — и туда водопадом вылилась вся вода, ещё и вместе с какой-то противной слизью. — Оу, — Тошик разочаровано уставился в мутную плавающую жижу. А потом хлопнул себя по лбу: — Хотя подожди, так и должно быть! Нужно же, наверно, желудок промыть! Он ещё раз сбегал за водой. — Хорошая идея с промыванием, так держать, — усмехнулся призрак. — А-ага, спасибо! Антон упал рядом с живым Сашей и протянул ему кружку. — На, Сашенька, пей ещё! Собакин не разделял Тошиного рвения. В последний приступ рвоты он вложил все свои оставшиеся жизненные силы. Казалось, ему было тяжело держать глаза открытыми, он с трудом держался в полусидячем положении. Тяжело дыша, он покосился на кружку с недоверием. — …Пей! — Антон наивно повторил, поднося кружку к Сашиным губам. Саша вперил полуприкрытые глаза куда-то между чашкой и Антоном. Потом отвернулся к унитазу. — Нет, так не пойдёт, — Антон сунул чашку Собакину под нос. — Пей давай. Пока из тебя не будет выходить прозрачная вода, желудок надо промывать! — чашка угрожающе близилась ко рту Собакина. Саше явно не хотелось пить. Или, что более вероятно, не хотелось снова блевать. Он начал рычать на чашку, упрямо воротил носом и очень возмущённо мычал: — Аррргх-х… Н… Мх… Нгх!!! Антону приходилось держать его одной рукой. В такие моменты он особенно жалел, что его парень был призраком: лишняя пара рук сейчас бы пришлась ой как кстати. Живой Собакин уворачивался от чашки так же ловко и отчаянно, как Гречка, когда мама пыталась влить ей в рот лекарство. Радовало только, что не царапался: его руки словно приросли к краю унитаза. Тяночкин начинал злиться. Саша заунывно мычал и мотал головой, как в лихорадке, и Антон боялся, что если применит силу, может случайно выбить Саше пару зубов. Ему оставалось только поднимать голос: — Саша, давай, последний раз! Быстрее выпьешь, быстрее проблюёшься! А ну выпил быстро! И ни в какую. — Саша!.. — Антон начал грозно, но не смог продолжить. Слов не нашлось. Не осталось больше слов, чтобы заставлять, не осталось больше сил, чтобы держать его и тыкать под нос эту воду, не осталось запала, чтобы геройствовать и спасать, ничего в Тяночкине не осталось. Рука на Сашиной спине превратилась в кулак, потом в ладонь, которая уже не пыталась держать, а просто лежала там. — Саша, я… — голос Тяночкина задрожал, глаза защипало. Антоша опустил голову и быстро зашептал, неуверенный, что Саша услышит или поймёт его, даже если бы Тошик кричал: — я очень хочу тебе помочь, я так тебя люблю, Сашенька, так люблю, так хочу, чтобы тебе стало легче. Я уже не знаю, что делать, я не могу больше… Рука медленно гладила Собакина, лоб уткнулся в Сашино плечо, кружка дрожала в руке, роняя в унитаз целительную влагу, а влага в Тошиных глазах так и застыла в них, не превращаясь в отдельные слезинки, потому что слёз не осталось, чтобы плакать. Ни сил, ни слёз. Саша как-то перестал вертеться и затих. Воздух сотрясало только его хриплое, слегка свистящее дыхание, с каждым вздохом всё более медленное, всё более спокойное. Антон нутром почувствовал какую-то перемену в Саше. Поднял голову. Собакин смотрел на него в немом удивлении. Не куда-то сквозь, не где-то рядом, а именно Тошику в глаза. Глубоко во взгляде Собакина наклёвывалось долгожданное прояснение или, как минимум, мелькнуло понимание, секундное осознание настоящего момента. Блеснуло сочувствие. Не желая тратить времени, Антон тут же поднёс кружку к его губам и сдавленно прошептал, смаргивая слёзы: — Выпей, пожалуйста. Почему-то он почувствовал, что Саша сделает это. И оказался прав: лишь дрогнув бровями, Собакин послушно прильнул к кружке и выпил её до конца. Потом задышал быстрее, поморщился — и в очередной раз вырвал. Антон тем временем отставил кружку, продолжал гладить Собакина по спине и тихо приговаривал: — Вот так, Сашуль, это последний раз, больше не надо… Тебе сейчас будет легче, честно слово, я обещаю… Это в самом деле был последний раз: вода хлынула из Саши в чистом виде, почти прозрачной. Оставалось надеяться, что самое плохое позади. Пока ослабевший Собакин пытался отдышаться, Антон сделал очередную пробежку до кухни и обратно, вернулся с новым стаканом воды. — Саша, вот. При виде очередной чашки Собакин содрогнулся, ощетинился и испуганно покосился на Антона: — Т-т-т?.. Антон понял так, что Саше не хотелось снова блевать, и поспешил его успокоить: — Нет-нет-нет, не надо пить всё, только совсем чуть-чуть! Мы тебе уже всё промыли, а сейчас тебе просто надо понемножку пить, ты понял? — М-м-нгх… — Чуть-чуть, говорю, давай... К счастью, Антону не пришлось снова плакать, чтобы Сашка его услышал: Собакин сделал пару глотков. Потом Антон забрал чашку, отставил в сторону. И они принялись ждать, останутся ли эти два глотка у Саши в желудке или нет. Проходит одна секунда, вторая. Антон напряжённо наблюдает за Сашей, Саша напряжённо смотрит в поднятый стульчак. Вздрагивает по старой памяти, подаётся вперёд, опускает голову. Ждёт. А потом его плечи падают, лицо расслабляется, он закрывает глаза и выдыхает с облегчением. Вода остаётся внутри. — Фух, — Антоша тоже выдохнул, поднялся на ватные ноги, поставил руки в боки и пошёл к Гречкиному лотку, чтобы оценить масштабы бедствия, ворча себе под нос: — Вот не могла она подождать, пока я с тобой разберусь, почему всё сразу наваливается… Остановившись над лотком, парнишка застыл в недоумении. Совершенно сухой лоток Гречки стоял у него в ногах как ни в чём не бывало и чуть ли не сверкал чистотой. Но воняло-то нещадно. Тяночкин почувствовал себя психом. — Как же… Куда же она… — сбитый с толку, он посмотрел за лоток. Оглянулся, ища, где нерадивая Гречка могла оставить лужу. А потом взгляд зацепился за Собакина. За его джинсы, точнее. За большое мокрое пятно на его джинсах, если совсем точно. Оно начиналось на Сашиной пятой точке, как будто он сел в лужу, и тянулось вниз по бёдрам. Антон неспеша вернулся к Собакину, встал рядом. — ...