Пластик

Антону приснилось лето. Они с Сашей до позднего вечера шатались по лесу, разыскивали ёжиков, разводили костры, в которых потом жарили сосиски, надетые на палки. Рядом журчал ручеёк, заходящее солнце ласкало лицо, высокая трава щекотала ноги. Протянутой к костру руке было тепло, и весь-весь сон был настоящим и тёплым, и смеющийся Саша с нанизанной на палку сосиской тоже был настоящим. Проснулся Антон в слезах. Удивился мокрым щекам, потолку не своей комнаты, удивился дивану, на котором почему-то спал, честно не понимая, ночь сейчас или раннее утро. А потом услышал родителей. Резко поднялся на локтях и навострил уши. Как только в стельку пьяный папа заревел в коридоре, споткнувшись о Гречку — действительность опрокинулась на Тяночкина, словно ведро холодной воды, и он пришёл в себя. Вскочил на ноги — и чуть не взвыл от боли. Каждую мышцу пронзила адская крепатура. Из глаз продолжали литься слёзы, из коридора — батины крики: — Пор-раскидывали, блять, котов своих, пройти не могу! Аргх! Антон встал посреди комнаты и принялся яростно тереть лицо рукавами. Стрелой вылетел из гостиной в коридор. В прихожей ему открылась неприятная картина. — Никто ничего не раскидывал, а пройти ты не можешь, потому что опять нажрался, как скотина! — кричала мама, сбрасывая каблуки. — Ах ты, блять!.. — качаясь и держась за стену одной рукой, батя рявкнул то ли маме, то ли Гречке, которая выгнула спину и наблюдала за ним вытаращенными глазами. Второй рукой он несмело замахнулся. Огромный кулак взмыл в воздух как будто бесцельно, далёкий как от мамы, так и от Гречки, да и не имел Сергей обыкновения колотить домашних, когда выпьет, но вдруг? Это «вдруг» заставило Антошку отмереть и броситься на защиту самого дорого: Гречки. Чувствуя себя не менее напуганным, чем она сама, Антон молниеносно подобрал Гречку с пола, прижал зверька к себе и отошёл на несколько шагов, не сводя глаз с отца. Гречка мявкала и слегка царапалась в его объятиях, но Антоша всё-таки держал. Батя ненадолго застыл в такой позиции, навалившийся на стенку и поднявший кулак, и тупо смотрел в точку, в которой недавно была Гречка. Опустил кулак. Мама тем временем причитала, раздеваясь. Потом старший Тяночкин поднял затуманенный рыбий взгляд на мальчика. Вскрикнул: — А ты чё встал?! Антон вздрогнул. Язык парализовало. — Не понял, ты чего с отцом не здороваешься!? — батя указал пальцем на прижатую к Антону Гречку и неразборчиво зарычал с налитыми кровью глазами: — Тебе к-кошка драная дороже родного отца, что ли? Вот выкину кошку вашу, тогда вы у меня!.. У Антона душа ушла в пятки, и он почувствовал себя маленьким напуганным мальчиком. А Гречка аж царапаться перестала и просто уставилась на отца, поражённая такими заявлениями. Мама закричала: — Совсем ошалел?! Отстань от Гречки!!! — скинув пальто, она быстро зашагала к отцу в своём новеньком синем платье, подхватила его под руку и потащила в гостиную, добавляя: — И Антона тоже в покое оставь. И на том спасибо. Тяночкин и Гречка молча наблюдали, как в миг усмирившегося отца заталкивают в комнату. Он продолжал ворчать и время от времени недовольно кричать, но уже не на Гречку и не на Антона, а на маму и современный государственный строй. Гречка тем временем раздражённо замяукала и принялась активно выкручиваться. Антон как будто очнулся и поспешил, пока он не задушил несчастное животное, опустить его на пол. Гречка вырвалась из его рук прежде, чем он смог поставить её на ламинат, распушила хвост и бросилась на кухню восстанавливать душевное спокойствие под столом. Скоро зашумел телевизор, и крики отца совсем затихли, превратившись в тихое бурчание. Из комнаты вылетела мама, тоже что-то бурча и раздувая ноздри. Даже не посмотрев на сына, она ринулась в кухню и стала стучать шкафчиками, звенеть бутыльками, шуршать коробками с лекарствами. Антон нерешительно подошёл ближе, заглянул в дверной проём. Там мама наливала воду из чайника в пустую бутылку. — М-мам… — мальчик попытался привлечь её внимание. Подбирал слова, чтобы известить о госте. Как же это не вовремя. — Антон, у нас минералки нету, да? — А… — Тяночкин окинул кухню изучающим взглядом на случай, если там волшебным образом появилась бутылка минералки, пока он спал, но ничего такого не нашлось. — Нету, кажется. — Сходил бы, что ли, купил, а то… — мама сдержанно заворчала, а потом вдруг подняла голос: — Ах, да какое сходил бы купил, вы все тут бездельники, без меня ничего не можете! Вот что ты делал весь день, в компьютер играл небось?! Тяночкин не был уверен, сколько ещё нападок выдержит его помученная личность. Благо, он заранее поплакал и немного поспал. — В-вобще-то, мыл пол, — он пробормотал. Мама оторвалась от скляночек и обернулась: — Да? Антон монотонно пересчитывал свои заслуги, глядя куда-то сквозь неё: — И унитаз помыл. И постирал вещи. Глаза удивлённой мамы становились всё больше, голос становился спокойнее: — Правда? — И Гречке наполнитель поменял, — продолжал Антон. Конечно, это даже не половина его сегодняшних подвигов, но остальную часть маме знать необязательно. Мама обернулась через другое плечо и сама ответила на свой вопрос, заметив кучу разложенной одежды на батарее и стульях: — Правда. Ты молодец, Антош, — она загадочно помолчала, потом опять посмотрела на сына. Выглядела уставшей. Выдержав паузу, она сложила руки на груди и сделала то, чего младший Тяночкин меньше всего от неё ожидал. Извинилась: — Прости, что накричала. Меня просто твой отец до белого каления доводит, ты видишь, какой он, ох… — она опустила взгляд на воду и всякие таблетки, которые разложила по столу, надувшись. — Но ты тут не при чём. Антон растерялся. Он не особо знал, как надо принимать извинения. Но ему в любом случае приятно. — Хорошо, — он коротко кивнул. Образовавшаяся сразу тишина стала неожиданно давить, так что он добавил: — Ничего страшного. Мама снова повернулась к сыну спиной. Потом смерила сохнущие вещи изучающим взглядом, подошла к ним: — А это же Сашина куртка, разве нет? — она бросила между делом и принялась их перебирать. Пыталась вспомнить, наверное, откуда у её сына красные свитера и все другие Сашкины вещи. — А, д-да, просто… — Тоша начал придумывать правдоподобную историю, объясняющую и постиранные вещи, и пребывание полуживого Собакина в их доме, когда его перебили: — Антон, — мгновенно побледневшая мама произнесла загробным голосом, подняла руку: — А что это? В руке у мамы красовались изящные, ажурные, просто очаровательные женские трусики. У Тяночкина перехватило дыхание. Додуматься сушить Сашины стринги на кухне — смелое решение. — Трусы? — он предположил. Уголок губ панически дёрнулся. Мама оставалась бледной и серьёзной. Тихо продолжила нехитрую Тошину мысль: — Да, но это не мои. — Да? — Антон тупо переспросил, ощущая себя полным придурком. Полноценного удивления изобразить не получилось, наоборот: губы растянулись в нервной улыбке. Мама медленно впадала в ярость. — Антон, это не шутки. Это очень серьёзно, — она процедила, подрагивая. — Где ты это нашёл? В родительской комнате? Тоша понимал, что его улыбочка приводила маму в бешенство, и направил все усилия на то, чтобы её подавить. На внятную речь сил не оставалось: — Н-не совсем, то есть, н-ну, они просто, того, в-валялись в, эм… Похоже, мама уже всё для себя решила. Она тихо говорила самой себе, вглядываясь в Сашины стринги со слезами на глазах: — Вот значит, чем он занимался, пока я на работе… Ни копейки на себя, всё в семью, а он тут… водит каких-то… — её рука сжалась в кулак и задрожала, будто хотела раздавить эти несчастные трусы и таким образом уничтожить папину любовницу. В общем, ситуация начала выходить из-под контроля. Сашенька защекотал щеку Антона прозрачной шевелюрой: — Тоша, скажи, что это твоё! Нет, в трансвеститы делаться Антон пока не готов. Он взволновано вскрикнул: — Ну п-подожди, мама, почему сразу водит?! В-вдруг ты не так всё поняла? — Не покрывай его, Антон! Из гостиной сквозь шум телевизора донеслось недовольное пьяное мычание — похоже, батя догадался, что речь о нём. Мама не унималась: — Где, говоришь, они валялись? В нашей комнате? В гараже?! Не ври мне, я всё равно узнаю правду! Сашуля повис у Антона на плечах и активно зашептал ему на ухо: — Просто признайся, что ты фембойчик, и всё нормально будет, я уверен, тётя Аня поймёт! Антоша сжал кулаки, опустил голову и промямлил, не в силах придумать достойное объяснение: — М-мама… — он плотно сжал губы. Очень не хотелось признаваться в фембойстве. Неужели это единственный выход?! Бурчание в гостиной становилось громче. Мама тем временем убедилась, что Антон собирается покрывать отца до последнего, и стала размышлять вслух: — …Это что теперь, подавать на развод? Придётся, я же не прощу его. Это развод, — она сказала как отрезала, всё больше хмурясь. Вот тут Антону стало не до шуток. Он не мог позволить семье развалиться из-за того, что Саша объелся таблеток и натянул женские трусы. Даже если придётся поступиться гордостью. Он мучительно скривился, виновато опустил голову, не в силах взглянуть маме в глаза, и выпалил на одном дыхании: — Да мама, папа тут не при чём, это моё! Мне было стыдно признаться, извини, пожалуйста!!! Хвала небесам, рядом был Саша: Антон не выдержал бы позориться в одиночку. Прозрачный сразу поддержал Антона. Не только