Пластик

Как только Антон открыл глаза, а сделал он это ближе к обеду, Сашенька бодренько прохрипел в прихожей, выбегая из квартиры: — Я курить! Так и начался новый день. Тоша принял к сведению Сашин перекур и поначалу ждал его, но время тянулось, а Сашулин перекур тоже тянулся и заканчиваться совсем не собирался, и в течение часа школьник сделал нерадостный вывод, что вставать придётся самому. Он мучительно вздохнул, присел на кровати и прислушался к себе. Тело ломило. Голова гудела. Подташнивало. Настроение сквернейшее. Если бы только это. Пока он нехотя вылезал из кровати, бродил по комнате и даже ходил на кухню, чтобы уныло пожевать печенье Мария, его не покидало какое-то противное, липкое чувство. Странное ощущение на руках. Неприятный привкус во рту. Он мыл руки с мылом, умывался, чистил зубы, но ощущение не проходило. Нос щекотал запах, который только мерещился, в ушах стояли звуки, с которыми вчера Собакин очищал желудок, и даже казалось, что мокрые носки липнут к полу, хотя он был начищен до блеска его же руками, да и носки новыми. И вот, тщательно намывая руки в третий раз, словно примерный обладатель обсессивно-компульсивного расстройства, Антон вдруг понял: он чувствует себя грязным в более обширном смысле. Грязь не на руках и не во рту. Она въелась в него всего, проела до мозга костей. По спине прошли мурашки, тело передёрнуло от этой мысли. В ушах зловеще эхом отозвались слова живого Саши: «Это не отмоется, не отмоется, не отмоется…» Антон нервно сглотнул и испуганно всмотрелся в отражение над раковиной, как бы спрашивая у несчастного мальчика по ту сторону зеркала: «И что с этим делать?» Так пришла идея принять ванну. Бегущая вода громко разбивалась о дно ванны и хоть немного притупляла мерзость, липкость, противность, в общем, все эти беспокоящие Тяночкина ощущения, заглушая их. Он неприлично долго стоял так, перед ванной, и бездвижно наблюдал за струёй воды, медленно но верно набирающей его ванну, так же медленно но верно опустошающей кошелёк родителей, потому что цены на кубометр воды кусаются. Так Антоша и стоял, пялился в одну точку, и вдруг печально усмехнулся. Был бы тут прозрачный Саша, то уже пару раз назвал бы Тошу овощем и чем-нибудь развеселил, заставил бы чем-то занятся. Но Саше сейчас не до Антона, ему, видите ли, до сигарет, или что там курит этот полтергей. Ну и ладно, Антону тоже не до Саши. И вообще, ему, может быть, хочется побыть одному. «Не отмоется!» — упрямо твердил Сашин голос из воспоминаний даже сквозь шум воды. И не только это. Жалобный Сашин голос повторял разные вещи у Антона голове по многу раз. И просил его выгнать, и обзывал себя, и плакал, и клялся, клялся, клялся раз за разом. Ведомый проснувшейся тревогой, Антон встряхнулся и сходил в комнату за телефоном. Закрывшись в ванной, зашёл в переписку с Собакиным. Мессенджер любезно известил, что беловолосый, вроде как, был в сети какие-то двадцать минут назад. Сдержал обещание и не умер, получается? Выдохнув, паренёк положил мобильник на край раковины, неспеша стянул с себя одежду. Потом выключил воду, чуть-чуть бездумно постоял, попялился на каплю, время от времени падающую с лейки и разбивающуюся о гладь воды, вдохнул горячий пар. Полез в ванну. Первые мгновения, когда погружаешься в воду — чистое блаженство. Только вначале обжигаешь тело, отвыкшее от тепла к зиме, а потом покрываешься мурашками от смены температуры, откидываешь голову, закрываешь глаза. И тепло захлёстывает, обволакивает, расслабляет затёкшие и ноющие мышцы. Делает тебя почти невесомым. Вот так себя Антон и чувствовал. Только коленки оставались над водой, мёрзли и портили впечатление. Вначале он поливал их водой, потом плюнул и перевернулся на бок. Так он поместился в воду почти целиком. Только чистое блаженство всё равно длилось недолго: скоро заурчал живот, словно чудовище из морских глубин. Тяночкин поморщился. Надо, наверное, поесть что-то более весомое, чем печенька Мария, тем более, после такого. Да, вчерашний день смело можно приравнять к походу в спортзал. Взять хотя бы, сколько Антону пришлось таскать живого Сашу. Сколько весит это истощённое тело? Килограмм тридцать, не меньше. Антон перевернулся на спину и попытался прикинуть, много это или мало для штанги. Но он никогда не ходил в настоящий спортзале и плохо разбирался в штангах. Как бы там ни было со штангами, но для человеческого тела это точно очень мало. Настроение стало ещё паршивее. Мальчик сполз пониже, неудобно изогнул голову, положив её на выемку для руки, закрыл глаза и попытался ни о чём не думать. И сам даже не заметил, как снова думал. Ну, не столько думал, сколько вспоминал. Как Сашенька цеплялся за него, как тянул на себя, как вис у него на плечах. Как приходилось его держать, поднимать, тащить, нести на руках. Как всё это было ужасно, в какой панике были они оба, как было жалко, страшно, невыносимо и, и… Антоша удивлённо распахивает оливковые глаза, насторажившись. Было приятно. Так приятно. Прикасаться, держать. И когда Саша цеплялся, дотрагивался. Было так приятно. Он размял затёкшую шею, мучительно