Саша. Беловолосый, всё это время бездумно стоящий на коленях и держащийся за унитаз, медленно поднял голову, посмотрел на Антона снизу вверх. Тихий Тошин голос прозвучал неестественно спокойно: — Почему у тебя мокрые джинсы? — А-а… — Саша опустил голову, нахмурил брови и задумался, ища ответ. Вопрос, конечно, был риторическим. Но Собакин очень старался ответить. В конце концов он уставился на Антон с вызовом, выпучив свои страшные красные глаза, и с трудом выпалил: — А… А у т-тебя… почему?! Антон поджал губы, устало прикрыл глаза: — …А у меня сухие штаны, Саш. Саша продолжал с надрывом: — У тебя п-почему… г-глаза… ЖЁЛТЫЕ? А?! Вот это предъява. Тяночкин процедил сквозь зубы: — …Сам ты, блять, жёлтый. Алина говорит, они оливковые. Саша беспокойно закачался из стороны в сторону, опустив голову: — Я… я… — Что ты? — Я… Ян… тар… ные… — Собакин выдавил из себя по слогам. Антон тяжело вздохнул. Он очень устал. Собакин тем временем сонно прикрыл глаза, заклевал носом. Мечательно забормотал: — М-молю… не… немного… ещё р-раз, болото ж-… жёлтых… глаз… мх… Он попытался улечься на краешке унитаза, невнятно мыча обрывки стихотворений. Похоже, фаза «проблеваться» была пройдена, и теперь Собакин был готов к следующему шагу: «проспаться». Но есть одно но. Оно пронзило Антона, как ток: он не сможет уложить описавшегося Сашу в кровать. Тяночкин в онемении смотрит сверху вниз на Собакина, дрожащего от усталости, обнимающего унитаз, пока в кучерявой голове складывается простая связь. Перед тем как уложить Сашу спать, его придётся помыть. А чтобы его помыть, придётся его раздеть. А чтобы его раздеть, придётся снять с него берцы, расстегнуть ремень, стянуть мокрые и узкие джинсы, и… и потом… потом… В этом, вроде как, не было бы ничего такого. Что ни сделаешь для друга, да? Но для Антона что-то такое в этом есть, и он не может сделать так, чтобы для него ничего такого не было. Его мозг наотрез отказывается воспринимать это как ничего такого, и Тошика парализует. Он как бы должен сделать это, раз взялся помогать, но не должен так об этом думать, и ему нельзя делать это, пока он так об этом думает, но перестать так об этом думать он не может, поэтому притрагиваться к Саше ему нельзя, но он должен ему помочь, а чтобы ему помочь, он должен уложить его спать, а чтобы уложить его спать, Сашу нужно помыть, а чтобы его помыть, нужно… Но Антон не может!!! Это замкнутый круг. Одни и те же мысли крутятся в его сознании одна за другой, всё быстрее и громче, и Тяночкин чувствует себя белкой, застрявшей в бешено несущемся колесе, пока паника сдавливает горло с новой волной. Дышать становится сложнее, так ещё и вспоминается, что родители могут скоро вернуться, и Тошиком резко осознаётся вся плачевность ситуации, и ему очень нездоровится. Тут же из дверного проёма высовывается беловолосая макушка. Призрак щебечет: — Чё как, ёжик? Справляетесь? Бледный Антоша повернулся к мерцающему Саше в ужасе, с мольбой в глазах. Приведение тут же приобрело более серьёзный вид: — Что такое? Антон ответил загробным голосом: — Саша обоссался, его надо мыть. — И что? — Я не могу!!! — Тошик зажмурился, сжав руки в кулаки и краснея. Прозрачный Саша спокойно пожал плечами: — Так пусть сам моется. Тошик развёл руками и вскрикнул: — Но он не может сам! — А он пробовал? — Н-ну... нет? — вопрос Сашули, как это обычно бывает, загнал Тяночкина в тупик. Мальчик повернулся обратно к живому Саше, который бормотал стихи унитазу в бреду, окинул его оценивающим взглядом: — Я п-просто… подумал, что он… ну… Сашуля скользнул в ванную, опёрся плечом о дверной косяк, сложив светящиеся руки на груди, и мягко перебил Антона: — Ты многовато думаешь, Тош. Не надо всё брать на себя и разводить панику почём зря. — Н-но… — Скажи ему, чтоб помылся, а потом уже будем смотреть по ситуации, паниковать или нет. Понял? — Х-хорошо, я понял! — набравшись решимости, Антошка обратился к другому Саше и потряс его за плечо: — С-Саш. Саша, не засыпай! Ты слышишь? Живой Собакин вырвался из нездоровой полудрёмы и закряхтел, морщась. Недовольно уставился на бачок, как бы спрашивая: «чё те надо, бачок?» Антон цокнул языком, присел рядом, сжал Сашины плечи и силой оторвал его от унитаза. Усадил на пол и прислонил к стене перед собой, чтобы Собакину волей-неволей пришлось видеть не бачок, а Антона. Но Саша перехитрил Тяночкина — уставился наверх. Его глаза болезненно заблестели, рот распахнулся, как у ребёнка, увидевшего чудо, и всё остальное осунувшееся лицо окрасилось сакральным страхом. Саша тоненько протянул: — Я в-вижу … свет… Антона передёрнуло от ужаса, и проблема Сашиных мокрых штанов мигом отошла на второй план. — Что?! — он крепче сжал Собакина в своих руках и потряс его, как будто это могло помочь вырвать Сашу из цепких лап смерти: — Сашуль, не умирай!!! — Све-е-ет… — Собакин жалобно протянул, точно проблеял, и указал пальцем куда-то в потолок. Антон обернулся и посмотрел туда: Саша показывал на люстру. — А. Ладно, — шатен быстро пришёл в себя, потому что свет собственной люстры его не больно-то пугал, и он повернулся обратно к Собакину. Только он открыл рот, чтобы начать излагать беловолосому суть дела, как осёкся. Саша выглядел не просто плохо. Он выглядел, как идиот. В самом прямом, медицинском значении этого слова. Вместе с болью из Сашиного лица пропало всякое выражение. Рот, казалось, уже и забыл, что может закрываться, и слюна спокойно стекала по подбородку, и так мокрому от пролившейся воды и остатков рвоты. Затуманенный взгляд отлип от потолка, но так и не нашёл Антона, и даже остановившись на лице мальчика, он смотрел не на него, а сквозь, как будто Тоша и сам был незримым приведением. Саша медленно дышал, склонив голову, не мигая, расслабленный и вялый, и, как Антоше казалось — совершенно ничего не понимающий. Как, как ему можно поручить хоть что-то, даже если просто помыться?! — Саша, ты… — после заминки Тяночкин опять потряс его и спросил, сохраняя в сердце хрупкую надежду: — Ты меня узнаёшь вообще, Саша?! Лицо Собакина слегка дрогнуло, он не сразу, но всё-таки увидел перед собой Антошку. Всмотрелся в него, подумал. Самую малость оживился и выпалил: — П-пирожок с картошкой тридцать три?! Губы Антона перекосило ухмылкой, глаза распахнулись. Это был его первый и, по совместительству, самый кринжовый ник в Майнкрафте. — Как бы… — он вздохнул и сдался: — Да, это я. Значит, ты понимаешь, что я говорю? Саша подождал секундочку, помолчал. И нервно закивал. — Хорошо! Т-так, для начала… — шатен потянулся за кружкой, — на, попей ещё немного. Саша успешно попил, и Антон продолжил: — Слушай меня внимательно, понял? Ты должен кое-что сделать. Сашин взгляд упрямо расплывался, но он снова решительно закивал, будто болванчик. Антон