виновато опустил голову, так ещё и низко поклонился, заголосил, подхватывая Тошино признание: — Тётя Аня, простите Антошку!!! Ну нравится ему в женском бельишке гонять, с кем не бывает?! Не злитесь на него, не ругайте!!! Мама замешкалась. Она ошарашенно спросила, разглядывая кружева: — Как это… твои? Тяночкин застыл с опущенной головой, сжатые руки задрожали. Призрак тоже оставался в поклоне. Он быстро заговорил: — Да, в такое нелегко поверить, но, тётя Аня, я вас уверяю!.. Сашенька не успел уверить маму. Она перебила его: — А-а-а, я поняла. Что ж ты сразу не сказал, сыночек! — в её голое слышалась улыбка, она вздохнула с облегчением. — Ну чего ты такой перепуганный, Антош? Я не буду тебя ругать, я же всё понимаю. Вначале Антону было страшно поднимать глаза. Потом он робко выглянул из-под чёлки, которая начинала лезть в глаза, и, весь напряжённый, спросил с недоверием: — Правда? — Конечно, — мама улыбнулась очень толерантно и принимающе. Антон с Сашулей молча пялились на тётю Аню, не уверенные, как так вышло и в чём подвох. Потом женщина выдохнула, взглянула на беспорядок на столешнице, перестала улыбаться. — Но нам всё равно надо будет серьёзно поговорить, — она вздохнула, бросая некогда Миленины трусики на батарею. Грозно добавила: — Сядь за стол. Послушно и молча Антон прошагал на негнущихся ногах к столу, сел. Привидение приземлилось рядом. Мама тем временем стала раскладывать всякие баночки по местам и объяснила: — Подожди минутку, принесу отцу твоему воды и таблеток, чтобы потом утром не бегать… — потом начала, по традиции, причитать: — Вот почему на каждом празднике надо нажираться, как свинья? Почему нельзя спокойно посидеть? Ой… Она быстро зашагала в комнату к отцу, откуда тут же загремел мамин звонкий голос, прорывающийся сквозь телевизор: — Успокойся, ни о ком мы не говорили! Нормально всё! Спать иди, а утром выпьешь вот это всё, понял?! Родители ещё долго разговаривали. Точнее, переругивались, пока мама пыталась уложить батю спать. Через какое-то время телевизор затих. Потом отец взревел — и телевизор включился. Он успокоился. Мама выругалась. Прошло определённо больше минутки. Антон сидел как на иголках. Саша гладил его по ноге. Потом мама вернулась на кухню в тапочках и пижаме. — Так, — она тяжело опустилась на стул напротив парней. Тяночкин сразу напрягся. Хотя он и не расслаблялся, кажется? Мама помолчала, почесала ухо и начала серьёзный разговор неутешительным образом: — Скажу честно, Антон, не ожидала от тебя такого. У Антошки всё сжалось внутри. Сашуля жалобно заговорил: — Тётя Аня, честно, Антон хороший сын в любых трусах, даже в женских… Антошка закрыл глаза и мысленно попросил Сашу помолчать. — Я даже не заметила, как ты повзрослел. Для меня ты всё ещё малютка, которой нужно носик подтирать, понимаешь? — тётя Аня широко улыбнулась и даже хихикнула, с теплом вспоминая, как подтирала Антону носик, наверное. — …Хотя бы не попу, — задумчиво добавил Собакин. — А-ага, понимаю, — Антон попытался незаметно пнуть Собакина ногой. — В общем, — мама продолжала уже серьёзнее, но всё ещё с улыбкой на губах, — я почему-то не думала, что ты так скоро начнёшь водить домой девочек. Мальчики замерли. Переглянулись. — Девочек? — Сашуля переспросил тётю Аню и скривился с отвращением: — Антон, по-вашему, что, извращенец? Антоша тоже не мог скрыть эмоций по этому поводу, и мама недовольно подняла одну бровь: — Что, я что-то не так сказала? — …К-каких девочек? Мама закатила глаза: — Ну я же просто шучу, что девочек. Понятно, что не «девочек», а одну девочку. Трусики-то Алинины небось, а? Парни снова переглянулись. Сладкая ложь во благо Тошиной семьи. — Да. Да, конечно, — Антон мысленно выпрашивал прощения у подруги. — У м-меня других девочек нет. — Есть мальчики, — добавил Саша загадочно и как бы невзначай. Тошик подавился воздухом. — Ты ж мой ловелас маленький, ха-ха-ха!! — мама рассмеялась. — Ещё бы у тебя были, даже не думай. И вообще, не обижай Алину, усёк? Она девочка хорошая. Не все такие терпеливые, как твоя мама, обидишь — и всё, найдёт себе другого! — Х-хорошо, не буду обижать, — Антон скомкано ответил, ковыряя штанину на коленке. — И вот это, — из кармана домашних штанов мама вытянула синий квадратик, положила его на стол перед Антоном, — у себя храни. Нечего по всему дому раскидывать, понял? Тяночкин с сакральным ужасом уставился на презерватив, который умудрился оставить на стиральной машине. Прокашлялся и хрипло извинился: — А, п-понял. Прости. — Ничего страшного. Главное, чтобы вы этим пользовались. Ты же знаешь, сколько болячек можно так подцепить? Конечно, весело кувыркаться с девочкой, а вот ходить по больницам — совсем нет. А есть и такие болезни, что совсем не лечатся, ты об этом знал? СПИД, например, или… — Нет-нет-нет, тётя Аня, — Сашуля рядом торопливо заговорил: — я Тоше уже объяснил, что привидения не заразные, так что можно спокойненько еба- Антон опять попробовал пнуть Сашу под столом. Он и так еле выдерживал этот «серьёзный разговор», но с Сашиными комментариями… Невнимательность Антона наверняка выводила маму из себя, она грозно вскрикнула: — Ну что ты ёрзаешь, Антон, сиди спокойно! — злость на её лице быстро сменилась испугом: — Подожди… А, правда, почему ёрзаешь? У тебя ничего там не чешется? Может, уже подцепил что?! — Да нет конечно, ты что! — Вы же с презервативом были?! — Н-ну да! — соврал Антон. Мама мигом успокоилась: — Ну хорошо тогда. По поводу болезней, надеюсь, ты уяснил, — женщина запнулась, припоминая что-то, таинственно посмотрела в сторону и по-заговорщицки понизила голос: — Но ты должен знать и про беременность… Прозрачный Сашенька замахал руками и заобъяснял с новой силой: — А-а-а, та тут тоже всё хорошо, привидения не могут забеременеть! Мы вообще по-другому размножаемся. Антон покосился на него с ужасом, боясь спросить, как тогда. — Молодой человек, я о серьёзных вещах говорю, слушай внимательно! Тяночкин нехотя перевёл глаза на маму и мучительно кивнул, типа слушает внимательно. Пальцами стал ковырять край стула, на котором сидел, чтобы хоть как-то облегчить эту пытку. — Подожди, Антон… — взволновано раздалось сбоку. — Чтобы сделать ребёнка — много ума не надо, — продолжала мама. — По себе знаю. Так что… Сашина эфемерная рука вцепилась в Тошино плечо: — Я не могу забеременеть, потому что я привидение. Но ты-то… ты же человек, а значит!.. «Чё ты несёшь, прозрачный?!» — думалось Антону, пока он старательно смотрел на маму, пропуская каждое её слово мимо ушей, и нервно сглатывал. Прозрачный любовник продолжал цепляться за его плечо и с искренним страхом умолять: — Антош, я тебя прошу, давай слушать внимательно, вдруг ты залетишь?! У Антона пот выступил на лбу. А вдруг? Опять же, если в мире происходят такие странные вещи, как существование Сашеньки, например, то мало ли, что может произойти ещё? Они честно выслушали мамину лекцию о нежелательной беременности, трудных родах и других радостях материнства, получив много новых знаний и пару психологических травм. — …И поэтому обязательно надо всё вовремя рассказывать взрослым и не читать ерунду, которую пишут в Интернетах ваших, — тётя Аня закончила, устало выдохнув. — Ты всё понял? — Да! — Антон и Саша ответили хором. Мама удовлетворённо улыбнулась. Прикрыла глаза, зачем-то разглядывая Антона, и потом выдала: — Ну как тебе, понравилось хоть? Не ожидающий такого вопроса Антон уставился на маму в ужасе. Он не смотрел на Сашулю, сидящего рядом, но кожей точно чувствовал и его вопросительный взгляд. В памяти тут же всплыли воспоминания о мерцании прозрачной кожи, хриплых стонах и всяких других сказочно-дымных нежностях. Антон прошептал, краснея: — Д-да. — А ей? — мама спросила серьёзнее. — Очень, до сих пор ножки подкашиваются, — пискнул Сашка. — Д-да, ей тоже, — Антон подтвердил, вперив глаза в стол. Идея была так себе, потому что в глаза сразу бросился Сашин презерватив. Никогда так сильно не хотелось сквозь землю провалиться. Мама уже поняла, что на диалог её Антоша не особо настроен. Она повздыхала, подумала о чём-то, постучала ногтями по столу. А потом махнула рукой: — Ну хорошо, всё, не буду тебя больше мучать. Иди. Дважды повторять Тяночкину не надо. Под аккомпанемент телевизора он вскочил и рванул в свою комнату. Мама крикнула ему вдогонку, протягивая презерватив. — Ой, сына, ты забыл! А, ладно, в куртку тебе положу… Шатен вбежал в комнату и поскорее закрыл дверь, на всякий случай навалился на неё спиной, тяжело дыша. Не то чтобы пробежка по коридору его утомила, но вот беседа с мамой — ещё как. А когда отдышался, то вздрогнул: родители могли разбудить живого Сашу. Он затих и с опаской покосился на кровать. Если Саша проснётся и начнёт буянить по новой, если это застанут папа с мамой — всё кончено. Глаза не сразу привыкли к темноте. Постепенно из полумрака комнаты вырисовался силуэт кровати. Тонкого тела под одеялом. И, наконец, Сашиного лица. Антон медленно подошёл. Откинутая в сторону голова Собакина мирно покоилась на подушке. Белая чёлка рассыпалась по такому же белому лицу. Веки безмятежно закрывали глаза, обмякшие губы слегка приоткрылись. Одеяло мерно вздымалось, и тихое сопение извещало Антона о том, что Саша дышал. Что-то неземное мерещилось мальчику в этом фарфоровом, благодатном Собакине. Ангельское спокойствие. И