промычал — не столько от шеи, сколько от противоречивых чувств — и облокотился головой о другой бортик. Лениво выглянул за краешек шторки. За ним не было ничего примечательного, просто умывальник и край стиралки, вещи на полу. От пара казалось, будто комната подёрнута туманом. Стоп, вещи на полу? Антон помнил, что складывал их на стиралку. Тоша вытянул шею: да, его одежда правда на стиралке. Присмотрелся к вещам на плитке, которых точно не было здесь, когда он вошёл: какие-то чёрные штаны, скомканная белая футболка, зелёная кофта… Он медленно повернул голову, вскрикнул и дёрнулся: голый Сашуля выжидающе вперился в него голубоватыми глазами с противоположного конца ванны. Немного воды выплескалось на пол. Сашка фыркнул, откинулся назад. — Ой, как же приятно забраться в тёпленькую ванну, — он промурчал, с удовольствием опуская веки, и невзначай добавил: — после кладбища… — Кладбища?! Санёк оживился: — Да, я там нашёл пару друзей. Надо вас познакомить. За дверью тем временем раздался батин крик: — Сына, чё орёшь?! Паука увидел? — Д-да! — Большого?! — в батином голосе слышалось искреннее беспокойство. — Э… — Тошик вопросительно покосился на Сашу в своей ванне. Тот склонил голову, расплылся в улыбке и кокетливо захлопал ресницами. —Огроменного! Сашеньке понравилось быть большим пауком, он вцепился в бортики ванны и сдавленно захихикал. — Прихлопни!!! — посоветовал папа. — …Х-хорошо, — Антон отозвался нехотя. — Прихлопнешь меня? — Саша томно прошептал и прикусил нижнюю губу. — Не дождёшься. Недолго думая, Антон взял первый попавшийся шампунь и с силой стукнул им по стене под любопытным и пристальным взглядом Саши. Батя повёлся на трюк и тут же поинтересовался: — Ну что, убил?! — Да. — А-а-ах! — Собакин трагически простонал, раскидывая свои четыре конечности, которых крайне недостаточно для паука, во все стороны: — Я повержен! — Слава богу, а то если бы нет, то я бы к Виталику ходил мыться! — батя залился гоготом и пошёл по своим делам. Мальчики остались наедине. Молча смотрели друг на друга, Антон — держа шампунь в руке. А когда до шатена дошло, что вода прозрачна, и что Сашка разглядывает не только его лицо совершенно беспрепятственно — ойкнул и свёл ноги вместе, краснея. Руки метнулись под воду и прикрыли пах, а полупустой шампунь остался на поверхности и неспеша поплыл, как игрушечный кораблик. Собакин прыснул смехом. — Что ты делаешь? — он спросил. — Н-не видишь, что ли? — школьник прошипел, демонстративно отворачиваясь. — В ванне лежу. — Ну, ты обычно так не делаешь. — Сегодня захотелось. — М-м, — Сашка протянул, приобнял колени и положил подбородок на скрещенные руки. Минутку они сидели молча. Потом беловолосый хрипло добавил, таинственно сверкая глазами из-под белой чёлки: — А чего тебе ещё захотелось? Антошка настороженно взглянул на Сашку. Пар смягчал Сашулину туманность, его эфемерное тело казалось телеснее обычного. Белые волосы правдоподобно спадали на узкие плечи, худые коленки убедительно поднимались над водой, как острые скалы, и подпирали такой же острый подбородок. Угадывалась игривая улыбочка. — В смысле? — мальчик попробовал сойти за дурачка. — Ну, мне показалось, что тебе кое-чего интересненького захотелось, так что я присоединился, — Сашка прикрыл глаза и разогнулся. Положил руки на бортики, откинулся назад, вытянул ноги, касаясь ими Тяночкина. Одна из рук опустилась под воду, прикоснулась к Тошиной ноге и ненавязчиво погладила её. Наблюдая за этим с недоверием, Антон промямлил: — Не понимаю, о чём ты, — прозвучало неубедительно. — Чего ты прячешься? — Сашка подался вперёд, выпячивая белую грудь и ключицы. Потянулся к Тошиным рукам, чтобы убрать их: — Я там уже всё видел, хи-хи… Неожиданно даже для себя, Антон вспылил: — А ты чего сюда залез без спроса?! Иди к своим друзьям, залазь к ним, не знаю, в могилы, ко мне в ванну не надо! — отвернулся и даже перевернулся на бок. Собакин удивлённо затих. Понизил голос и осторожно поинтеерсовался: — Ты обиделся, что я гулял без тебя? — Нет! Да. Н-не знаю! — Антон выпалил на одном дыхании и зажмурился. Он слышал, как Саша вздыхает. А потом ласково так шепчет, казалось, прямо в уши: — Тошенька, какой же ты у меня колючий, как настоящий ёжик... Даже сквозь тёплую воду ощущался лёгкий холодок, который поднимался всё выше и выше по бедру. Антон открыл глаза. Как он и думал, два Сашиных пальца вальяжно «шагали» по нему, пока сам Собакин наблюдал за своей рукой, попутно пожирая Тяночкина глазами. Аж приоткрыл свой красивый рот с колечками. Антон чувствовал себя странно и неправильно. Он поджал губы и крепче прижал ладони к низу живота. — С-Саш… Собакин наклонился вперёд, встал на колени и, опёршись одной рукой о край ванны, заскользил ладонью по Тошиному бедру, сжал талию. — Давай как вчера? — хриплый шёпот. — Саш. Собакин подполз ближе, нависая над Антошей. Капли воды или, скорее, пара мерцали на его и без того блестящей коже, как маленькие жемчужинки, стройные плечи пленили взгляд, как маятник гипнотизёра, и всё остальное белёсое тоненькое тело, выступающее из воды медленно и таинственно, как летучий