выждал паузу, собираясь с духом, и торжественно объявил: — Ты должен помыться. Сашка перестал кивать. — …А? — Ты должен залезть в ванную и… — Антоша замялся, вспоминая, как Собакин уже принимал ванную в одежде, и забормотал: — Н-нет, подожди, ты же одетым полезешь... — А-а… — Собакин понимающе протянул и сделал неуклюжую попытку встать, чтобы залезть в ванную в одежде. — Нет!!! — Антон надавил на худенькие плечи парня, пригвоздив того к стене, и стал громко объяснять: — Слушай! Ты должен снять одежду, залезть в ванную, помыться и вылезти. Понял? — судя по Сашиному отсутствующему выражению, он не понял абсолютно ничего, кроме того что перед ним Пирожок с картошкой и что мыться надо в джинсах. Тогда Антон в очередной раз легонько встряхнул Сашу и медленно, внятно повторил, выделяя голосом каждый важный этап предстоящего Саше купания: — Снять одежду, помыться, вылезти из ванной. Это всё, что ты должен сделать. Саша, ты сможешь?! Через какое-то время до Собакина дошло, что это был вопрос. Он кивнул, угукнул. Устремил потерянный взгляд в сторону ванны. И решительно направился туда же. — Нет!!! — Антону пришлось поймать его, усадить обратно. Повторить: — Вначале сними одежду! Собакин сидел в замешательстве, и Антону показалось, что это бесполезно. А потом Саша медленно опустил голову, скользнул непослушными руками под свитер — и коснулся ремня. Ему повезло, что ремень оказался расстёгнут, но не повезло с пуговицей. Пальцы неумело цеплялись за неё, но не могли хорошенько ухватиться, и соскальзывали. Тяночкин вмешался: — Д-дай помогу, — ловким движением расстегнул пуговицу и Сашину ширинку, ненавидя себя за то, что даже так в голову успели залезть неправильные мысли. А потом они точно испарились, когда Антон увидел то, что скрывалось у Саши под джинсами. Когда Тяночкин думал, что хуже уже некуда, Собакин всё равно умудрялся его удивлять. — Саша, это что такое, — Антон прошептал упавшим голосом, не в силах отвести взгляда от чёрных кружевных трусиков с изящным бантиком, игриво выглядывающих из-под Сашиной ширинки. Саша уставился на них, поражённый не меньше, чем Антон, и сдавленно ответил: — Б… Б… Бантик?! — К-какой нахуй бантик, ты!.. Сам ты бантик, ты… Д-да блять!! — краснея, Антон вскочил на ноги, сжал руки в кулаки, зажмурился и зашагал прочь: — Всё, дальше сам!!! Сидящий на грязном полу между Гречкиным лотком и унитазом, оставленный один на один с расстёгнутой ширинкой, одетый в кружевные трусики Собакин провёл Антона долгим, ошарашенным взглядом. Дверь ванной хлопнула. Опустив голову, Антоша сильно сжимал ручку ванной и тяжело дышал. Ему стало нехорошо. Сашуля стоял рядом и вежливо мерцал, ожидая, когда у Антоши закончится неожиданный приступ самобичевания. Наконец мальчик тяжело вздохнул и поднял голову на беловолосого. Переминаясь с пятки на носок, тот расслабленно улыбнулся Тошику. Поинтересовался: — Думаешь, он справится сам? Антон вскрикнул: — НЕТ!!! — Ха-ха… — Саша нервно усмехнулся. — Блять! — Тяночкин отпустил несчастную ручку и принялся шагать по коридору, абсолютно не думая о том, что разносит грязь. Дойдя до своей комнаты, он резко разворачивался, мерил коридор шагами до входной двери, снова поворачивал и снова шёл до комнаты, заламывая руки по пути. Он беспокойно кусал губы и думал, как ему поступить. — Тош? — Он т-точно сейчас сидит там, сука, в стрингах, и тупо слюни пускает, мне самому придётся его мыть! — Антон лихорадочно бормотал. Сашуля, стоящий в центре коридора, будто Солнце, вокруг которого крутилась беспокойная Тошина планета, выдохнул: — …Да, милый, похоже на то. — Я не могу!!! — Почему? — Сашуля спрашивал и терпеливо наблюдал, как Тошик всё быстрее движется по орбите-коридору. — Ты так долго тащил его на себе, я уверен, что с этим тоже справишься. — С-справится-то справлюсь, но!! — Антоша поджал губы и схватился за голову: — В мою голову ужасные вещи лезут, ты сам знаешь! Не могу я!!! — Знаю, — Сашуля многозначительно усмехнулся. Потом спросил помягче: — И что с того, что лезут? — Это кошмар!!! Саша там помирает, а я!.. — Антон содрогнулся, не в силах продолжить, и стал дальше расшагивать по коридору, причитая: — Я ненормальный!!! Я ужасный друг, Саша, я должен просто помочь тебе без задней мысли, но… Не получается!!! Сашуля задумчиво крутился вокруг своей оси, наблюдая за Антоном, и медленно говорил: — Почему тебя это удивляет, ёжик? Твой торчок выглядит в точности, как я. — Какая разница?! — Большая разница, — Сашуля спокойно продолжал, хитро улыбаясь. — Я же нравлюсь тебе, как парень? Тошик вдруг остановился, не доходя до своей комнаты, и развернулся к Собакину. Потянулся пальцами левой руки к браслетику на правой, чтобы теребить его пальцами. — …К-конечно, — он поджал губы и потупил глаза. Смущённо добавил: — Ещё как. — Ну вот, — Собакин удовлетворённо кивнул. — А выглядит он в точности, как я, только похуже, — фыркнул и продолжил: — Неудивительно, что у тебя возникают похабные мыслишки, когда ты расстёгиваешь его ширинку, ещё и трусики кружевные видишь, ха-ха... Типа… уверен, если, к примеру, парень встречается с девушкой, у которой есть сестра-близнец, то и на вторую сестру-близнеца писька тоже будет стоять, особенно, когда она в кружевных трусиках. Это нормально. Если вначале Антон ещё вслушивался в размышления Санька, то пример с близнецами скорее добил Тошу, чем помог, и всё стало звучать ещё хуже, чем раньше. — Н-нет, это… — Антошка задумался, подбирая слова, а потом решительно замотал головой, откидывая Сашулины аргументы: — Так не должно быть, Саша, это всё неправильно! — Ага, ещё встречаться мальчику с мальчиком неправильно. Сказав это, прозрачный Собакин изменился в лице: из прикрытых глаз исчезла доброта, уголки сжатых губ опустились, и свечение стало каким-то холодным, почти что угрожающим. Антон застыл, встревоженный такой Сашиной переменой, и замолчал. Потом Собакин положил руку на бедро, склонил голову, дерзко вздёрнув свой призрачный носик — так он выглядел более шутливо, более привычно, отчего Антону сразу полегчало — и добавил: — И класть на пиццу ананас — неправильно, тебя в Италии за такое на бутылку посадили бы! Но ты ешь такую. Даже на дне рождении Алины была пицца с ананасами, помнишь? Тяночкин всплеснул руками, нервно улыбнувшись: — Ты ваще сдурел, Саш? Ананас тут при чём?! — При том, что