не верилось, что это был тот самый Саша, который верещал, вырывался, блевал у Милены на пороге. Полутьма сглаживала круги под Сашиными глазами, смягчала его порванные губы — она всё делала красивым и нетронутым. — Он чудом не проснулся, — протянул призрак, стоящий рядом. — Ага. — Что будем делать? Антон задумался, вглядываясь в Сашину голубоватую улыбку. — Одежду ему найдём. Мутные глаза загорелись, прозрачный Сашуля перевёл хищный взгляд на Сашулю спящего: — А-а-а, точно, он же совсем голенький! — он захихикал. У Антона не было никакого желания хихикать после всего пережитого, он молча открыл шкаф и стал наощупь выбирать вещи для Собакина. Бережно сложил какую-то футболку, пропахшую шкафом, спортивные штаны и, как же без них, первые попавшиеся трусы на край кровати. Когда управился с вещами, сел на стул. Сложил руки на коленях. Уставился в одну точку. Комната была бы совсем тёмной, если бы не переминающийся с ноги на ногу призрак. Он вежливо кашлянул и поинтересовался: — Ну что, мы так и будем сидеть как овощи и ждать, когда он проснётся? Антон пожал плечами, растерянно прошептал: — Наверное. Сашуля сложил руки на груди, вздыхая: — Ты так реально скоро овощем станешь, Антош. Давай пока… да химию сделаем, в конце концов, я не знаю. Что угодно, только не сиди как овощ. — Хорошо, — Антон равнодушно согласился, включил настольную лампу и потянулся к полке за учебником. — Э-э, милый, я же пошутил про химию. Давай лучше в Майнкрафт. Антон покачал головой: — Химия — значит химия. — Ты серьёзно химию щас будешь делать? — Ну да, — Антон открыл учебник, положил его перед собой. Открыл параграф и, недолго думая, стал читать. — Ты… — Сашуля засуетился у него за спиной, — подожди, ты будешь прям читать весь параграф? Ты что, даже вступление читаешь?! — Да, — ответил Антон. — Ну всё, докувыркались… Ты окончательно сошёл с ума!!! — призрак панически взвыл и схватился за голову. Пока Сашуля причитал, бесился и попросту тынялся по комнате, Антон читал параграф. Переписывал определения в тетрадку. Чиркал структурную формулу муравьиной кислоты. И ждал. Когда Саше стало совсем скучно, он стал придумывать имена для их детей. — А девочку ты как бы назвал? — ворковал призрак. Тяночкин не отрывал глаз от учебника и не отвечал. Саша ходил по комнате кругами и не унимался: — А мальчика, Тош? — Не знаю, — Антон выдохнул. — Можно такое имя придумать, чтобы и для мальчика, и для девочки подошло. Саша, например? Антон представил свою жизнь с тремя Сашами. — Лучше повеситься. — Понятненько… Скоро телевизор выключили. В то же мгновение квартиру сотряс папин ор, и телевизор опять включился. Больше его не выключали. Тем не менее, вечер перетекал в ночь, и половина семейства Тяночкиных явно заснула: сквозь приглушённые сериалы до комнаты Антона доносился батин богатырский храп. Школьник мог только гадать, как мама умудряется спать с ним в одной кровати. Это как спать в обнимку с включённой колонкой, не иначе. Саша вот не храпел. Он даже сопеть перестал. Спал так тихо, что Антон время от времени беспокоился и боролся с желанием проверить его пульс. А любой скрип или шорох заставлял мальчика вздрогнуть и подскочить к живому Собакину, но каждый раз живой Собакин спал мёртвым сном, а виновница шороха вылизывалась где-то рядом. Антон тихонько советовался с Сашулей, слава богу, не об именах детей, а по поводу химической задачки, попутно матеря химичку, когда сбоку началась очередная возня. Одеяло зашуршало. Раздался стон. Что-то Антон не помнит, чтобы Гречка имела привычку стонать. Они с привидением прервали беседу и обернулись к кровати. Мыча, живой Собакин высунул руки из-под одеяла, потёр лицо ладонями. Потом перевалился на бок лицом к стене, закашлялся. Попробовал подняться на локтях. Антон оттолкнулся ногами, и его кресло на колёсиках подъехало ближе к кровати. Тошик развернулся к Саше, сложил руки на коленях и наблюдал. Он очень надеялся, что буянить беловолосый больше не станет, но нужно было убедиться и, в случае чего, принять меры как можно скорее. Саша тем временем упёрся дрожащими в матрас руками и сел. Одеяло упало, открывая белые голые плечи. Всклокоченные волосы упали на лицо, наоборот, скрывая его, словно занавеска. Потом его локоть подогнулся, он упал обратно на кровать, кряхтя и матерясь. Опять присел. Стал тяжело втягивать воздух и боязливо озираться сквозь белую чёлку. И хотя света от настольной лампы вполне хватало, чтобы узнать Тошину комнату, Саша выглядел таким сбитым с толку и перепуганным, будто видел это место впервые. Света настольной лампы хватало также, чтобы рассмотреть тонкое, изморенное тело Собакина. Антон смерил его снисходительным взглядом, но без лишнего волнения. Слишком устал. Ему, наверное, стоило известить Сашу о своём присутствии, но он не знал, с чего начать. Прозрачный Сашуля неуверенно мерцал где-то в стороне, поглядывая то на Сашу, то на Антошу с беспокойством. В конце концов он улыбнулся живому Саше, развёл руками: — …Доброе утро? Тогда же, словно услышав эти слова, живой Саша чуть встрепенулся. Он заметил Антона, безразлично сидящего напротив. Пригляделся. Наморщил лоб. Выставил одну руку перед собой, упёрся ею в кровать, пока разглядывал Антона. Его как бы подёргивало от каждого вдоха, словно дыхание причиняло боль или было слишком тяжёлым занятием. Он застыл. А потом улыбнулся. — О-… — охрипший голос сорвался, и Собакин коротко покашлял. — О, Антон. Приветик. Тяночкин выдержал короткую паузу. — Привет. — Чего такая рожа кислая? — живой Саша усмехнулся, сощурил рванные глаза. — Действительно, блять, почему? Ума не приложу, нахуй, что может быть не так. Но живой Саша не услышал слов призрака, поэтому ждал ответа от Антона. Антон вздохнул. Невесело ответил: — Тяжёлый день. Воцарилось томительное молчание. Саша задумался. Потом испачканные кровью губы растянулись в поблажливой ухмылке, брови сочувственно сблизились (Антон не мог перестать поражаться Сашиному таланту делать вид, что всё в порядке), и он предположил: — Химичка доконала, да? Ох уж эта шарага… — Сегодня не было уроков, Саша. Сегодня суббота, — Антон хмуро поправил его. — Суббота? — Собакин протянул, театрально удивляясь. Выпятил губу, отвёл взгляд. Подумал немного. Повернулся к Антону: — Я задремал, кажется? Антон молча кивнул. — Мне такая дичь снилась. Ты там тоже был, кстати. — …Да? Живой Собакин раскинул изрезанные руки и затараторил: — Да, прикинь, я там залетел походу! — Я же говорил, что люди могут забеременеть! — призрак ударил кулаком по ладони. — Или отравился, не знаю, — Саша тут же разбил его догадку. — Короче, меня стошнило раз двадцать, и ты мне всё время так мило волосы держал над унитазом, ха, ха-ха-ха… Антон задумался. Совершенно спокойно и серьёзно возразил: — Нет, не двадцать. Саша перестал смеяться и бросил на хмурого Тяночкина непонимающий взгляд: — Чё? — Ох… — Антон стал считать, загибая пальцы: — Один раз у Милены на пороге. Второй раз на лестнице. В машине... Нет, в машине у тебя не получилось. Потом у меня в коридоре. Потом в унитаз. Потом, когда я дал тебе воды, ещё два раза в унитаз, — на этом моменте пальцы на руке закончились. Он поднял голову и грозно посмотрел на друга. — Где-то шесть раз, получается. Не двадцать, а всего шесть. Или тебе потом ещё приснилось? Саша больше не смеялся и не улыбался. Не делал вид, что всё в порядке. Широко распахнутые глаза с нарастающим ужасом смотрели на Антона и будто умоляли, чтобы он сказал, что это был просто плохой сон. Собакин нервно сглотнул. — …Получается, это был не сон? — он спросил. — Получается, что так, — Антон неутешительно ответил. — Хотя на ночной кошмар смахивало, — призрак рядом добавил с улыбкой. Тело живого Собакина оцепенело. Руки и плечи сковало испугом, грудь застыла, не смея впустить в лёгкие воздух. Втянутая в плечи голова и зажатая шея тоже не двигались, только зрачки одичало забегали по мрачной комнате. Он был в панике. В немой, тихой. Рот приоткрылся, как будто хотел что-то сказать, а потом закрылся, клацнув зубами. Челюсть сжалась. Потом Саша стал восстанавливать события. — Я был у Милены, — он прошептал сдавленно, слегка неуверенно. — Ты был у Милены, — Антон подтвердил безучастно. Саша снова задышал, вспоминая. Губы задрожали. Он повернулся к Тяночкину: — А ты о-… откуда?.. — Она позвонила и попросила тебя забрать, — объяснил Антон. — И ты?.. Антону казалось, что всё ясно, но в широких Сашиных зрачках не мелькало понимания. Они вперились в Антона с мольбой, с надеждой, но без всякого смысла. Капелька света от настольной лампы мелко дрожала на колечках в губах. Антон кивнул: — И я забрал. Всё. Сашины глаза потеряли Тошика из виду. Сашино лицо лишилось выражения. Сашино тело, всё ещё напряжённое, сгорбилось, сжалось, как будто стало меньше. Он медленно опустил голову. Вытаращился на одеяло. Больше он ничего не говорил. Тяночкин вздохнул, решил больше не мучать живого Собакина и поднялся. Направился к двери. — А, — он остановился, оборачиваясь, — и раз ты проснулся, оденься, пожалуйста. Вот одежда, — он указал пальцем на стопку чистой одежды на краю кровати. Саша на палец не посмотрел, но стопку заметил. — Я пока принесу воды, хорошо? Саша замешкался. Только сейчас, похоже, осознал, что на нём не было верха. Заглянул под одеяло. И быстро опустил его. Лицо исказило