голландец — так и просилось в объятия. Крепкие и чувственные объятия, которое оно, будучи совсем прозрачным и воздушным, не могло бы выдержать. — Или можем поменяться, — Сашенька шептал в мозгах Антона едва слышно, с придыханием. — Я сверху, а ты… — Сашулина рука неожиданно скользнула к ягодицам. — Нет, — Антон прошептал, а потом стряхнул с себя поблёскивающую руку, сел прямо, посмотрел парню в глаза и сказал уже твёрдо: — Нет, Саш, я вообще не хочу! Собакин застыл. Если до этого какое-никакое настроение витало в воздухе, то теперь оно растворилось, как по щелчку пальцев, оставляя только пар и тяжёлый, влажный воздух. Саша растерянно отодвинулся, заморгал. Антон грозно хмурился, сгорал от смущения и умолял себя не смотреть ниже, только на Сашино лицо. — Разве… — Собакин начал, беспокойно обводя глазами плитку. — Т-ты разве не хотел меня потрогать, подержать? — он перевёл взгляд на Тяночкина и опечаленно свёл брови. Это настоящая редкость, когда Саша бывает таким сбитым с толку, смущённым. Тем более призрачный. Сам Тяночкин чувствовал себя ужасно. Смотреть сейчас на грустное личико привидения было сродни пытке, так что мальчик уставился в одну точку на шторке и не говорил ни слова. — Ты же… ты просто… только что, — Сашка озадаченно продолжал, как будто оправдывался. — Я ж знаю, о чём ты, ну… — Прости, Саш. Не хочу, — Антон сказал как отрезал. — Но… — Собакин попробовал снова возразить. Вовремя прикусил язык. Притих. Глубоко задумался. И резко поднялся: — Ладно, — поставил руки в боки. — Пойду капусту помну! Он прозвучал весело и легко, как будто ничего не случилось, и выбрался из ванной тоже легко, не волнуя воду, не проливая ни одной капли, просто юркнул сквозь занавеску — и след простыл. Антон неуверенно выглянул из-за шторки, чтобы увидеть, как голый призрак поспешно подбирает одежду с пола, чтобы, видимо, пойти помять капусту. Тяночкин невинно уточнил: — «Помять капусту» это, типа… — он проморгался, — подрочить? Призрак обернулся, прикрывая прозрачное достоинство кофтой, и гневно затараторил: — Фу, Тош, не опошляй капусту! Помять капусту — значит помять капусту, на этом всё! И вообще, это святое дело, капусту помять, а ты такие вещи говоришь, как тебе не стыдно!!! — с такой пламенной речью (и с голым задом) Собакин покинул ванную, прихватив с собой все свои призрачные вещи. Оставшись в гордом одиночестве, Антон не почувствовал облегчения. Он весь горел, и от неловкости, и от стыда, и ещё от много чего. Сам не понимал, как так вышло. Подтянул колени близко-близко к животу, обнял их, весь сжался и начал, как бы сказать, панически разбираться. Ему же правда хотелось потрогать, подержать. Причём сильно хотелось. Сжать в руках живое Сашино тело, снова почувствовать Сашину тяжесть, крепко прижаться к Сашиному теплу. Он зажмурился. Вот только это отличается от потустороннего холодка, которым обладает прозрачный Сашенька, от тех невесомых лёгких прикосновений, которыми может одарить прозрачная туманность. Призрака, вот честно, даже обнять можно с трудом. Ни тепла, ни тяжести… Антоша провыл в колени, сполз ниже, почти погружаясь в воду с головой и чуть не плача. Хорошо бы утонуть прямо сейчас. Он полежал так ещё, прижав ладони к лицу, локти к груди, коленки к животу, и проклинал себя. Легче от этого не становилось. Наоборот, начинало потряхивать и аж тошнить от напряжения, отчаяния. Нужно что-то сделать. Нужно срочно что-то сделать с этим всем или хоть как-нибудь отвлечься, иначе он взорвётся или, что вероятнее, потеряет сознание и захлебнётся. Когда стало плохо ни на шутку, умирать быстро перехотелось. Мальчик потянулся за полотенцем, наскоро вытер дрожащие руки и взял телефон с раковины. Пальцы сами вошли в чат с живым Сашей. Глаза долго смотрели на последние сообщения, на пустую строку под ними. Спустя десяток попыток набирания-стирания появилось ещё одно сообщение, корявое и банальное: «привет». Собакин мгновенно появился в сети. Дружелюбно поприветствовал лучшего друга: «Привет туалет». Тяночкин тупо моргнул. Что ж, он уже слегка отвлёкся. «чё блять какой туалет», — гневно напечатал. «Привет минет», — предложил Собакин. «чё блят» «Привет бювет» «что такое бювет?» «Хз» Антоша протяжно выдохнул, устроился поудобнее. Страх случайно утопить телефон присутствовал, но ставить его обратно на раковину не хотелось. Глаза прилипли к глупым Сашиным ответам, с ними на душе становилось хоть капельку спокойнее. Тяночкин пялился в буквы, кусал губы и размышлял, как он до такого докатился, где свернул не туда и настолько ли он плохой человек, чтобы сделать то, что собирается. «Ты что-то хотел? — Сашино сообщение мягко пиликнуло в его влажных руках. — Тоша?» Антоша вздрогнул, чуть не выронив мобильник. Поспешно напечатал: «как самочувствие?» Пронесло. Он просто хотел спросить, как Саша поживает, конечно, почему нет. Чуть погодя, Собакин глубокомысленно ответил: «Хуёва». Антоша грустно усмехнулся: «я так и думал». Он старался даже не начинать всерьёз думать о том, как Саша должен чувствовать себя сейчас и что по-хорошему ему стоит валяться в каком-нибудь стационаре