есть «неправильные» вещи, но они не обязательно плохие. И они не делают тебя плохим. Поступать плохо — неправильно, но поступать неправильно — не всегда плохо, и если поэтому... На лице у напряжённого Тяночкина застыла кривая ухмылка, глаз дёргался, Сашины слова и собственные мысли переплетались в единую кашу. Он перебил приведение: — Ты сам слышишь, что говоришь? И п-помедленнее, я не успеваю! Сашуля нехотя остановился, замолчал. Выдохнул. Развёл руками, устало улыбнувшись: — Давай так. Ты кому-то вредишь, когда ешь пиццу с ананасом? — Нет, конечно. Саша продолжал: — Кто-нибудь умер от того, что ты, мальчик, встречаешься с другим мальчиком? — …Т-тоже нет. — А что такого отвратительного и ужасного в том, чтобы немного пофантазировать, пока раздеваешь друга-нарика? Антон замялся, с языка уже было готово сорваться благодатное «ничего», но совесть опять заныла, и Антон отрицательно замотал головой: — Н-нет, нет, это другое! Пицца с ананасами не человек, ты… ты тоже, но ты согласен со мной встречаться, а Саша, он же не в себе, он!.. Сашуля коснулся головы, как будто она начинала болеть от всего этого разговора, и закатил глаза: — …Ты не изнасилуешь его, если случайно подумаешь о том, как хочешь, чтобы он тебя выебал, Тош. — Я не-!! — Или чтобы ты его выебал, не в этом дело! Как же ты не поймёшь... Я тебе как раз пытаюсь объяснить, что не имеет значения, о чём ты где-то мельком подумал и кто куда кого в этой мысли ебал. Ни-ка-ко-го. Твои мысли никто не читает, кроме меня, а я тебя не осужу, ты знаешь. Тяночкин опять затих и принялся ковырять браслетик с новой силой. Сашуля продолжал, прожигая Тяночкина своими мутными, светящимися глазами из глубины коридора, и указывая на него пальцем: — Но знаешь, что имеет значение и реально плохо? — Саша опустил палец, пожал плечами и улыбнулся: — Что ты так сильно загоняешься, конечно. В твоём возрасте у любого нормального пубертатника на дырку в стене и то писюн встаёт, а ты удивляешься, что у тебя пошлые мысли проскальзывают, когда ты буквально штаны снимаешь с того, кто выглядит, как твой предмет обожания, — выждав мгновение, чтобы Тяночкин успел переварить сказанное, Сашенька развёл руками: — По-моему, это полный абсурд, из-за такого загоняться. Разве нет? Антоша задумался, смущённо смотря в сторону и водя пальцем по бесконечности на браслетике. Наконец-то он несмело сказал: — …Может, ты и прав, — поднял глаза на Сашулю и спросил: — Может, это и правда нормально? Мерцающий Собакин победно улыбнулся и подошёл к Антошке, положил руку ему на плечо: — Конечно, нормально. Ты нормальный, и твои пошлые мыслишки — тоже, — он слегка согнул колени, чтобы быть ближе к Тяночкину, погладил его по волосам и посоветовал шёпотом, хитро посмеиваясь: — Не забивай свою голову всякими загонами, а то в ней совсем не останется места для меня. Антон тоже улыбнулся и усмехнулся, ощущая облегчение и любуясь приведением с благодарностью: — Хорошо, постараюсь. Сашуля кивнул, продолжая гладить Тошу, и промурлыкал: — Просто сделай, что должен, милый, а с твоими мыслями мы потом разберёмся. — …Разберёмся? — Ну да. Оба парня подпрыгнули и обернулись к ванной. Там что-то упало. А потом, спустя минутку, зашумел душ. Антон ахнул и сам засветился от счастья не хуже, чем мерцает Сашуля: — Он моется!!! — Ура-а-а, победа! — воскликнул Сашуля. Антон нервно рассмеялся, а когда они с прозрачным Сашей на радостях натанцевались и накричались вдоволь, то сели прямо на пол и принялись ждать, пока телесный Саша закончит. — Надеюсь, он не утонет там, — через какое-то время Антоша прошептал, подтягивая к себе коленки. — Если что, у нас есть мусорный пакет и скотч, — заметил Сашуля. — Не смешно, — Антон процедил. — Я и не шутил, — Сашуля ответил серьёзно. Парни переглянулись. А вскоре шум воды затих. Тяночкин решил не врываться к наркозависимому Собакину сразу, а немного подождать, чтобы бедняга выбрался из ванной, вытерся и хотя бы закрутился в полотенце, потому что, ну… Новой одежды принести Антоша не додумался. Только сейчас дошло, что стоило бы. В общем, посидев так ещё минутку-другую и морально готовясь узреть полуголого Собакина с полотенцем на бёдрах, Антошка поднялся на ноги и подошёл к двери. Сашуля — за ним. Антон постучал и, не получив ответа, приоткрыл дверь. — С-Сашуль, — он даже не заглядывал в открывшуюся щёлочку, только говорил, — ты всё? Можно зайти? Ответом послужило гробовое молчание. Антон начал беспокоиться, что Саша правда захлебнулся. — Если бы он захлебнулся, то не смог бы выключить воду, — заботливо подсказало приведение. — Ой, точно, — Антоша шепнул, сглатывая комок в горле. Опять поднял голос: — С-Саш, я захожу, ладно? — Лады, — Сашуля пожал плечами. — Не тебя спрашиваю! Блин, короче… — Антошка прошипел и толкнул дверь в ванную. Ему открылась впечатляющая картина. Слева — ворох грязной одежды, лужица той рвоты, которую телесный Саша не сумел донести до унитаза, тоже грязного, и один ботинок в кошачьем лотке. Позже Антон найдёт второй: он притаился в барабане стиральной машинки. Справа за отдёрнутой шторкой белой эмалью сверкала мокрая ванна, как полная противоположность грязного безобразия, творящегося слева. В ванной покоилась душевая лейка и, неожиданно, мамин шампунь. Наверное, он был тем, что так громко упало с самого начала. А Саша — посередине, между зловонным месивом слева и чистотой справа. Словно застрявший меж двух миров. Белые волосы раскинулись по плитке. Он лежал на боку, ноги подтянуты к животу, руки согнуты и прижаты к груди — точно дитя в материнской утробе. Белоснежное полотенце лежало сверху на Собакине, как одеяло, благоразумно скрывая от непристойного Тошиного взгляда Сашину наготу, и беловолосый мирно сопел под ним, расслабленный и умиротворённый, провалившись в глубокий сон. Поначалу Антон боялся даже двинуться, чтобы никоим образом не нарушить воцарившуюся идиллию. Потом он подумал о том, что если родители вернутся и застанут ванную в таком виде — им обоим не поздоровится, нервно сглотнул и шагнул внутрь. Живой Саша расположился головой к двери, лицом к ванной. Шагая на цыпочках, Антон осторожно обошёл его со спины и окинул оценивающим взглядом. Под полотенцем легко угадывались острые очертания исхудалого тела. Высовывались острые колени. Худые, как спички, ноги. И весь Саша, свернувшийся