отвращение и ужас. Не дождавшись ответа, Антон вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь и тихонько пошёл по коридору. Герои сериала тем временем приглушённо выясняли отношения в гостиной, а Сашуля верно шагал рядом. Зайдя на кухню, Тяночкин щёлкнул выключателем, зажмурился от яркого света и заворчал, выбирая чашку побольше: — Как обычно, даже спасибо не сказал. — Что с него взять, торчок как-никак, — Сашуля весело бросил и облокотился о столешницу. Видимо, он считал, что одно это слово всё объясняло. Может, это действительно было так. Потом он добавил серьёзнее: — А вообще, тебе тоже кажется, что он воспринимает это, как должное? То, что ты его спасаешь. Тяночкин застыл с кружкой в руках. — …Может быть. Но ты видел его лицо? Если бы он принимал, как должное, то не поражался бы так, правильно? — Ну да-а, — Сашуля протянул, наблюдая, как Антон наливает оставшуюся воду в стакан. — Он ещё с таким таблом под одеяло посмотрел, ахах. Интересно, что там такого. Может, от мефедрона писька высохла? Тоша поёжился: — Надеюсь, нет. — А те какая разница, — Сашуля сделал шаг к Антошке. Положил руку ему на талию, проворковал: — Если нужна писька, есть моя. — …Мне нужно дать Саше воды. Призрак отдёрнул руку, посмеиваясь: — Конечно-конечно, не отвлекаю. Когда Антон вернулся в комнату, Саша уже полностью оделся. Точнее, Антону так показалось, потому что пачка аккуратно сложенных вещей исчезла с края кровати. Сам же Саша снова лежал под одеялом, теперь на боку и лицом к стене, и не подавал признаков жизни. Антон подошёл ближе, вытянул шею, чтобы заглянуть в Сашино лицо. Но то закрывал плотный занавес волос. — Ты что, опять спишь? — шатен приглушённо спросил. Собакин тихо промямлил: — Я… ещё немного… полежу... Антон протянул Саше чашку: — Хорошо, лежи сколько хочешь, только попей воды вначале. Чашка зависла над Собакиным. Тоша терпеливо ждал. Собакин молча лежал, уткнувшись в подушку, и не двигался. Антон нахмурился. Он начинал злиться. — Саш, у тебя обезвоживание, поэтому надо пить. Саша не шелохнулся. — Зря время тратишь, ёжик, — мерцающий Саша так и лез под руку, мешаясь и светясь ехидной улыбочкой. — Он по-хорошему не поймёт. Антон уже и сам догадался. Его терпение иссякло. Он нагнулся над живым Собакиным, тыкнул его чашкой в плечо и угрожающе прошипел: — Слушай сюда, гандон. Если ты не будешь пить по-хорошему, я всё равно найду способ, как залить в тебя эту воду. Не обязательно через рот. Прозрачный Саша на секундочку потерял дар речи. — Вау, Тош, такой фантазии у тебя ещё не было! — Заткнись, — школьник процедил сквозь зубы. К счастью, угроза подействовала. Живой Саша привстал, развернулся к Антону, боязливо на него покосился. Как Тоша и думал, на Саше красовалась Тошина футболка. Беловолосый бережно взял стакан дрожащей рукой и поспешно выпил его. — П-подожди, не так быстро, тебя опять стошнит! Саша допил воду, сунул стакан Антону, накинул на себя одеяло и лёг, а точнее, упал на бок. Застыл в прежнем положении. Не стошнило. — Ну… — Тяночкин покрутил в руках пустую чашку. — Хорошо, наверное. Если тебе что-то надо, говори. Собакин молчал. Антон оставался в замешательстве. Не мог же Собакин провалиться в сон за долю секунды, так ведь? Мальчик нагнулся к Саше ещё раз, рассматривая его лицо. Он мог покляться, что глаза беловолосого были открыты и смотрели прямо в стенку, а напряжённое лицо словно сковала судорога. По спине пробежали неприятные мурашки. — Ладно. Допустим, — возвращаясь к столу, Антон шептал, чтобы успокоить самого себя, — воду он выпил, это главное. Прозрачный Сашуля подскочил к Антошке и принялся тоже успокаивать его, попутно забираясь на стол: — Я тоже думаю, что всё нормально, Тош. Торчки всегда какие-то странные, не обращай внимания. Он ещё не протрезвел до конца, наверное. — Наверное. — Это ж пока из организма всё выведется, — Сашуля продолжал приговаривать, вздыхая и виляя ногами. — Надо много пить, много ссать, чтобы оно всё повыходило, сам понимаешь. — А-ага, точно, — Тоша кивнул. Поднял голову, заглядывая в Сашулино полупрозрачное личико. — Саш, ты… Призрак заулыбался, склонил голову и перебил его, хлопая ресницами: — Самое обаятельное привидение, которое ты встречал? — Э… Да, — Антон опустил глаза на стол, в район Сашулиных бёдер, под которыми скрывались химические формулы и задачки: — а вообще, ты на учебник сел. Сашка нехотя подвинулся в сторону: — Я специально. Ты ему многовато внимания уделяешь, я ревную. — К учебнику? Сашка ответил, не задумываясь: — Конечно. Антон устало улыбнулся: — Пиздец. Вначале Антон предполагал, что Сашино «немного полежу» не продлится долго. Он занимал себя чем-то, тихонько шептался со своим Сашулей и морально готовился к тому, что живой Саша скоро встанет, и с ним, наверное, придётся что-то делать. Но время шло, а Саша лежал. Лежал совершенно бездвижно. И в этом не было бы ничего такого, если бы Собакин просто заснул опять. Но когда Антон время от времени подходил к нему с новым стаканом воды и предлагал ещё попить — он пил. Покорно садился на кровать, брал кружку, выпивал залпом, возвращал Антону и возвращался в прежнее положение. При всём этом взгляда друга он избегал, только отрешённо смотрел на чашку, и совсем ничего не говорил. Сашина молчаливость пугала Тошу. Сашина загадочная бездвижность была Тоше совершенно непонятна. Если бы Саша скулил и жаловался на головную боль — было бы природно, если бы устраивал клоунаду — это было бы ещё естественнее, даже если бы продолжал бредить — Антон бы мог понять. Но угрюмо молчащее, напряжённое тело в своей кровати Тоша не мог объяснить. Оно казалось чем-то неестественным, чужим. Оставалось только изредка поить его водой и говорить себе, что вскоре всё наладится. Саше, наверное, очень плохо, но вскоре ему станет лучше, и станет нормальным. Обязательно. Не только химия познала на себе Тошино вмешательство. Биология, литература, даже ОБЖ открывались, читались и делались. Что двигало Тяночкиным в ту ночь? Может быть, иллюзия благополучия, будничной обыкновенности, которая поселяется в печёнках, когда часами делаешь домашку. А может, в него вселился призрак какого-нибудь отличника, который не успел подготовить все уроки при жизни. Последнее было более вероятной версией. Во втором часу ночи Антон почувствовал, будто в его глаза насыпали ведро песка, а поясница заныла похлеще, чем у бабушек. Тогда он решил, что желание призрака-отличника было удовлетворено, и закрыл все учебники. Откинулся на спинку кресла. Развернулся на стуле к живому Саше. Живой Саша лежал. — Ты научился на год вперёд, Тош, — улыбнулся Сашуля, стоящий рядом. Он попытался перехватить взгляд парня, прикованный к затылку другого Собакина. — Ага. — Не устал? — он миленько добавил. Антон многозначительно посмотрел в Сашулины добрые и мутные глаза. Он не сказал бы, что устал. Сама категория усталости приняла для Тяночкина какое-то новое, ранее неизведанное, практически сакральное значение, потому что масштабы его усталости в тот момент больше не укладывались в рамках одного этого слова, они уходили куда-то в глубины космоса, далеко-далеко за пределы человеческих возможностей. Сашуля прищурился и кивнул: — Понятно, милый. Тебе стоит поспать. Его приторный голос был приятен Тяночкину, предложение звучало заманчиво. Но взгляд Антона невольно цеплялся за белую макушку на кровати. — Не нужно сторожить его всю ночь, — призрак настойчиво повторял, нависая над Антошей. Его волосы и мерцающее лицо вырисовывались перед мальчиком чётко и ясно, пока всё вокруг тонуло в полутьме, рябило. — С ним ничего не случится. — Ты думаешь? — Антон прошептал недоверчиво. — Конечно. Он же уже не бесится, как днём. И напоил ты его, как слона. С ним всё будет нормально. Сашин нежный голосок лился по сознанию Тяночкина, как успокаивающий крем на воспалённую рану. Чёлку перед лицом развевал едва заметный ветерок, на белой шее расплывались красные пятнышки, оставленные Тошей. Антон откинул голову на мягкое кресло. Робко поднял руку. Поднёс её к Сашулиному лицу, провёл по прозрачным волосам. Они подчинились его материальным пальцам так же, как поддаются сказочному ветру, который всегда их развевает, и Антон смог заложить их привидению за ухо. Будто в трансе, Антон стал рассматривать, как мерцала раскрашенная шея Собакина, ключицы. Сашенька расплылся в своей самой красивой улыбке и прильнул щекой к ладони Тяночкина. — Странно, — прошептал Антон. — Что странного? — Сашенька весело спросил, садясь к Антону на колени и обнимая его за плечи. Тяночкин склонил голову, прикрыл глаза и уставился в пустоту. Прикоснулся к Сашулиной выгнутой пояснице, погладил его по невидимой ноге. — Я напоил его, как слона, — он повторил за Сашей едва слышным шёпотом, — а он ни разу не пошёл в туалет. Вот что странно. Сашуля хмыкнул, обернулся к лежащему живому Саше и задумчиво промычал. Повернулся обратно к Антоше: — И что думаешь? Хочешь подложить под него клеёнку? Антон зажмурился. — Я уже ничего не хочу. И ничего не думаю. Я не вывожу. Я… Саш, я просто… — мальчик покачал головой, не в силах подобрать слов. Горло сдавило. Сашуля вскочил на ноги. — Всё. Не можешь — значит не надо, — он потянул Антона за руки: — Писять и спать. Давай. Вставай, говорю, Антош! Со всем разберёмся завтра. Потом привидение что-то наплело про