под пристальным присмотром врача, а не у Милены на коленках или где он там ещё может быть. «Что делаешь?» — Собакин буднично поинтересовался. Тошины пальцы дрогнули, он затаил дыхание. Подумал, подумал. Признался: «в ване лежу». Минута прошла в долгом, напряжённом ожидании. Ноги тёрлись друг о друга, губы кусались. «Что, думал напишу и без меня?» Антошка цокнул языком. Написал, что да. «Не напишу, — Собакин обрубил его надежды, а потом ещё и добавил: — Вот если бы тётя Аня принимала ванну тогда другое дело». «щас блокну тебя». «Не надо дядя». «а ты что делаешь?» Сашка написал, что Антон не поверит. «если это как-то связано с ежиками то поверю». «Нет ты реально не поверишь». «ну что ты там такого делаешь?», — Антоша лениво печатал, склонив голову на бок и вздыхая. «Я хаваю». Вот тут Антон правда удивился, даже сел прямо. Впихнуть в Собакина еду — настоящее мастерство, а то и искусство, а тут он делает это сам? Нет, «я не верю». В чатике тут же появилась смазанная фотография плавающей в мутной воде лапши. Тарелка с ней занимала почти весь кадр, но горы хлама всё равно виднелись по углам. В комнате было темно, блюдо и грязный стол освещала вспышка. Это точно не у Милены. «Я же говорил», — Саша гордо добавил. «ого правда хаваешь, — согласился Антон. — приятного». «Пасиба». «хотя ты бы что-то полезное лучше поел, — неожиданно даже для самого себя, Антон вдруг начал использовать выражения, присущие скорее тёте Ане: — в дошираке куча специй. и никаких витаминов». «Тоша бляьб, — Собакину, видимо, Тошин поучительный тон не понравился. — Не говори мне про витамины я тебя умоляю!!11! Я сразу начинаю таблетки представлять и блевать хочется». Пока Антон морщился и начинал печатать извинения, Собакин добавил: «щас в дошик блевану и сфоткаю». «не надо», — попросил Антон. «Надо надо, — настаивал Сашка. — Очень вкусно. Фирменный дошик от собакина с блевотиной нямнмямням». Тут же чат стал богаче на одну фотографию с дошираком. В этот раз Собакин использовал всё своё творческое видение, и в кадр попало около трети тарелки, а камера была близко к бульону настолько, будто сама хотела его попробовать. «Вот». Пока Антон рассматривал сие произведение, последовало извинение: «Ой прости Тошенька блевотина в кадр не попала». «ты дебил», — Тяночкин напечатал с теплейшей улыбкой и нежностью. «Да, — согласился Саша. — Всё хорошо?» У Антона пересохло в горле. Он с трудом подыскивал слова, чтобы описать свою щепитильную проблему. Искал, искал. Не нашёл. Просто сдался. «я люблю тебя». Саша молча прочитал и принял к сведению. «прости что опять об этом, — пальцы стали набирать короткие сообщения, каждое по паре-тройке слов, в беспокойном темпе, — я просто, ты сказал, то есть, ты просил не говорить как именно, всё ещё нельзя?» «Я запрещаю вам срать», — Джейсон Стетхем многозначительно ответил Тоше с мема, скинутого Собакиным с удивительной быстротой. «собака блятб». «Да говори что хочеь», — чуть погодя собака безразлично добавила, как бы пожимая плечами. «точно можно?» «Я вчера неадекватный был тош, мало ли что я говорил». «проблема в том что я сам не понимаю как, — признался Тоша, — я как бы…» «Как бы что», — интересовался Собакин. «ну понимаешь, я же не могу тебя, как бы, любить как, ну» — Антошка скомкано печатал по слову и беспокойно отправлял. «Я не могу любить тебя как парня, потому что у меня уже есть парень», — так мысль звучала у Антона в голове, и казалась крайне логичной вещью, но он откровенно не понимал, как донести её до друга так, чтобы не упоминать наличие парня. «Понимаю». Антон поёжился. Собакин был до жути понятливым. Он нервно сглотнул: «спасибо, — слегка подумал и продолжил: — но я всё равно чувствую, ну, ну хуй пойми что короче». Понятливый Саша мягко переспросил: «Хуй чувствуешь в анусе да?» «иди нахуй». «Нет ты иди, — беловолосый выдержал эффектную паузу и добавил: — на мой». «блять я тебя заблокирую скоро». Антон отложил мобильник обратно на раковину. Полежал. Покрутился. Вздохнул. Понял, что не сможет разобраться сам. Опять взялся за телефон. «ты спрашивал, я тебя люблю как ты меня или как друга, помнишь?». «Хз не помнб я ж неадекватный был», — Саша вежливо уклонился от ответа. — Всё ты помнишь, собака… — Антон прошипел сквозь зубы. «как ты - это значит как парня, правильно?» Саша долго-долго думал. Вода начинала остывать, и лежать в ней уже было не так приятно. Наконец-то Саша деловито, даже загадочно написал: «Ну почему же. Не совсем». Тошик до боли прикусил губу и скривился. Опять ничего он не понимает, опять нужно спросить ещё раз, чтобы понять. Получался натуральный допрос, не иначе. Не умел он допрашивать, да и не хотел, но ему казалось, что если он поймёт в этом вопросе своего телесного Собакина — то поймёт и себя. Хотя бы будет, с чем сравнить. «а как?» — он спросил с замиранием сердца и стал ожидать ответ. «Пися попа пися» — гласила надпись на стикере. «Вот так», — пояснил Собакин. «иди нахуй». Потом Собакин ещё что-то печатал. Печатал, печатал. Переставал печатать. Опять начинал. Печатал, печатал, печатал… Продолжалось это так долго, что вода