калачиком, выглядел необычно маленьким и хрупким. Это Антону на руку: будет легче нести. Край махровой ткани открывал Сашины лопатки, поясницу, и, как Тошик случайно заметил, немного бедра… Парень вытянулся в струнку, шумно втянул воздух через ноздри и решил туда больше не смотреть. Он опустился на колени, поднёс руки к Собакину и облизнул пересохшие губы, размышляя, как его лучше подобрать. — И помни, Тош, — голос Сашеньки предостерегающе зазвенел в мозгу: — все твои желания — нормальные!.. — Д-да понял я, понял, мне бы до комнаты дотащить его… — Тошик пробурчал себе под нос и, недолго думая, силой просунул руку под бок Собакина. Застыл, выжидая, не проснётся ли друг. Саша сопел также сладко, как будто плитка была самой удобной кроватью, а рука Тяночкина под рёбрами — мягкой подушкой. Неспеша Антон взялся другой рукой за Сашино плечо, потянул его на себя — и Саша оказался в почти сидящем положении. Махровая ткань соскользнула с плеча, а голова опрокинулась назад, открывая взору Антона множество красных пятен на бледной коже. Тяночкин прикусил губу и насилу отвернулся. Прижал Сашу к себе одной рукой. Второй подхватил под ноги — худые коленки взмыли в воздух. Антон встал на одно колено, получше обхватил Сашину спину под лопатками, чуть наклоняясь, и на секунду закрыл глаза. Саша мягкий, несмотря на костлявость, такой тёплый, такой настоящий… Антон поднялся, с силой выдыхая. … И такой неожиданно тяжёлый. Аж в глазах потемнело. Оказалось, чем меньше сознания в Сашином теле, тем оно тяжелее. А теперь оно стало таким размякшим, таким пластичным, что готово было легко выскользнуть из Тошиных рук и повалиться обратно на пол. Но Антон не сдавался. Он глубоко дышал, насыщая мышцы кислородом, и сжимал Сашеньку так крепко, что мог бы оставить на его тонкой коже пару синяков. Но ничего, это всяко лучше, чем оставлять его на плитке. Или ронять. Скоро Антон убедился, что может держать Сашеньку на руках, и медленно и пошёл к двери. Боязливо окинул Сашу взглядом. Лицо было спокойным, голова висела, одна рука лежала поперёк живота, другая — болталась в воздухе. А полотенце, пока Антоша поднимал Сашу, сползло с него и краем зацепилось за бёдра, невольно закрывая всё самое… то, что надо было закрыть, в общем. От этого Антону даже полегчало, и он смело понёс друга дальше. Но как только он шагнул в коридор, случилось непредвиденное: полотенце сползло ещё немного, и Антон наступил на него. Он ойкнул и остановился. Чувствовал упавшее полотенце под ногой. И с особой ясностью — Сашу у себя на руках. Сашина телесность вдруг осозналась Антоном во всей своей полноте, теплоте, ощутимости и настоящести. Его глаза широко распахнулись, прикушенная губа задрожала. Прозрачный Саша воскликнул, смеясь: — Ого, вот это шланг! Антон быстро шагал по коридору, оставляя спасительное полотенце позади. Сашка смеялся дальше: — Да я шучу, Тош! Малюсенький ваще. Антон шагал ещё быстрее. — Что, даже не глянешь? — Нет, — он прошептал губами, толкая дверь. — Чего? — Нет, — Антон опять прошептал, заходя в комнату. — Ха-ха, как хочешь… Он хотел опустить, но скорее сбросил Сашу на кровать. Отворачиваясь и беспокойно покусывая губы, вытянул из-под Саши одеяло, накинул на него — и успокоился: — Фух. Антон вытер пот со лба и оценил то, что вышло: раскинув руки, живой Собакин лежал в кровати, что уже хорошо, только ногами на подушке. Тяночкин хмыкнул, достал подушку из-под Сашиных ног, осторожно приподнял его голову и сунул подушку под неё. Как он и думал, Саша не проснулся. Сейчас его, наверное, и атомный взрыв не разбудил бы. На секундочку Антоша даже позавидовал. Ему тоже не помешал бы крепкий сон. Он постоял так ещё полминутки, разглядывая лицо друга, белое и безмятежное, будто у мертвеца. Шею в красных пятнах. Обтянутые кожей ключицы. Узкую грудную клетку, мерно вздымающуюся под одеялом. И торчащие из-под покрывала руки, сплошь покрытые шрамами, которые сразу бросались в глаза. Поморщившись, Антон расправил одеяло и накрыл их тоже. Чтобы не пришлось объяснять Сашулину изрезанность родителям, если они зайдут в комнату. И чтобы Сашеньке было теплее. Закончив с одеялом, Антон выпрямился. И остался стоять на месте, словно прирос к нему. Всё смотрел на Сашу, посапывающего в его кровати, и думал о том, какой долгий и тяжёлый путь им пришлось проделать ради этого момента. Особенно ему, Антону. У его плеча образовался улыбчивый призрак. А может, он всё время там стоял. Он тоже разглядывал живого Собакина, а потом покосился на Антона. — Ну что, это того стоило? — Я не знаю, — прошептал Антон. — Ничего, потом поймёшь. — Потом пойму, — Антон кивнул. Он плавно вышел из комнаты. Немного не узнавал собственную квартиру. Остановился в коридоре, окинул его взглядом. В прихожей валялось две испачканные куртки. У входной двери — грязные следы от ботинок. Ближе к ванной — размазанная лужица рвоты. Мокрые следы по всему коридору. Скоро Антон понял, что сам их оставил. Только теперь он начинал чувствовать, что его носки были мокрыми, и понимал, от чего. Но ему даже не стало противно. Он ничего не почувствовал. Шагая дальше, медленно, словно в замедленной съёмке, мальчик остановился перед распахнутой дверью в ванную. Заглянул туда. Красная кофта лежала в блевотине, описанные джинсы — сверху. На фарфоре унитаза остались грязные следы от рук, внутри — плавало содержимое Сашиного желудка. Картину дополняла полупустая чашка рядом, грязный ботинок в лотке. По всей квартире витал кислый запах желудочного сока и мочи. Такой едкий, что глаза начинали слезиться. Из зеркала над раковиной на Антона взглянул измученный, разбитый ребёнок. Его Тоша тоже не узнавал. Лицо знакомое, но выражение другое. А белёсое приведение сочувственно светилось у плеча мальчика, таинственно переливаясь в тени коридора. В голове царила болезненная пустота. Ни одной мысли, ни одного чувства, даже Сашенька, всё это время ходивший за Антоном по пятам, отчего-то затих. А потом как-то потихоньку, совсем неторопливо, как будто бы тайком, в исступлённом сознании Тяночкина начала появляться одна-единственная мысль. Она зародилась на границе разума, сначала бессмысленная и безразличная Антону, а потом стала разрастаться, разгораться, как пожар, и скоро заполнила собой всё. Мысль о том, что родители могли скоро вернуться домой. А дома погром. У него совершенно