симбиоз, про то, что Антон как дерево, а прозрачный Саша — он как гриб, поэтому Антону нужно спать за них обоих, а чтобы хорошо выспаться — нужно спать на кровати. Как-то так слово за слово Антон очутился в кровати рядом с живым с Сашей, а Сашуля-призрак примостился рядом на полу на расстеленном одеяле. Постелить ему что-то нормальное Антон не сумел за неимением сил. А Сашуля, вопреки обычному, совсем не жаловался. Тошик лежал на спине и долго пялился в потолок. Как только он забрался в кровать, живой Собакин, и без того занимающий какое-то крохотное пространство, подобрал своё тощее тело и незаметно притянул его ещё ближе к стенке. От этого кровать казалась вообще пустой. Прозрачный Саша обычно заполнял больше места, чем Саша телесный. Парадокс. Тяночкин покосился вправо, на одеяло, где ночевал Сашуля. Как бы тот не убеждал Антона, что ему вообще не надо спать и что всю ночь он будет придумывать стихи, прозрачный уже дрых без стыда и совести. Вот так и верь привидениям. Антон предпринял ещё несколько попыток сомкнуть глаза. Сердце стучало в ушах без причины и следствия, беспокойные картинки мелькали в голове, пальцы барабанили по грудной клетке. Наконец-то сдался. Он повернул голову влево, к живому Саше. Привыкшие к темноте глаза легко рассмотрели кусочек белого затылка, выглядывающего из-под одеяла. — Саша, — Антон тихонько позвал. Саши молчали. Спокойный голос диктора неразборчиво рассказывал полуночные новости, будто убаюкивал их. И если прозрачному Саше этого хватало, чтобы спокойно спать — то Антону с живым Сашей никак нет. — Ты спишь? — он спросил шёпотом, хотя и так знал. Антон мог поклясться, что тот не спит. Когда он пытался заговорить с ним, Сашино хриплое дыхание странно прерывалось и замирало. Это заметно, только если сильно прислушаться. Антон сильно прислушивался. Он вздохнул и перевернулся на бок, лицом к Сашиной спине. Его так тянуло поговорить. Перспектива закончить этот день, не сказав телесному Саше ни слова, пугала его. Он говорил с Сашенькой целыми днями и ночами, но призрачные разговоры ведь отличаются от телесных. В глубине души Тоша хорошо знает об этом, лучше кого-либо. Он понижает голос и робко предполагает: — Тебе настолько плохо, что ты даже не хочешь разговаривать? Сашино дыхание загадочно замирает, своеобразно соглашаясь, наверное. Тошенька беспокойно замолкает и разглядывает белый затылок, решая, что догадка подтвердилась. Думает, как исправить положение. Даже перебирает в голове обрывки интернет-статей и Милениных фраз в поиске волшебного средства, которое облегчит Саше страдания. И Саше, и ему. Теперь ему ещё беспокойнее. — …Тебе нужно поспать, — наконец-то мальчик жалобно шепчет, почти просит Собакина. Собакин недоверчиво, грозно молчит. Антону больше не кажется, что он соглашается. Темнота сгущается, молчание Саш становится невыносимым. Даже приглушённый лепет диктора не успокаивает. Антон ковыряет пальцами подушку. Потом внутри Тяночкина происходит странное озарение, и он не может объяснить, почему делает это, но знает, что стоит. Что им обоим будет легче, если он так поступит. Мальчик берётся за краешек покрывала, натягивает его кусочек на себя и подползает ближе. Немного колеблется. Выдыхает. И скользит подрагивающей рукой под одеяло. — Саш, — он произносит одними губами, осторожно прикасаясь к Сашиному боку. Саша не вздрагивает, не дышит. Выжидающе молчит. Мальчик подползает ещё ближе, пока они оба не занимают всего половину кровати. Тошина рука медленно тянется дальше, ложится поперёк Собакина. И обнимает его. Лохматые волосы щекочут лицо. Голос дрожит, а сам он прижимается грудью и лицом к согнутой Сашиной спине: — Тебе станет лучше завтра. Я обещаю. Ладонью Тяночкин ощущает, как сильно напрягается живот Собакина. Антон сбивчиво лепечет в свою же домашнюю футболку, натянутую на Сашу: — Если не станет, мы что-нибудь придумаем. М-мы… — он сбивается, поджимает губы, пытается проглотить ком в горле. Утыкается лбом в Сашину острую лопатку и выдаёт скороговоркой: — я н-не знаю, что, но мы обязательно что-то сделаем, чтобы тебе стало легче, честное слово, Саш. А сейчас надо заснуть. Пожалуйста, спи. Спустя бесконечно долгую заминку, спустя тысячи лет, на Тошину руку ложится другая ладонь. Костлявые пальцы несмело сжимают её. Тело под ладонью вздрагивает, судорожно втягивает воздух. Издаёт звук, похожий на сдавленный всхлип. И расслабляется. Всё вокруг словно выдохнуло, обмякло. Даже воздух, только что наэлектризованный до ужаса, стал приятным и мягким, перестал драть горло и лёгкие, перестал застревать внутри комком. Прозрачный Саша правильно говорит, что телесным человекам время от времени необходимы объятия от других телесных человеков. Антоша прочувствовал это, как никогда. Он тоже смог расслабиться. Ощущение Саши, плотного и довольно живого, вытеснило из него всю тревогу и все опасения. Мысли улеглись, превратились в маленькую немую точку, и даже та скоро растворилась в тепле. С живым Сашей под одеялом было очень тепло. Теплота живого человека просачивалась сквозь ткань тонкой футболки, обжигала ладонь Антона с обеих сторон. Заползала в закоулки уставшего Тошиного мозга и заполняла в нём каждый заледеневший, омертвелый уголок. Мальчик перестал различать гул телевизора из недр квартиры. Кровать стала мягче, голова словно проваливалась в подушку. Веки стали слипаться. Было спокойно. Он готов был заснуть. И не мог. Сон — это чудо, это большая роскошь. В ту ночь судьба не наградила ею Антона, а только позволила погрузиться в малоприятную, чуткую дремоту, но даже ей он был рад. Что угодно, лишь бы поскорее закончить этот чудовищный день. *** Первые копошения начались много позже. Вначале это была Сашина рука, отпустившая Тяночкина. Неопределённых вздох, вырвавшийся с Сашиных губ и потонувший в темноте комнаты, слившийся с отдалённым гулом телевизора. Антон слышал шорох одеяла, когда Собакин приподнялся на локте и оглянулся. Чувствовал, как Сашины пальцы бережно подхватили его руку, сняли её с Сашиного бока и оставили на простыне. Заскрипел матрас. С медлительностью черепахи, с осторожностью кошки, Саша выкарабкивался из объятий Антона. Развернулся на спину и присел. Тяночкин ничего не сказал. Желание разговаривать с другом забылось за последние пару часов, которые он провёл в полусне. Он немного подождал, разглядывая сидящей силуэт Собакина в темноте, а потом закрыл глаза. Матрас снова скрипнул. Или это скрипело Сашино тело, которое к этому моменту всё должно было занеметь и залежаться. Тихий вздох резко оборвался у Антона над головой. Он почувствовал, как что-то тяжёлое опустилось у виска. А потом вокруг ног. Сдавленно засопело сверху. Тоша осторожно открыл один глаз. Перед лицом оказалась тонкая дрожащая рука. Собакин угрожающе навис прямо над ним, вцепившись в простыню по обе стороны от его головы. Антон закрыл глаз. Не понял, что происходит, но на всякий случай притворился мёртвым. Матрас вокруг Антона задрожал под Сашиными руками-ногами, ухо обдало воздухом, который с силой выдули Сашины ноздри, потом неловкое движение, произнесённое шёпотом «ой!» — и глухой удар. Тяночкин открыл глаза и заморгал, пытаясь постичь ситуацию. Никакой руки перед его лицом больше не дрожало. Откинутое одеяло гордо открывало пустое место на кровати. А где-то за спиной уронившийся на пол Собакин едва слышно бормотал себе под нос проклятия, поднимаясь на ноги. Он решил, что Антон спал, и просто попытался перелезть через него, не разбудив. Вот и всё. Тяночкин сразу успокоился, и прежняя сонливость накрыла его с головой. Он уже нехотя повернул голову, чтобы спросить Сашу о том, не ушибся ли он, и задумался. А стоило ли? Ещё подумает, что это он его и разбудил. Тяночкин осторожно опустил голову обратно. Вопрос, зачем и почему именно сейчас беловолосому приспичило размять косточки, Антошку не волновал. Зачем человек может встать с кровати в начале четвёртого, когда все остальные в доме спят? Чтобы сходить в туалет, попить или, в крайнем случае, поесть. Выпил Саша, с Тошиной лёгкой подачи, уже добрый галлон воды, да и есть ему после такого приключения для желудка навряд ли захочется скоро — получается, оставался один вариант. Саша как будто поднялся, но долго стоял на месте. Антону опять стало не по себе. Он начал думать, что не услышал, как Саша вышел в коридор. Но потом послышались шаги. Пара неуверенных шагов. Дверь не скрипнула. Антон незаметно покосился на свой компьютерный стол. Саша застыл перед ним. Его силуэт просто стоял там к Антону спиной, будто Саша тоже был привидением, а эта ночь — низкобюджетным хоррором. И когда Тоша уже готов был поверить, что друг вот-вот обернётся и одарит его скримером, Саша навалился на стол руками. Собрался с мыслями. И стал ощупывать стол, будто слепой. Открытый учебник и тетрадь зашуршали под беспокойными пальцами. Он нащупал пенал. Судя по звукам, начал в нём копаться. Что-то достал. Стал ощупывать полки. Вытянул оттуда пару тетрадей. Положил обратно. Остановился на той, что осталась открытой на столе. Пригнулся ближе к ней, как будто мог разглядеть химические формулы или схемы биологических систем, в зависимости от тетрадки, в полной темноте. Занёс над ней то, что нашёл в пенале. И медленно повернулся к Антону. Когда он посмотрел на Тяночкина, тот уже лежал на подушке с