совсем остыла, Антон в ней — окончательно раскис, и бросил мобильник в раковину. Он решил, что Саша заснул лицом на клавиатуре телефона или что-то в этом роде. В общем, в конце концов горячая ванна Антона совсем не расслабила. *** Он нашёл призрака в его обычном месте, куда тот приходил, когда обижался: на балконе. Уже полностью одетое приведение стояло к Тошику спиной, опёршись локтями на подоконник, и хмуро пускало в воздух белые облачка дыма. С мокрым полотенцем в руке, неуверенно шаркая тапочками, Антон подошёл к стеклянной двери, открыл её. — Кхм, — он кашлянул, привлекая внимание приведения, но то смотрело в покрытую снегом даль двора, такую же белоснежную, как его макушка, и делало вид, что ничего вокруг не замечает. — Саш, прости, что я там... — Антон начал относительно бодро, но курящий Собакин так и не соизволил шелохнуться, полностью игнорируя Антошку. Последнего это не радовало, слова стали поперёк горла. Он помолчал немного, наблюдая за тем, как из кончика причзрачной сигареты выходит потусторонний дым, а когда заговорил снова, то голос дрогнул: — Саш, ты злишься, да? — Всё норм, — Сашка промямлил, не выпуская сигарету изо рта, лениво поднимая глаза наверх, к нависшим над ними свинцовым облакам. — Точно?! — Да, я просто удивился, что ты говоришь одно, а думаешь совсем другое, — Сашка вынул сигарету изо рта и наконец-таки повернулся к Тяночкину, — но это ничего. Он улыбнулся, но как-то не очень по-доброму. Одними губами, что ли. Глаза оставались морозными, и от них по спине шел холодок. Или это просто тянуло с балкона. — Если бы люди всегда говорили то, что у них на душе, то они не были бы людьми, да? — Сашка положил сигарету обратно в рот и задумчиво уставился на двор. — Мне кажется, что ты всё-таки злишься, — Антон прошептал, сжимая полотенце в пальцах. Собакин вдруг посмотрел на Антона не леденяще, а как обычно. Улыбнулся тоже как обычно, и губами, и глазами, всем своим прозрачным туманом. Вздохнул и потрепал Антона по голове: — Ну как я могу злиться на такую кочерыжку, как ты, м? — …Сам ты кочерыжка, — Антон тоже улыбнулся. Стало немного полегче. Глаз, правда, от любого упоминания капусты начинал дёргаться. — Не-е-ет, ты больше на нее похож, — Саша промурлыкал, гладя Антона по голове и разглядывая его, как бы мысленно сравнивая с кочерыжкой. — Капусточка такая. — Сашка, блять, не начинай. Собакин достал сигарету изо рта, с удовольствием выдохнул Антоше в лицо облако дыма и страстно признался: — Если бы я был в комнате полной капусты, то помял бы только тебя. — Ещё одно упоминание капусты, и, клянусь, я что-то сделаю с тобой. Сашка развёл руки: — Кочерыжка, капуста, капустняк. Недолго думая, мальчик захлопнул дверь балкона и опустил ручку вниз. Прозрачный любитель капусты забился по ту сторону двери: — НЕ-Е-ЕТ, ВЫПУСТИ МЕНЯ, Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! Антон открыл дверь. Сашуля мигом успокоился, опять развёл руки и с нежностью защебетал: — Капустняк, капустнячок… Антон закрыл дверь. Сашка в отчаянии скривился и забил в неё кулаками: — НУ ВЫПУСТИ, НУ ТОША-А-А!!! — Посиди там. В то же время на кухню влетела мама. — Так, Антон!!! Что ты там возишься? — судя по тону, она явно была не в лучшем расположении духа. — Дуй сюда вместе с этим полотенцем. Саша воспользовался ситуацией: — Тётя Аня, выпустите меня!!! Антон знал, конечно, что мама скорее перестанет сравнивать его с одноклассниками, чем увидит прозрачного Собакина, но всё равно неосознанно закрыл колотящего в дверь Сашу спиной, зачем-то спрятал полотенце за спину и нервно сглотнул, прежде чем спросить: — З-зачем? — Помоги мне, — мама печально опустила плечи, потом фыркнула и скрестила руки на груди: — Хотела папку твоего просить, так он как только проснулся, в гараж сбежал, тьфу… Антон понимающе угукнул и уточнил: — А что делать? — Надо, чтоб ты подержал Гречку. Как будто Гречка недостаточно намучилась вчера. — …А ты с ней что будешь делать? — НЕ ТРОГАЙТЕ ГРЕЧКУ, ХОТЯ БЫ ЕЁ!!! — Саша жалобно закричал с балкона. — От паразитов буду закапывать паразитку эту, что ещё. — А, — Антон немного успокоился, и Собакин тоже. — Понял. — Только её ещё надо из-под дивана достать, — пожаловалась мама. — Понял… — Антон повторил и неспеша пошёл выполнять свои обязанности хозяина, которому раз в три месяца приходится держать своё животное и капать тому на холку какую-то гадость. — А полотенце зачем? — А в полотенце мы её завернём, когда достанешь, и будем держать. Ну, план такой, — объясняла мама. Антон кивал и, пока шёл рядом, заметил красные полоски на её груди: свидетельство неудачной попытки разобраться с когтистым зверьком самостоятельно и по совместительству причину маминого скверного настроения. — С-сейчас, возьму полотенце сухое, — под таким удобным предлогом Антон быстро юркнул в ванную. И он правда выудил из шкафчика другое, сухое полотенце, но также быстренько проверил телефон: ничего, никаких уведомлений. Зашёл в чат с живым Сашей, сам не зная зачем, и несколько секунд лицезрел тревожное «печатает». Либо в разработке находился самый длинный в мире анекдот про