не осталось сил, в этот раз — точно. Он смотрит на незнакомую квартиру вокруг, как баран на новые ворота, пытается понять, за что схватиться первым, и не может сдвинуться с места. А если родители вернутся раньше? Он не успеет всё убрать, всё исправить. Нельзя терять ни минуты, но Антон стоит столбом, снова и снова оглядывается и просто не может выбрать, куда кинуться сначала. Дрожащие ноги не держат, дыхание сбивается, тело опасно накреняется, он наваливается плечом на дверной косяк. В ушах застучала кровь, каждый стук отдавался болью в голове. Вначале притуплённой, но потом всё сильнее и сильнее, пока не заболело невыносимо. В глазах потемнело. Антоша столько раз за день был на грани, что весь закончился. Тупо стоял в дверном проёме и прерывисто дышал, тратя драгоценное время. Он не может усмирить дрожь, он не может отдышаться, не может разглядеть комнату за темнотой в глазах, не может встать прямо, точно не сможет ничего убрать и не сможет ничего объяснить родителям. Это конец. — Антон! Вздрогнув, Тошик обернулся. Саша был красивым и почти живым. Во взгляде не было ни страха, ни тревоги, а туман, из которого он состоял, загадочно сгустился. Он навис над Тошей, властно прохрипел: — Поцелуй меня. Антоша успел лишь удивлённо всхлипнуть, а Саша уже взял его лицо в свои руки, сделал шаг вперёд, томно прикрывая глаза, и прижался к нему губами. Антон сдавленно замычал. И зажмурился, целуя в ответ. Обнял любимого трясущимися руками. Так сильно хотел прижать Сашеньку к себе, что по итогу обнимал сам себя. Собакин отстранился с удовлетворённым вздохом, внимательно посмотрел Антону в глаза, не отпуская его щёк, и сказал: — Я люблю тебя, Тошенька. Тяночкин часто моргал и подрагивал, не совсем понимая, что происходит, но тоже не отпускал Сашулю (то есть, он представлял, что держит Сашу, а сам вцепился в собственные плечи, но это неважно). Он быстро прошептал: — И я тебя, С-Сашуль. Сашуля довольно прикрыл глаза, слегка улыбнувшись, и провёл пальцем у Тошика под глазом, стирая собирающуюся слезу. Его белёсые губы прошептали с сочувствием: — У тебя был ужасный день. — Да. Одна из Сашулиных эфемерных рук коснулась Тошиных волос. Стала лениво гладить его по голове. Тихий голос звучал в мозгу Тяночкина слегка печально, но очень ласково: — Тебе было так страшно… Ты очень устал... Твои нервы не выдерживают. — Д-да! — Антоша выпалил, срываясь на крик, и прикусил губу, чтобы не расплакаться. Сашенька понимающе угукнул, стирая мелкие слезинки с щёк Антона, которые всё равно почему-то продолжали стекать с них, и дальше гладил его, успокаивая. Потом, когда слёзы закончились, Сашуля осторожно сказал: — Но, милый, ты же знаешь. Тебе придётся опять взять себя в руки и всё-всё здесь убрать. Антон поднял на него мокрый и пустой взгляд. Он был уверен, что окончательно доломался, и не понимал, как сможет взять себя в руки ещё один раз, даже если последний. Сашуля заглянул Тяночкину в лицо и заверил его: — Я буду говорить тебе, что делать. Проговаривать ка-а-аждый твой шаг. Просто не думай ни о чём и слушай мой голос, — он ободряюще улыбнулся. — Договорились? Антоша поджал губы и отвёл глаза в сторону, с силой сжимая свои плечи. Это звучало неплохо. Возможно, он справится. Они справятся. — Л-ладно. Привидение улыбнулось, довольное, и трепетно добавило: — И помни, что я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, очень-очень! Саша влюблённо вздохнул и пролепетал, склоняя голову, закрывая глазки: — Дай ещё раз тебя поцелую, сладенький… Тяночкин рванулся вперёд, накрывая воздушные губы Сашули своими, и изо всех сил сжал себя пальцами, представляя, что держит, обнимает, ласкает ими Сашу. Они долго целовались, то нежно, то страстно, взасос и с языком, жадно мычали друг другу в губы посреди вони, рвоты и мочи. В конце концов, Саша разорвал поцелуй. Раскрасневшийся Антон тяжело дышал, всё ещё обнимая себя, глядя сквозь Собакина в исступлении, и чувствовал, как паника совсем унялась. Такое хорошее чувство, такое приятное. Сашуля рассмотрел лицо Антоши с гордостью, как бы довольный своей работой, погладил его по щекам и промурлыкал первое указание: — А теперь ты откроешь окна на кухне и в гостиной, чтобы проветрить квартиру. — Хорошо!! — У Тяночкна открылось новое дыхание, и он бросился на кухню. Проветрил. Вытащил из Сашиных карманов монетки, чеки, презервативы, постирал джинсы вместе с кружевным бельём. Смыл то, что плавало в унитазе, вымыл его изнутри и снаружи. Постирал рукав своей куртки и капюшон Сашиной парки на руках, оставил сушиться на кухне. Собрал туалетной бумагой лужицы рвоты. Оттёр грязные следы от берцев мокрой тряпкой. Помыл весь пол в коридоре и в ванной шваброй. Отряхнул Сашин ботинок от наполнителя для лотка и на всякий случай насыпал Гречке новый. Поставил мамин шампунь на место. Откопал в шкафчике над стиралкой освежитель воздуха, обшикал им всё. Вылил воду из чашки, помыл её. Достал вещи из стиралки, положил их на батарею рядом с куртками. Поставил стираться красную кофту, заодно — свои носки. Помыл ноги. Раз десять обошёл квартиру, проверяя, ничего ли не забыл. Увидел пятна на полу по пути на кухню: помыл там пол тоже. Обошёл квартиру ещё десять раз. Но ничего подозрительного, кроме вездесущего аромата освежителя для воздуха, не заметил. Закрыл окно в гостиной. Потом на кухне. Остановился, бездумно смотря в окно. Холодный воздух выстудил квартиру, но остужал голову мальчика, что было очень кстати. Он опустил взгляд на джинсы, которые сохли на батарее. На кружевные трусики. Поморщился. Потом вспомнил про липкие деньги в куртке. Достал их, пересчитал. Немало. Сашуля выглянул из-за плеча и торжественно выдал: — Предлагаю накупить на все деньги швепса и уйти в запой. Антон пробормотал: — Они не наши, Саш. — Почему? — удивился беловолосый. — Милена же сама дала их нам. — Д-да, но… — глаза Тяночкина беспокойно бегали между деньгами и стрингами, задерживаясь на последних. — Лучше уточнить, ч-чтобы не было проблем потом, да? Сашуля только вздохнул: — Если тебе станет от этого легче, Тош. Антон сидел на кухонном стуле, хмурился и вслушивался в телефонные гудки. Гудок прервался: — Привет, малыш, — послышался голос Милены. — П-привет, это Антон, прости, что вот так вдруг звоню… Девушка едко рассмеялась, перебивая Тошу: — Да-да, я знаю, что это ты. Ну