крепко-накрепко зарытыми глазами и делал вид спящего самым правдоподобным образом, как он надеялся. Потом в сознании Антоши прорезался звук чирканья карандаша. Какое-то время он не решался снова подглядывать, только слушал. Карандаш писал по-разному: вначале тихо и долго, как будто делал конспект, а потом вдруг срывался и резко, размашисто чёркал, едва ли не рвал тетрадь. А потом Саша вообще начал рвать листы. Антон с опаской открыл глаза, покосился на друга и, затаив дыхание, наблюдал, как тот писал что-то в его тетради, тут же перечёркивал, комкал лист, выбрасывал его на пол, тут же писал снова. Чем дальше, тем быстрее он начинал чёркать то, что писал. Кажется, он уже почти не писал, а только чёркал. Потом он долго стоял над всем безобразием, которое устроил, и смотрел в одну точку. А Антон смотрел на него. Телевизор показывал фильм в гостиной, призрак немного храпел. Живой Саша медленно вывел несколько слов на листике. Положил карандаш. И будто в замедленной съёмке, слегка хромая и покачиваясь, как какой-нибудь зомби, поплёлся к двери. Вышел в коридор. Прикрыл за собой. Антон откинулся на подушку и стал обдумывать то, что только что произошло. Он ждал, что в коридоре щёлкнет выключатель, что в щёлочку двери просочится немного света и что в конце концов прозвучит умиротворяющий слив бачка. Собакин помоет руки — да кого он обманывает, нихрена он не помоет — и вернётся в кровать, может, даже вернётся в Тошины объятия. А уже утром Антон хорошенько поругает друга за то, что тот порвал ему тетрадь, даст ему пару подзатыльников, и они оба будут пытаться прочитать, что Саша накалякал в приступе лунатизма, и всё будет, может быть, не прямо хорошо, но терпимо. Только бы выключатель щёлкнул, только бы в щёлочку двери просочился свет. Антон долго прислушивался, долго сверлил взглядом дверь, но ни щелчка, ни света не последовало. Нутро заныло от плохого предчувствия. Ещё минутку или две Антон боролся с тревогой. Потом перестал. Поднявшись, первым делом обернулся к призраку. Тот спал, словно младенец, раскинув руки с ногами, можно сказать, в позе звезды, и мечтательно похрапывал. Антон принял это к сведению. Собрал листки бумаги с пола, прихватил тетрадку. Поплёлся в коридор. Он покрутил головой и сразу приметил белую макушку, которая возилась и на что-то ругалась вполголоса в прихожей. Антон молча подошёл к выключателю и включил свет. Собакин ахнул, уставившись на Антошку, и застыл. Его бледное, как мел, лицо исказил отчаянный испуг. Антон застал его в интимный момент: Саша как раз начал натягивать свои постиранные джинсы. Он так и оцепенел, согнувшийся вдвое и стоящий на одной ноге, пока вторая безуспешно застряла в узкой штанине. Он всё ещё был в футболке, но красный свитер лежал наготове на полочке для обуви сбоку от Саши. На той же полочке лежали спортивки, которые Антон, вообще-то, любезно дал ему поносить. Саша сложил их почти так же аккуратно, как это делал Антон. На полу куда менее аккуратно лежала парка Собакина. Антон подошёл к нему. Окинул взглядом юношу, одежду. — Твои джинсы уже высохли? — он поинтересовался. Повисла пауза. Только телевизор, который в прихожей было слышно намного лучше, разбавлял тишину. Не переставая выглядеть до смерти напуганным, Саша медленно встал на обе ноги, разогнулся. Его распахнутые глаза вперились в Антона, губы бесшумно открылись и закрылись несколько раз, прежде чем он ответил: — Н… Не совсем, — его ослабший голос хрипел, как заржавевшая шестерёнка. — …Я тебя разбудил? Антон покачал головой: — Нет. Я не мог заснуть. Они ещё немного постояли молча. Собакин выглядел абсурдно, даже смешно. Стоит такой, значит, в Тошиной прихожей. В три часа ночи. Со спущенными штанами. И перепуганный весь. — Чай будешь? — спросил Антон. Саша молчал. Его глаза, до этого прикованные к лицу Тяночкина, вдруг заметили листочки и тетрадку в его руке. Лицо дрогнуло. — Будешь, — Антон ответил сам себе, вздыхая, и неспеша пошёл на кухню. Он не стал включать свет: хватало того, что исходило из коридора. Ни о чём не думая, руководствуясь автоматизмами, Тяночкин достал две чашки, долил в чайник немного воды, поставил воду греться. Стал искать пару чайных пакетиков. Не сразу, но Саша зашёл на кухню. Он всё-таки натянул на себя недосохшие джинсы. Всё ещё выглядел напуганным. Не садился за стол, а остановился на пороге. Весь напряжённый, сверлил глазами пол. Антон обернулся к нему с вопросом и парой чайных пакетиков в руке: — Зелёный или?.. — Выгони меня, — попросил Собакин. Парни долго сверлили друг друга взглядами. Сашины напуганные глаза зловеще блестели на белёсом лице, покрытом тенью. Из-за напряжения, которое его сковало, казалось, будто он уже на низком старте: готов сорваться с места и побежать в любой момент, стоит только Антону сказать ему убираться. Антоша опустил взгляд на чайные пакетики в руках и покачал головой: — Нет такого чая, «выгони меня». Есть черный, есть зелёный. — Я никогда больше тебя не побеспокою, никогда не доставлю никаких проблем, только, пожалуйста, выгони меня прямо сейчас, — Саша пробормотал шёпотом. Антон медленно поднял голову на него, озадаченно сощурил глаза. — С чего мне тебя выгонять? Сашин голос задрожал, брови грустно дрогнули: — Если прямо сейчас не выгонишь меня, то я опять не смогу. — Что не сможешь? Собакин заволновался, сомкнул губы. Виновато опустил голову. Последовал тихий, болезненный, глухой ответ: — Уйти. Антон бросил по пакетику в каждую чашку, потянулся за подставками для горячего, легко бросил: — Ну и не уходи. Собакина такой ответ не удовлетворил. Его ладони сжались в кулаки. Он раздражённо выдохнул. Лицо поднялось, хмурое, сердитое. Губы задрожали. — Антон, я наркоман. — Да ладно? — Тошик съязвил. — Я не исправлюсь, — Саша процедил, аж трясясь от злости. — И я не брошу. — Очень жаль, — Антон ответил холодно, хоть не без грусти, и поставил чашки на подставки. Упёрся руками в столешницу. Вздохнул: — Ну и ладно. — Выгони меня, — Саша не попросил, а приказал. Антон повернул к нему голову и посмотрел в глаза прямо, без страха, с вызовом: — Не хочу. Собакин взвыл и бросился к столешнице. Резко выдвинул шкафчик, чуть не вырвав его из кухонного шкафа — столовые приборы звякнули. Он забегал по ним сумасшедшим взглядом, остановился на ножах. Запустил дрожащую руку в шкаф, схватился за самый большой нож, которым мама обычно разделывала курицу, и направил его на Тяночкина. И Сашу, и нож неистово трясло. Юноша самозабвенно затараторил хриплым шёпотом, сдерживая крик: — Я н-ненормальный, не контролирую себя!! Я больной! Я тебя порежу, всю твою семью порежу, если ты меня не выгонишь!!! — он сжал рукоятку второй рукой, пытаясь унять дрожь, судорожно дышал и бешено пялился на друга. Антон невозмутимо наблюдал за ним. Потом нахмурился, помрачнел. Чайник рядом шипел всё громче, вскипая, прямо как он. Тяночкин больше не мог сохранять спокойствие и безразличие. Он едва заметно поднял голос, насколько это было возможно, чтобы никого не разбудить: — Саша, скажи честно, ты меня реально тупым считаешь? Собакин и нож в его руках растерянно дрогнули: — А?! Антон продолжал, чеканя каждое слово: — Я же, блять, знаю, что единственный, кого ты можешь в этом доме порезать — это ты! Сашка ахнул, подался назад. Нож упал на пол с громким лязгом. Антон ойкнул и прислушался. Сквозь гул телевизора и шипение чайника послышалось папино сонное бормотание, которое вскоре притихло, оборвалось и снова превратилось в храп. Мальчик выдохнул с облегчением: родители чудом не проснулись. Поверженный Собакин уставился на упавший нож. Его злость, как яркая вспышка — иссякла также быстро, как и загорелась. Глаза налились болью. Губы скривились, как при плаче, брови жалостливо поднялись. Лицо окрасила горечь поражения. Чайник, тем временем, начинал бурлить. Антон заблаговременно выключил его, чтобы не создавать лишнего шума, и тихо попросил, наливая в кружки воду: — Пожалуйста, поставь нож на место. И садись уже. Медленно, будто загипнотизированный, Саша присел, подобрал нож и положил его на место. Задвинул шкафчик. Развернулся и неспешно заковылял к столу. Сел на стул. Опустил голову, сложил руки на коленях. — Я знаю, что ты не любишь с сахаром, но я положу тебе немного, чтоб ты получил хоть какую-то энергию, ладно? — Антон деловито предупредил, мешая ложкой Сашин чай. Собакин ничего не ответил. Антон поставил одну чашку перед Собакиным, вторую — для себя. Рядом с его чашкой на стол плюхнулась тетрадка и бумажки. — Пока что горячий, — он заботливо заметил. Саша, кажется, и не думал притрагиваться к чаю. Тошик тяжело опустился на стул с другой стороны стола, вздохнул. После короткой заминки он дал знать: — Знаешь, сегодня был худший день в моей жизни. Саша, конечно, не ответил. Тошино признание потонуло в ночной полутьме, проигнорированное. Но он и не ждал ответа, просто делился. Пар красиво извивался над чашкой чая, подсвечиваемый светом из коридора. Телевизор и холодильник негромко гудели, каждый в своей, особенной манере. Ни суеты, ни спешки — время словно остановилось для них двоих. Можно было не думать и не волноваться ни о чём. Антон просто сидел, изредка барабаня пальцами по столу, в компании молчаливо сгорбившегося Саши, прислушиваясь к гудению холодильника, и смотрел на пар. И вдруг без предупреждения на Антона