Штирлица, либо Саша правда заснул лицом на клавиатуре. — Ну что, Антон, ты где?! — мама нетерпеливо крикнула из гостиной. — Иду, иду!! — Антон бросил телефон на стиралку, стараясь выкинуть всё это из головы, и кинулся к маме с Гречкой. Гречка не была плохой или злой кошкой. Просто пугливой до чёртиков, когда дело касалось кусачек для когтей, шумного пылесоса или тех же капель от блох. К ней нужен был особый, ласковый, терпеливый подход, который старшие хозяева в лице мамы с папой не всегда могли оказать. С такими мыслями Антон становился на колени и нагибался, чтобы заглянуть под диван. Какого было его удивление, когда из глубины дивана на него уставилась не одна, а целых две пары больших, любопытных глаз. — А ТЫ ЧТО ТУТ ЗАБЫЛ?! — Антон процедил сквозь зубы возмущённым шёпотом, помня о том, что мама стоит неподалёку. Прозрачный Собакин, одному богу известно каким образом поместившийся под диваном и составляющий там компанию кошке, невинно пожал плечами: — Мяу. — Вылазь!! — Нам с Гречкой и тут нормально, — Собакин уверил Антона и кое-как развернулся к кошке, ища у той поддержки: — Да, Гречка? Гречка, испуганно застывшая в углу и явно непонимающая, почему Антон на неё раздражённо шипит, даже не посмотрела на Сашу, но из-под дивана не вылезла. — Не настраивай её против меня! Саша подполз ближе к пушистику и по-заговорщицки забормотал Антону на зло: — Гречка, тебе не нужен Антон, тебе будет хорошо со мной, переходи на капустную сторону!.. Голос озадаченной мамы раздался у Антона за спиной: — Антон, ты с ней договориться пытаешься? Тяночкин достал голову из-под дивана, сел на пол и серьёзно ответил: — Да, но это не работает. Надо выманить вкусняшкой. Сказано — сделано. Мама принесла с кухни пачку Гречкиных хрустящих подушечек со вкусом курицы, которые использовались в подобных экстренных случаях. Антон взял пару штук и, чувствуя себя гениальным дрессировщиком, бросил Гречке одну из них. Подушечка удачно проскользила под диваном и остановилась у Гречки в лапах. Кошка вздрогнула, привстала, насколько это позволял диван над её спиной, и уставилась на незваного гостя. Распластавшийся рядом Собакин ехидно ухмыльнулся: — Ты думаешь, нас можно подкупить какими-то вкусняшками? Гречка тем временем уже самозабвенно хрустела за обе щеки. Собакин обиженно вскрикнул: — Гречка, блин! Предательница. Антон не обращал внимания на беловолосого и поджидал, когда кошка закончит хрустеть. Тогда он бросил ещё одну вкусняшку, но теперь поближе, приговаривая: — Кс-кс-кс, Гречка, иди сюда… — А мне вкусняшку? — Это для Гречки. Собакин нахмурился: — Ты меня вынуждаешь к Гречке ревновать. — Господи, дай мне сил… Мама засуетилась у Антона за спиной: — Что, ни в какую? — Сейчас, сейчас… — Антон наблюдал, как Гречка потихоньку переставляла лапы и подползала ближе. — Вы просто так запугали её, что она боится вылезать. — Ой… — мама запричитала, а Гречка захрустела вкусной подушечкой. Третья подушечка была оставлена Тошиком совсем близко. Ничего не подозревающая, а может быть, подозревающая, но решившаяся на риск Гречка приблизилась к вкусняшке, потянулась за ней, и её плоская кошачья мордочка высунулась из-под дивана. Тогда Антон запустил руки под диван — опа! — ловко подхватил котика и вытянул наружу. Вначале Гречка, кажется, не поняла, во что ввязалась: она растерянно дохрустывала вкусностью у Антона на коленях без сопротивления. Придерживая её одной рукой, мальчик оперативно набросил на неё полотенце и завернул в него, как шаурму, прижимая лапы к телу, лишая запелёнутую Гречку спасительной способности царапать хозяев. На этом этапе зверь заподозрил что-то неладное и начал выказывать беспокойство. — Тш-ш, Гречка, всё хорошо, — Антон уговаривал её, покрепче прижимая к себе, от чего Гречка ещё сильнее брыкалась. — Давай, мам! Мама не заставила себя ждать: сбросила с тюбика колпачок, подскочила к Гречке и стала возиться с её холкой. Цокнула языком: — Ну как ты её укутал, полотенце мешает… — Помочь? — Держи, держи!! Когда у мамы получилось одной рукой добраться до Гречкиной холки, она раздвинула шерсть и стала выдавливать содержимое тюбика туда. Как только первая капля лекарства коснулась оголённой кожи — Гречка взбесилась. Она панически замяукала, замотала головой и попыталась всеми силами вырваться, закончить эту пытку. — Всё?! — Антон взмолился. — Нет, держи!! — мама не успела выдавить всё, а Гречкина холка всё время уходила из-под прицела. Антон попытался крепче сжать вырывающееся животное. Но прямо перед тем, как сделать это, его хватка слегка ослабла, и Гречка, к Тошиному сожалению и собственной радости, успела этим воспользоваться. Она легла на бок и высунула заднюю лапу из импровизированной пелёнки. Один мощный удар, подобный тому, как свои сильные задние лапы используют зайцы — и острая боль. Антон вскрикивает, разжимает руки. У его предплечья, полностью открытого, не было и шанса против Гречкиных когтей. Пока мама ругалась на Гречку, обвиняла Антона и разглядывала тюбик напротив света, пытаясь понять, сколько лекарства в нём ещё осталось, ошарашенный Антон поднёс ноющую