что, разобрался с Сашкой? Антон замялся. — …Да, — голос прозвучал механически. — Класс. Воды дал ему? — Да. — Ну всё, зайчик, спасибо, что выручил, — она немного подождала. — Чао? — С-стой, я хотел спросить, ам… — Что стряслось? — Милена раздражённо спросила, а потом напряглась, голос зазвучал приглушённо: — Бля, только не говори, что мусора… Антон подскочил на стуле: — Нет! Другое. К-как бы… Мы... Н-нас отвёз Мирон. Мирон Овадович. — Ахах, да, как тебе мой личный водила? — Личный водитель? — Типа того, только я сама в его консервную банку ни за какую дозу не сяду, лол. Он просто единственный мой должник, который не продал машину, прикинь? Говорит, эту рухлядь не продать, только на металлолом если сдать. Вот и работает моим курьером. А что? — …Д-да он не захотел деньги брать, сказал, не хочет быть в долгу. — Какие деньги? — удивилась Милена. Антон тоже удивился. — Т-ты… Ты дала нам на такси, помнишь? После короткой паузы Милена усмехнулась, объясняя: — Это не на такси, это тебе за услугу, зайчик. — Какую услугу? — Ты же забрал моего наркошу, — она посмеялась: — Такой ты тупенький, не могу… — что-то щёлкнуло. Наверное, зажигалка. Какое-то время Антон молчал, собираясь с мыслями. — …Милена. — Что, обиделся? — девушка заметила, как дрогнул его голос. Антоша закрыл глаза: — Н-нет, просто… Я… Я хотел с-спросить… Девушка процедила сквозь зубы, видимо, прикусив сигарету: — ...Спрафывай быстрее, Антон, у меня перерыв кончается. — Я х-хотел спросить, эм, как бы, — сформулировать что-то вразумительное Антону никак не удавалось, но эта деталь не давала ему покоя. Сашуля уселся на стол, как имел обыкновение делать это в школе, и покачал головой, посмеиваясь: — Дались тебе эти труханы, Тош… Наконец-то Тяночкин выпалил: — Сашины семейки что, у тебя остались? Повисла пауза. — Семейки? — девушка неуверенно протянула. — Трусы, что ли? — Ну да. Антону пришлось оторвать телефон от уха, потому что Милена вспылила и громко закричала: — Я чё, дура, стирать его обосранные трусы?! Ты их сам выбросил вместе с бутылками, — она быстро успокоилась, выдохнула дым от косяка или сигареты и уточнила между делом: — Выбросил же? — …А, д-да, — соврал Антон. Мусорный пакет остался на лестнице в доме Милены. — Так в чём проблема? — она торопливо спросила, шумно втягивая воздух. Антон замямлил: — Н-ни в чём, просто… мне показалось, ну, странным, что… он был… к-кажется… в твоих трусах? Милена хмыкнула. — Серьёзно? Что, в чёрных? — Да. Она совсем не звучала удивлённой. Напротив, даже обрадовалась: — А-а-а, так вот, куда они делись! А я обыскалась. Антон похлопал ресницами: — Их вернуть, или?.. Милена отмахнулась: — Да не, скажи, пусть оставит себе на память. Кста-а-ати, передай, чтоб завтра не приходил. Я, типа, обиделась. М-м… Послезавтра можно, так и быть, — в её голосе звучала озорная улыбка, и от этого у Антошки аж челюсть сводило. — Но я всё ещё буду злиться, так что пусть готовится вымаливать прощение на коленках, — она радостно захихикала, словно влюблённая школьница. — Напомни ему, что я люблю красные розы и милку с- Антон бросил трубку. Виляя ногами и поглядывая на Антошку с беспокойством, Сашуля напомнил: — Ну вот, деньги наши. Купим швепс? Мальчик уставился на скомканные купюры, лежащие на столе. Самые грязные деньги в его жизни. Во всех смыслах. Поднялся из-за стола. — Не хочешь? — Сашуля уточнил, тоже спрыгивая со стола. Антон молча поплёлся в комнату. Сашуля прикусил язык и последовал за ним, не нарушая тишину. Тяночкин толкнул дверь в свою комнату и вошёл, не чувствуя под собой ног. Саша спал точно так же, как и когда Антон оставил его тут. Одеяло медленно поднималось и опускалось у него на груди — значит, он был жив. В ногах у Саши появилась Гречка. Завидев хозяина, она лениво потянулась и засопела, а на мордочке так и было написано: «не волнуйся, я посижу с ним за тебя». Недолго думая, Антон мысленно поблагодарил Гречку за заботу, прикрыл дверь и оставил их. Потянул своё тело в ванную. Сашулин призрак верно его сопровождал. Доковыляв до ванной, закрыл за собой дверь. Сашуля просочился сквозь неё. Тяночкин дошёл до умывальника, тяжело волоча ноги, положил на него руки и опёрся на них. Он не поднимал глаза на отражение перед собой: и так знал, что любоваться там нечем. Вместо этого Антон просто прислушался к воцарившейся в квартире тишине, набрал полные лёгкие химического «Морского бриза» и прикрыл глаза. Попытался осознать всё, что произошло сегодня. Хотя квартира хорошо проветрилась, да и сквозь ядрёный освежитель для воздуха нельзя было ничего учуять, только что пережитое было таким ярким, что тошнотворный запах ещё долго чудился Антону. Перед глазами проносились отдельные моменты, будто вспышки. И из всех звуков, сегодня услышанных, в ушах звенел только один. Миленин смех. И даже не издевательский, не жестокий, а самый последний, заливистый, по-настоящему радостный. Розы, милка. Красные пятна на Сашиной шее. Презерватив в кармане. Расстёгнутый ремень. «Зайка-а-а, оделся?» Пятна на шее. Чёрное кружево на белоснежной коже. Резинка, Сашин зашуганный взгляд, «что, нет?» Влюблённый смех. Сашин язык на ступеньке, маленький бантик на трусиках. Презерватив. Нежное «мой наркоша». Большие, багровые, размазанные пятна. Антон пытается подумать о другом, в конце концов, есть столько ужасных и странных сцен, которым он стал свидетелем, есть так много других отвлечённых вещей в мире, о которых он мог бы подумать. Но он снова и снова мысленно возвращается к алым пятнам на Саше. Снова и снова. Сашуля подходит бесшумно. Его призрачные руки осторожно ложатся сверху на Тошины. — Это же не ожоги, верно? — Антон печально шепчет, отрешённо уставившись в слив. — Верно, — хмыкает Сашенька за спиной. — Не синяки от ступеньки. — Нет, ёжик, — Сашуля мотает головой, отвечая так же тихо, — не синяки от ступеньки. Они молчат. Молчание становится тяжёлым. — …И не аллергия, — Антон шепчет. Сашуля устало вздыхает, его голова склоняется ближе к мальчику, пальцы гладят Тошины руки. — Конечно нет. Антон морщит лоб, поджимает губы. Собирается с духом. Потом глубоко обиженно, трагически шепчет: — Это засосы. А Сашуля лишён трагичности. Он угукает подчёркнуто просто: — Ага, — он трётся о Тошика головой, потом застывает, внимательно вглядывается в Тошино отражение. — Тебя это расстраивает? Да, расстраивает. И