свалилось озарение: Саш не двое. Он перестал барабанить пальцами, застыл, приоткрыв рот, и всё понял. Саши три. Саша-наркоман может пережить сколько угодно передозов, выкарабкаться из любой канавы, обворовать каждый ларёк в городе и вернуться после самых долгих побегов. Саша-призрак может сколько угодно целовать Антона в лоб, сопровождать повсюду, словно собака-поводырь, обнимать его после ночных комаров и одаривать всеми своими фантомными нежностями. Но никто из них никогда не вернёт Антону того самого третьего, а лучше сказать, первого, изначального Сашу, с которым Тошик был действительно счастлив. Тот самый Саша — безвозвратно мёртв, навсегда утерян. Его образ иногда видится Антону во сне, как, например, сегодня, но это только образ, только горько-радостное воспоминание. Тот самый первый Саша погребён во лжи, наркотиках и грязи. Он раз и навсегда покинул Антона, ни раньше ни позже, двадцать первого октября. Его больше нет. И никогда не будет, в ком ни ищи. В Саше-наркомане, в Саше-призраке, в тёплых, приятных, до боли беззаботных воспоминаниях. Его нет. Ни внутри, ни снаружи Антона. Его, может быть, никогда и не было. Нет, он всё-таки был. Если бы его никогда не было, то Тошино сердце не разрывалось бы так. А оно разрывалось. Мальчик медленно оторвал руку от стола, прижал ладонь к груди, сжал ткань футболки. Поражённые глаза намокли. Он заплакал без всхлипов, без слов, совсем бесшумно. И чувствовал, что из груди вырвали самый большой, самый родной кусок. Сердце превратилось в кровоточащую рану. Чувство потери, такое большое и сильное, как будто мир разрушился. Как будто исчез не только тот самый, первый Саша, но все остальные люди, все дома, сама земля под ногами — такое чувство охватило целиком. Это не исправить, назад не повернуть, всё разрушено. Больно до смерти. Он посидел так минутку, с бешено колотящимся сердцем и щиплющимися слезами на глазах. И не умер. Боль стала отступать. Она наконец-то прошла сквозь Тошика целиком, ничем не смягчённая, никем не спрятанная, а в таком вот диком, природном виде. И притупилась. Стало легче. Возможно, не стоило так откладывать это дело. Да, ему всё ещё очень грустно. Но не настолько, чтобы сидеть и плакать до конца своих дней. С этой грустью можно было жить. Он вытер слёзы, которые выступили, но так и не скатились с щёк, и окончательно успокоился. Собакин всё это время настойчиво пялился в пол и даже ничего не заметил. Итак, Антон выдохнул, ещё раз вытер лицо рукавом, на всякий случай прокашлялся. И взялся за вырванные листы: — Ладно. Посмотрим, что тут… — он тихонько протянул и бросил вопросительный взгляд на Сашу, но тот не посмотрел в ответ. Волосы закрывали глаза, можно было увидеть только кончик носа, острый подбородок и сжатые губы. Недолго думая, Тоша стал подносить листы к лицу, один за другим, и пытаться прочитать их. Задача, учитывая Сашин почерк, слабый свет и агрессивные зачёркивания, почти невыполнимая. Но ему было слишком любопытно. Он зачитал вслух те кусочки слов, которые сумел разобрать: — «Я»… «забудь про»… «никогда не б-»… Что? Ладно. О, «прости», — Антон удовлетворённо отметил про себя, что Саша извинился, надо будет рассказать про это прозрачному Саше, — «я не»… «что»… эм… «теб»… а нет, это… «не»?.. — чем дальше, тем меньше текста было на листе, тем менее разборчивым он был, тем сильнее зачёркивался. Наконец-то Антон перебрал все листы, последний из которых и вовсе изорвался в клочья, и открыл тетрадь. Там посередине листа красовалась одна размашистая и кривая, но читаемая, неперечёркнутая надпись. — «Не ищи меня», — Антон озадаченно прочитал её вслух и снова посмотрел на Сашу. Саша сидел неподвижно и молча. Тоша бросил тетрадку на стол и спросил, как бы шутя: — И что это? Прощальные записки? — Да. Сашин голос прозвучал неестественно, как бы оторвано от него самого и от этой кухни в потёмках, как будто это было не слово, сорвавшееся с его порванных губ, а просто аудиодорожка, взятая из другого разговора, наложенная поверх. Антон положил руки на стол, уставился на Сашу, потом на вопящее «Не ищи меня» на столе, немного подумал. Постучал пальцами по столу. — Я сегодня столько сделал, чтоб спасти твою жизнь, и первое, что ты решил после этого сделать — убить себя? — Да. Повисла пауза. — Почему? Антон не надеялся, если честно, получить вразумительный ответ. Да и вообще получить хоть какой-то. Вот Саша и молчал. А потом облизнул шершавые губы, приоткрыл их. И сдавленно, с таким трудом, как будто слова доставляли физическую боль, выдавил из себя: — Я так… не хотел… — Чего не хотел? — …Пачкать. Тебя, — он прошептал. Антону пришлось привстать со стула и податься вперёд, чтобы расслышать. Разобрав, он упал обратно на стул, опять вздохнул и неуверенно начал: — Я всё отмыл, вообще-то. Это не причина, чтобы, ну… Собакин резко перебил: — Нет. Ты не отмыл, — он отрицательно потряс головой. Его голос, только на мгновение окрепший, опять дрогнул, так, как будто он вот-вот расплачется, и в конце превратился в едва слышный хрип: — Это не отмоется. Антон собрался возразить, но вовремя понял, что Саша говорил не про рвоту и не про мочу. Притих. Потом коснулся чашки. — Пей чай, — мальчик посоветовал, сделав глоток. — Уже остыл. Саша был таким бездвижным, что больше походил на статую, чем на человека. Он так и сидел, окаменевший, бледный и сутулый, как какая-то горгулья, ещё полминутки. А потом, не поднимая головы, медленно потянулся к чашке. Взял её, поднёс к губам. Сделал глоток. Скривился. — Что? — Сладкий, — Саша пожаловался. — А я предупреждал, — напомнил Антон. Собакин поджал губы и поставил кружку на место. Его рука медленно сползла вниз, опять легла на колени. Молчание. Когда Антон снова заговорил, звук собственного голоса немного напугал его: — И что, ты попробуешь себя убить, когда уйдёшь? — Нет, — Саша ответил, не задумываясь. — Почему? — Не смогу уже, — Собакин прохрипел с досадой: — Надо было делать, пока голова горячая, а ты… — А я всё испортил? — Тошины губы дрогнули в нервной улыбке. — Да, — Саша удручённо выдохнул, и его голова опустилась так низко, что подбородок упёрся в грудь. Он обиженно добавил: — Не пустил и всё испортил. Собакин злил Антона. Он нахмурился: — Говоришь так, как будто я тебя силой держал. Но ты же сам остался. Саша напрягся, прикусил губу. Дверь чуть приоткрылась: это Гречка пришла посмотреть, чем занимаются её любимые человеки, и потёрлась боком об дверь, извещая о своём присутствии. Тоже не спалось, наверное. — И таблеток ты тоже наглотался, чтобы умереть? — спросил Антошка. Саша покачал головой: — Нет. — Зачем тогда? Саша неоднозначно хмыкул, повёл плечами: — …Чтобы расслабиться. — Охуенно расслабился. Собакин вяло угукнул и стал жевать нижнюю губу. Гречка подошла к мискам, покрутилась у них. Поняла, что никто из человеков кормить её не собирается. Повернулась и ушла в коридор, обиженно дёргая хвостом. Спустя какое-то время притихший Саша поинтересовался: — …А что он говорит? Антон не понял. Заморгал: — Кто? — Твой Сашуля, — процедив эти слова, Саша поднял голову и посмотрел на Антошку прямо. — Что он говорит про меня? Какими словами называет? Давай, скажи мне. Хочу знать. Истощённое лицо перекосила маньяческая ухмылка. Серые глаза настойчиво вперились в Антошку. Ему стало не по себе. — Если честно, он ничего не говорит, — школьник потупил взгляд и неуверенно пожал плечами. — Нет его здесь. Он спит в комнате. Безумная улыбка и нездоровый блеск в глазах исчезли, Собакин изумлённо поднял брови. Задумался. Поморщил лоб. Медленно отвернулся: — …Вот как, — он уныло протянул и совсем поник. Тишина, разбавляемая телевизором, затянулась. Никто не решался хотя бы что-нибудь сказать. Пар над чашками давно перестал виться, чай отчаянно остывал. — Саш, — Тошин голос дрогнул. — М? — Ты знал, что у тебя… — Антон нервно сглотнул, потянулся к собственному воротнику. Привычка поправлять галстук. — На шее?.. Саша удивлённо покосился на Антона, дотронулся до неё пальцами: — Что у меня на шее? — Ну, эм, того… — Тяночкин забегал глазами по комнате, спрятал руки под стол, сел прямее. Посмотрел Саше прямо в глаза и выпалил тоненьким шёпотом: — засосы, что ли? Вот бы Саша сказал, что он просто заигрался с Милениным утюжком, обнаружил аллергию на суши или пал жертвой полчащи блохов. Саша хлопнул себя ладонью по шее, будто хотел убить комара, и загадочно улыбнулся: — Ах-ха-ха, остались всё-таки? — его рука с точностью закрыла кучку красных пятен, раскинувшихся по коже, то есть он знал, где они. Отвернувшись, ласково защебетал себе под нос, ещё и хихикая: — Говорил же ей, быть осторожней. Вот дурёха, всё по-своему делает, как её ни проси, ха-ха… Антону полоснули ножом по сердцу. — Милена? — Милена. — Получается, ты с ней спишь? — Получается, я с ней сплю, — Саша кивал, виновато потирая шею и посмеиваясь. Антон бессильно откинулся на спинку стула, склонил голову, уставился в коридор широко раскрытыми глазами. Он понимал, что ему не изменили, но почувствовал, какого это. — Получается, ты теперь… — он начал, чуть погодя, дрожащим голосом: — не гей? «Не любишь меня?» Саша оживился. — Не говори глупостей, Тош, ориентация — это не перчатки, чтоб вот так просто её менять! — его запал быстро иссяк, он вздохнул и добавил тише, печальнее: — Если бы можно было поменять