руку к лицу. Несколько белых линий тянулись вдоль руки, какая ирония, от самого запястья, и, стремительно краснея, стали покрываться выступающими кровавыми капельками. На какое-то время Антон выпал из настоящего. Он снова был в своей комнате, на кровати, с пледом на плечах, с изрезанном Сашулей перед собой. «Если бы я не был трусом, резал бы вдоль», — отозвалось в мозгу болезненной хриплой вспышкой. Затошнило. — Тоша!!! — Собакин принялся как можно быстрее вылезать из-под дивана, но у него это не очень получалось, так что он начал поддерживать Антона ещё оттуда: — Мы в гостиной с мамой, всё хорошо, не волнуйся!!! — Ой!! — мама вскрикнула, вскинула руки и аж уронила полупустой тюбик, когда заметила Антона с его порванной в клочья рукой. — Как же она тебя расцарапала, мерзавка!!! Сейчас обработаем рану, посиди тут! — мама бросилась вон из комнаты. Тяночкин вздрогнул и пришёл в себя. Поднял голову: да, он был в гостиной, в соседней комнате в ящике с лекарствами рылась мама, ещё где-то рядом — шипела Гречка, а рядом был только один-единственный, прозрачный и совсем не порезанный Саша. Последний тем временем выкарабкался из-под дивана, вскочил на ноги и продолжал успокаивать Антошку: — Не бойся, ёжик, сейчас обработаем, всё будет нормально! Будешь зелёным, как капуста. Антон криво усмехнулся. Потом в комнату быстренько вбежала мама. — Давай сюда, сынок, — мама поспешно вылила что-то на кусок ваты из бутылёчка и протянула ладонь. — Х-хорошо, — Антон послушно дал ей руку. Вопросительно осмотрел вату, бутылочку. — А где зелёнка? — Не надо зелёнку, хлоргексидин есть, — мама отчеканила и стала быстро прижимать мокрую ватку к Тошиной руке, очищая рану. — Блин, ты не будешь зелёным, как капуста, — Саша печально заметил, наблюдая за процессом. — И слава богу… — прошептал Тяночкин. — Конечно слава богу, он не жжётся совсем, — подхватила мама. Она стёрла с руки кровь, протёрла все порезы, взяла кусок ваты побольше, смочила в антисептике и прижала к его руке. — Всё, подержи вот так, пока кровь не остановится. Антон послушно прижал вату, а мама пошла ставить бутылёчек на место и, как же без этого, причитать во пути: — Ужас, это не кошка, а проклятие какое-то! Может, вообще перевязывать придётся. Лишь бы заразу не загнала! Антон хмыкнул, слушая её вполуха. Руки он перевязывать умел благодаря тем самым туториалам в ютубе, так что невелика беда. Собакин плюхнулся рядом с ним на диван, приобнял за плечо. — Сильно больно? — Нормально, — Тошик устало пожал плечами, разглядывая руку. Раны были длинными, но не очень глубокими, и кровили только ближе к локтю. Наверное, всё ещё кровили. Он не видел, потому что прижимал туда ватку. В комнату вернулась мама. — Антон, ты чего такой бледный? — А? Ну, не знаю… — Подержи ещё пару минут, хорошо? — Ага. Мама ещё слегка поругалась на всех: на Гречку, за то что царапалась, на Антона, потому что плохо держал, на папу, потому что отказался держать Гречку и ушёл в гараж — это был особенный тётин Анин способ проявления заботы и любви, если что. Потом пошла за пластырями. Прозрачный Собакин сочувственно погладил Антона по плечу. — Тош, знаешь, что привидение сказало холодильнику? Антон поднял на Сашку печальный взгляд. — Что? — Бу! — Саша улыбнулся, выдержал паузу, — терброд. Антон соврёт, если скажет, что не хотел засмеяться. Потом мама принесла пачку пластырей. К удивлению Антошки, кровь правда остановилась довольно быстро. Потом они с мамой попробовали заклеить всё это дело. Запас пластырей очень быстро иссяк, так что заклеенными оказались только самые покоцанные Тошины участки. — Как там у вас дела с Алиной? — мама вдруг заворковала, пока обклеивала сына. — Будете гулять сегодня? Антон стушевался. Ему до сих пор было страшно стыдно за ту историю с Сашиными трусами: — Д-да нет, наверное, всё-таки домашки много… — Ну да-а, конечно, вчера вам не до домашки было. Эх, дети, дети… Пластыри потом отклей, чтоб зажило побыстрее. — Хорошо... Антон плюхнулся на кровать. Задёрнутые шторы, ноющая рука и обиженная Гречка дополняли гнетущую атмосферу. Тяночкин закрыл веки и ясно прочувствовал, что всё заканчивается плохо и не может его порадовать: ни ванна, ни близость с любимым, ни переписка с лучшим другом, ни Гречка, ни-че-го. Сашуля прилёг рядом, выжидающе уставился на Тошу. — Не унывай, Тошенька. — Хочу и буду, — буркнул Антон. — Ты хочешь унывать? — Сашуля с трудом сдерживал смех. — Да. Они немного полежали молча, Антон — унывая, Сашуля — составляя ему компанию. А потом Саша донёс до Антона очень умную мысль: — Ты не хочешь унывать, милый, ты просто не хочешь ничего делать, чтобы не расстраиваться опять. — Да. Сашка опёрся на локоть, приподнялся и бодро предложил: — Давай сделаем то, что тебя точно не расстроит? — Что, например? Призрак пожал плечами: — Посмотрим тик-токи. — Давай. Антошка взялся за телефон, как бы случайно зашёл в чат с Собакиным, пока искал тик-ток. Пресловутое «печатает» заставило его зашипеть и побыстрее выйти из чата: с глаз долой, из сердца вон. Он осторожно перевернулся набок, чтобы не задевать потрёпанную руку, поставил