злит. Пальцы впиваются в умывальник до онемения, в груди сжимается, в висках стучит, лицо перекашивается, взгляд становится колючим. Антон опускает голову. Да, его это очень расстраивает и очень злит. Сашенька наблюдает за Тошей, задумчиво мычит. Потом в сознании Тяночкина пробивается его голосок: — Мне кажется, я знаю, почему тебя это так расстроило. Антон поднимает бледное лицо и смотрит на Сашулю в замешательстве. Он тоже хотел бы понять. Саша хитренько ухмыляется. — Правда? — шепчет Антон. — Да-а-а, — приведение протягивает, сверкая глазками. — Ты завидуешь Милене. — Завидую? — Да, просто завидуешь. Тоже засосы хочешь, — Сашенька пробует сдержаться, но хриплый смешок всё вырывается наружу. Антон как будто оглушён. — Думаешь, в этом дело? — Конечно, — миловидный призрак щурится. — Ты многое хочешь, Тош, но стесняешь сделать или сказать, вот и получается, что потом так сильно расстраиваешься, когда видишь это у других. Похоже на правду? — Я… п-просто завидую, — Тяночкин повторяет, потупив глаза в умывальник, но выходит совсем не убедительно. Он неуверенно переспрашивает у Саши: — …Это зависть? — Сто проц, — Собакин совершенно спокойно уверяет, зарывается носом в волосы Антоши, сжимает его ладони и виновато добавляет, как бы извиняясь: — Только я не смогу оставить тебе засосы, Тош, я же прозрачный… — Д-да, я понимаю, — Антон шепчет, задумавшись. Но что-то не сходится. — Саш, м-мне кажется… — Но ты можешь оставить мне, — Саша добавляет. — …Что дело н-не в этом, я п-… — Антон прерывается и мигом теряет мысль, которую с таким трудом нащупал. Он удивлённо смотрит на Собакина в отражении, как будто притаившегося у него в волосах, и переспрашивает: — Подожди, я могу? — Ага. Запнувшись, Антон хмурится и бормочет: — Я не могу, ты же прозрачный. Это не так работает, как у обычных людей, у тебя же, у тебя, ну... — Антон хочет блеснуть знаниями призрачной анатомии, но вовремя останавливается, вспомнив, что ничегошеньки в этом не смыслит. Роняет плечи, сдавшись: — …Ладно, я не знаю, как это работает. — Давай узнаем вместе. Саша хищно и безотрывно смотрит в Тяночкина своими туманными немигающими глазами, будто змея, гладит его руки и ждёт реакции. Антошка реагирует, как подобает жертве змеи: застывает. — Я тоже не знаю, как многое работает, — Сашуля продолжает мягким шёпотом, и его призрачные ладони медленно ведут вверх по рукам Антона, от запястий до локтей, потом к плечам: — но это не значит, что мы не можем ничего пробовать, правда? Уверен, меня можно не только целовать, — он добавляет совсем тихо и таинственно, прикрыв глаза: — И не только ставить засосы. — С-Саш… Саша сжал плечи Тяночкина и продолжал нежно говорить ему на ухо, точно мурлыкать: — Ты так сильно расстраиваешься, Тош, потому что сдерживаешь себя слишком, — он боднул Антона головой и приобнял за талию, понижая голос: — Конечно, потом и зависть мучает, и ещё хрен пойми что… Саша склонил голову, уткнулся носом в Тошино плечо. Его мерцающие руки крепко оплели тело Тяночкина, а потом стали водить по нему, сжимая по бокам. — Ох… — Я же тут, рядом, — Саша ласково мямлит Антону в кожу. — Не нужно сдерживаться. Тяночкин смотрит с приоткрытым ртом, словно загипнотизированный, на Сашины призрачные руки, которые прижимаются к его груди, а потом медленно ведут вниз по торсу, всё ниже и ниже. Антон невольно поджимает живот, задерживает дыхание. Потом дёргается, приходя в себя. Взволновано вертит головой, спрашивает: — Ч-что, сейчас?! Но там же… Приглушённый голос Сашули действует очень успокаивающе: — Саша крепко спит, не переживай о нём. Антон облизывает губы. В горле пересыхает, он неожиданно хрипит: — Сашуль, ты щас серьёзно? — А что, я когда-то не был серьёзным? — он отстраняется и весело смеётся, давая Антону хотя бы короткую передышку, а потом опять дышит Тяночкину на ухо, опять гладит: — Серьёзно, конечно, — его вкрадчивый осиплый шёпот разносится по Тошиным нервам особенно чётко, отдаётся в теле приятным покалыванием, как будто царапается. Он добавляет: — Я ж знаю, чего тебе хочется, и ты знаешь, что мне этого хочется тоже. Бессильная злость, едкая обида, сомнения и все другие вещи, которые жрали Тошу, чудесным образом притупились. Посапывающий Саша, влюблённая Милена и даже собственная бесконечная усталость — исчезли, не навсегда, а на время, но всё-таки исчезли из его мира. Сашуля стал целовать его в шею. Антон дрогнул и покосился на стиралку, куда вывалил барахло живого Собакина из его карманов, среди которого завалялся презерватив. Сашенька тихонько рассмеялся: — Дурашка, тебе это не надо, приведения не заразные! Антоша расплылся в глуповатой улыбке, густо краснея: — А, п-прости. Хорошо. — Ничего, всё в порядке. Тебе ещё много надо узнать о приведениях, Тош. Они затихают, пока к Тошиной шее неслышно прижимаются прохладные Сашулины губы. Его тонкие пальцы пытаются подхватить краешек футболки Антона один раз, второй. Потом Сашуля раздражённо выдыхает: — Сними сам, у меня не получается. *** Антон мыл руки очень долго. Очень-очень тщательно. Выходя из ванной, он чувствовал себя совсем другим человеком. Или не человеком вовсе, а скорее таким же приведением, как и его любимый, потому что он сам вдруг стал лёгким, словно пёрышко. Сзади, в недрах ванной, Сашенька суетился, натягивая джинсы, тараторил что-то смешное и хихикал без умолку. Антоша не мог разобрать ни слова. Всё плыло и походило на сон. Тоша пошёл в свою комнату, не чувствуя ног. Подошёл к кровати, где спал телесный Саша, и упал перед ним на колени. Наклонился к его голове, прислушался: Саша дышал. Значит, живой. Проверить это — единственная забота, на которую Антона хватило. Он поднялся с коврика на ноги, дрожащие от усталости, и направился в гостиную. Сашуля — за ним. Мальчик упал на диван, раскинув руки с ногами, и тупо уставился в потолок. Белую краску на нём тут же окрасили мельтешащие узоры, как назойливые разноцветные мухи. Стоило Антону прикрыть глаза, и узоры стали превращаться в картинки. Он видел сны ещё до того, как сомкнул веки. Последнее, что он запомнил перед тем, как заснуть окончательно — это как Сашуля, то ли наяву, то ли во сне, вплыл в гостиную. Присел на край дивана, рассматривая Тяночкина с большой любовью. Потом улёгся рядом, кое-как устроившись на узком диване, крепко обнял Антошу. И заснул вместе с ним.