ориентацию, как перчатку, то я бы уже давно поменял. — Стал бы натуралом? — Лесбиянкой, — Собакин ехидно улыбнулся, как обычно. Как будто всё в порядке. — Я не понимаю, Саша, — Антон проглотил ком в горле. В неровном шёпоте появлялись истерические нотки: — Тебе не нравятся девушки, но трахаться с Миленой нравится? Собакин таинственно протянул, ёрзая на стуле: — Нравится, не нравится — терпи, моя красавица... — Тебе не нравится? — Мне не нравится. — Зачем тогда ты это делаешь?! Сашка оскалился: — Твоей маме тоже не нравится ходить в офис, зачем она это делает? — Не меняй тему. Зачем ты это делаешь? — Это просто… — Собакин замялся, пожал плечами: — работа у меня такая. Вот и всё. Всё. Тошины глаза распахнулись от ужаса, тело онемело. — Саша… — он прошептал, когда дар речи вернулся. — Что, что-то не так? — Собакин чесал затылок и очень раздражённо ёрзал, как будто стул Тяночкиных резко перестал быть удобным. — Это ужасно, — прошептал Антон. — Да, — Собакин кивнул. — Это отвратительно, это… — Тошин голос дрожал, пока он пытался подобрать слова. — Да. Да, да, я знаю, — Собакин охотно кивал. — Так не должно быть. Саша мигом перестал ёрзать и кивать. Затравленно покосился на Антона из-под чёлки. — Почему нет? — Почему нет?! — Антон с трудом сдерживал крик. — Т-ты… — он развёл руки и задрожал, подбирая слова: — Ты же этого не хочешь, тебе же неприятно! Саша смотрел на него без интереса, как на идиота. — Ну и что? — Ну и что?! Саша расслабился, томно прикрыл глаза и развёл руками, объясняя: — Я всё равно больше ничего не умею, только языком болтать и делать вид, что мне весело. Я ужасный и отвратительный, как ты и сам сказал, так что мне идеально подходит. Тоша тут же возразил: — Нет, ты не ужасный и не отвратительный! Это ужасно, что с тобой происходит такое, а не ты ужасный! Собакин снисходительно фыркнул: — А какая разница? — он приобнял себя за плечи, усмехнулся и прошёлся по себе взглядом, пугающе улыбаясь: — И какая разница, как моё тело используют? Просто кусок мяса. Антон вскочил на ноги, хлопнул руками по столу: — Твоё тело не просто кусок мяса!!! Собакин удивлённо выпучил на него глаза: — Ты чего? Тише, разбудишь их. Антон затараторил шёпотом: — У тебя, блять, пластинка заела, что ты весь такой плохой, но на самом деле ты самый!.. Саша раздражённо зашипел, перебивая: — На самом деле я просто мусор, Тошенька, мы оба это знаем. — Нет, ты человек! Ни один человек такого не заслуживает. И, и… и особенно ты! Собакин поднял бровь: — Почему особенно я? Антон выпалил, хватаясь за край стола руками: — Потому что я люблю тебя!! Пауза. Собакин поднял вторую бровь. Плотно сжал губы. Вжал голову в плечи. В глазах промелькнул страх, юноша казался озадаченным и слегка напуганным. Напряжение повисло в воздухе. Антон просто стоял, обречённо моргал и ждал чего-то. Потом до Саши дошло. Он улыбнулся. Дважды хихикнул, устало прикрывая глаза, и медленно покачал головой. Удовлетворённо протянул: — Не-е-ет, ты меня не любишь. Тошика будто ударили под дых. — Ты охуел?! Люблю! Саша упрямо качал головой, бормоча: — Ты любишь попсовые песенки, бутеры с колбасой, маму и Майнкрафт, но не меня-я-я, — он тянул слова с удовольствием. — Ты не такой, нет, ты меня не любишь… — Если я люблю маму и бутеры, то почему тебя не могу?! Чё ты за бред мелешь вообще?! — …Нет, ты не можешь, ты не такой… — Собакин шептал по-заговорщицки, не поднимая головы и не слыша, кажется, ни одного Тошиного слова. Тяночкин вздохнул, открыл уже было рот, чтобы продолжить спор — и сдался. Печальный, тяжело опустился обратно на стул. Притих. Собакин, кажется, ещё пару минут продолжал бормотать себе под нос мантру про то, что Антон его не любит. Тошик сделал пару глотков без особого желания. Даже сладкий чай отдавался горечью на языке. Он покрутил полупустую чашку в руке. Сдавленно прошептал: — Всё-таки это неправильно, Саша. Это просто ужасно. То, что тебя заставляет делать Милена. Собакин вздрогнул, мантра оборвалась. Он удивлённо глянул на друга исподлобья: — А, ты опять про неё? — пожал плечами и махнул головой, изображая безразличие: — Да пусть делает, что хочет, мне похуй абсолютно. — Это правда ужасно, — Антон настаивал. — …Да похую мне, сказал же, — Сашка тоже настаивал. Он сердито нахмурился, втянул голову в поднятые плечи. Уже не звучал таким безразличным. — А мне нет, — признался Антон. — Мне очень жаль. Это ужасно. — … Тошин голос затрепетал: — Мне даже стоять с ней рядом страшно. Я не представляю, как ты такое выдерживаешь. Так можно просто сойти с ума. — … — Я её ненавижу. Когда я увидел, как она тебя швыряет по квартире, я просто убить её хотел. — … Они замолчали оба. Антон — разбитый, подавленный, Саша — наоборот, чересчур собранный, чересчур напряжённый, упорно сверлящий взглядом плиту напротив. Тяночкин нервно сглотнул, спросил с сочувствием: — Она что, так много тебе платит? — Нихуя не платит! — пискнул Саша. Тоша округлил глаза: — В смысле?! — Она обещает, а сама нихуя не платит!! — Собакин закрыл лицо руками и зарыдал. Антон открыл рот от удивления и оцепенел, наблюдая, как Сашенька трясётся, тихо всхлипывая. Скоро тот оторвал руки от лица и сбивчиво забормотал вполголоса: — Она-а, ох, думает, что мне это легко!! Хнгх, х-хуй не встаёт, что б я н-не делал, хнг, я уже!!! — всхлип, — я уж-же… импотент, блять! — ещё всхлип. — Раньше п-получалось, щас н-ничё-о-о! Ни трава, н-ни бухло, ик! — всхлипы. — С-жрал чт-, хнг, что нашёл, чтоб хоть… к-как-то-о!.. р-рас-… рас-.. сла… би… ться!!! — дальше он весь съёжился и прижал ладони к лицу так сильно, что нельзя было услышать ничего, кроме сдавленных рыданий. Рассудок Антона потихоньку обрабатывал услышанное. — …Получается, у тебя случился передоз, потому что хуй не вставал? — он ошарашенно уточнил, до конца не веря собственным словам. — ДА! Лучше бы я умер! — Сашка продолжил рыдать. Что ж, картина произошедшего стала ясна в общих чертах. Антошка поднялся, обошёл стол и остановился рядом с Собакиным. Недолго думая, тихонько сказал: — Саш, я очень рад, что ты остался живым. — Нет! — он выпалил сквозь ладони. — Ты знаешь, что я правда рад, — Тошик устало повторил, нагнулся и осторожно обнял трясущегося друга за плечи. Собакин шумно всхлипнул, сдавленно провыл что-то. И затих. Он медленно отнял руки от лица. Всхлипывал на удивление тихо и редко для человека, который секунду назад захлёбывался слезами. Дрожащие руки не обняли Антона в ответ, а просто опустились на Сашины колени. Всхлипнув ещё пару раз и успокоившись, блондин угрюмо прохрипел: — На твоём месте мне было бы мерзко трогать такой грязный мусор, Тош. Антон погладил его по плечу и пробормотал ему в волосы: — Ты не грязный мусор, ты мой самый близкий человек, которого я очень люблю. Саша вздрогнул и спросил с вызовом: — А если не смогу бросить?! Антон немного подумал. Потом повторил те же слова точно таким же тоном, так же негромко: — …Ты не грязный мусор, ты мой самый близкий человек, которого я очень люблю. — А если я и дальше буду Милениной подстилк-кой?! — истерический шёпот сорвался и превратился во всхлип. Антон повторял и повторял, как попугай: — Ты мой самый близкий человек. Я тебя очень люблю. Саша всхлипнул снова, повернул голову к Антону, утыкаясь носом в его плечо, и панически спросил: — Любишь как друга или так же, как я тебя?! — голос дал петуха. — А… Тяночкин растерялся. А Саша не дал ему даже подумать, тут же заумолял: — Нет, молчи, молчи! Ничего не говори, я не хочу знать, — он закрыл уши руками и забормотал: — бла-бла-бла, я не слышу, не говори!!! — обнял Антона, прижался к нему лицом, забормотал в футболку, опыть зарыдав: — Не хочу знать правду, пожалуйста, не говори мне! — Но- Саша сдавленно вскрикнул, сжимая спину Антона: — Не говори!!! — Ладно, — подросток сдался. Собакин долго плакал. Антон гладил его по плечу и чувствовал, как футболка намокает на груди. Нос чесался от Сашиных упрямых волос. Когда он успокоился, они допили совсем остывший чай, бросили чашки в мойку и пошли обратно в комнату. — П-погоди… — Сашка остановился посреди коридора. Антон повернулся, с недоверием покосился на Собакина. — Что? — Отлить надо, — Санёк нехотя признался и поплёлся в туалет. Антон только фыркнул в ответ, невольно улыбнувшись, и пошёл в кровать. Перед тем, как открыть двери, он застыл. Странное чувство. В ванной включился свет и уже зажурчало, а Антон так и стоял с ручкой в руке, не смея зайти в спальню. Просто отчего-то ему подумалось, что он может застать её пустой. Странное, странное чувство пустоты. Он открыл дверь. И выдохнул с облегчением. Саша-привидение валялся на полу и спал, только перевернулся на другой бок. Они с живым Собакином проснулись довольно рано для воскресного утра — Саша сказал, что пока не готов смотреть в глаза тёте Ане, и поэтому хочет уйти поскорее. Собирался впопыхах. Шатен стоял в прихожей, сонно тёр глаза и спрашивал, наблюдая, как Собакин поспешно набрасывал на себя парку: — Ты же ничего не сделаешь с собой, правда? — Я уже два раза пообещал, что нет, Тош, — Саша бормотал, приседая, чтобы завязать шнурок на берце. Антон нахмурился: — Клянись в третий раз. Собакин виновато глянул на него снизу вверх исподлобья, медленно встал. Грустно скривил брови, укусил губу. — …Клянусь. Они обнялись, и Сашка, выскочив из квартиры, пошёл по своим делам.