телефон между собой и Сашей — и деградирование успешно началось. Через добрые минут двадцать или двадцать пять, а как известно, двадцать пять минут в тик-токе ощущается как пять в реальной жизни, булькнуло уведомление. Антон нехотя покосился на него. Писал Саша: «Я тебя тоже очень стльно люблю, тошенька, но кк…» Под многозначительным взглядом ревниво хмыкающего Сашки он зашёл в чат. Длинное сообщение. Оно начиналось с «Я тебя тоже очень стльно люблю, тошенька, но кк» и было очень, очень, очень длинным. Антон мотнул вниз несколько раз и не мог добраться до конца. Он вскочил, резко сел. Нажал на значок с телефонной трубкой, приложил телефон к уху. Ноющая боль в руке, вина перед Гречкой, ворчание прозрачного Саши и всё остальное утратило важность. — Возьми, возьми, возьми, возьми, — он шептал, вслушиваясь в гудки. Гудки оборвались. — Алло, — с того конца провода отозвался хриплый, тихий, очень слабый голос Собакина. Сердце Антона пропустило удар. Сашуля звучал так тонко, так умирающе, что звук его голоса прекрасно лёг на представление Антона о том, что прямо сейчас Сашенька истекает кровью, глотает десяток таблеток, стоит на краю балкона или обрывает свою непростую жизнь любым другим подходящим способом. — САШЕНЬКА, ПОЖАЛУЙСТА, — Антон вскакивает на ноги и кричит в трубку, — не делай этого!!! Я не знаю, что ты сейчас делаешь, НО НЕ НАДО!!! Долгое молчание. Он слышит обрывистое дыхание Саши, которое Собакин сдерживает. Слышит всхлипы, иногда пробивающиеся. Слышит, как юноша хочет что-то сказать — и останавливается, чтобы не расплакаться. — …Ладно? — он наконец отвечает. Антон выдыхает с облегчением и падает обратно на кровать. Собирается с мыслями. Прежде, чем удаётся их собрать, Саша спрашивает: — Ты прочитал сообщение? — Нет, — Антон отвечает честно. — Ну, я увидел самое начало, и сколько ты написал, и подумал, что ты опять себя убиваешь. — Ха! Хнг… — парень пытается засмеяться, но срывается на слёзы. — Я… Я не убиваю себя. — Правда? — Правда, Тошенька, — Саша грустно шепчет из динамика. — Даже не думал. Его голос печальный, уставший и особенно ласковый. Теперь он не кажется Антону умирающим. В нём нет отчаяния, нет паники. По крайней мере, если Саша и умирает, то делает это с полным спокойствием. От этой мысли Антона передёргивает, и он уточняет, просто чтобы себя успокоить: — Я тебе верю, Саш. Собакин задумывается. Хмыкает. — Не знаю, почему после всего, что было, ты продолжаешь мне верить, — долгая пауза. — Но я рад. Какое-то время Антон слушает Сашино дыхание. Как оно становится спокойнее, полнее. Молчание затягивается. Антон тихо спрашивает: — Саш, ты плакал? — Пися попа, пися попа, — Саша лепечет. Антон хмурится. — Я же слышал, что плакал. — Тебе показалось. Я удалю ту хуйню, которую написал, чтоб ты больше не пугался, ха-ха… — Нет, не надо!!! — Антон резко отрывает телефон от уха и старается как можно скорее сохранить сообщение. — Читай б-быстрее, п-потому что удалю, — Саша шумно втягивает воздух и громко всхлипывает. — Пока, — бросает трубку. Антон на всякий случай ещё раз бросает сообщение в избранное, делает пару скриншотов, скидывает в избранное и их, глубоко дышит. И начинает читать. «Я тебя тоже очень стльно люблю, тошенька, — писал Саша, — но кк парня – это не полностью лписыват это как то слишком узко наверное. Я етбя люблю очень и как друга и как человека и даже как идею ну и как парня тоже, тв же парень. Я люблю очень как я себя чувствую когда мы вместе, я бы хотел жить у тебя дома как морская свинка или канарейка чтобы всегда быть в твоем доме где мне хорошо и чтобы ты меня доставал иногда из клетки и смотрел бы на меня как на гречку с телпом и любовью но я не морская свинка и даже не свинка я всего лишь человек и мне так больно от этго тошенька я может быть был бы хорошей морской свинкой или птичкой для тебя или росточком у тебя на подоконнике я наверное поэтому и сажусь на твой подоконник потому что представляю себя цветочком которому там есть место и которого ты можешь любить если не как парня то как маленький цветочек но я не цветочек у меня не листочки а противные руки в уродских шрамах и ноги побитые и морда уебанская длинная и я почти не помещаюсь у тебя на подоконнике. Я бы тоже хотле тебя забрать и посадить на подоконник и чтобы ты был моим цветочкм который я бы поливал но я хочу убится кадлый раз кога вспоминаю что ы ообще бвл у меня дома и видел мою комнату, тебя не лоджно здесь было быть никогл тош я плачу каждую ночь потому чот я знаю что ты здесь был в этй гряи и мне так так тка сиьно стыдно за все за то что ты здесь был и тут воняет и зато что ты узнал что я курю и нюхапю и за милену и за грязные волосы и за т что ыты мне все рвемя сильно нравился и что я типа случайно тебя трогал и фоткал пока ты не видел и потом смотрел их кога ломало сильно а денег на лоху не быдо и я знаю что ты никаогд не будешь моим парнем или цветочком или морской свкной и это хршо потому тчо ты хоршйи и тебе надо жить хршую жизнь с хоршими людьми и тв смодешь быть счаслвтиым но я несмоглу и мге очен очеонь очнь больно от жтго нов я вёс равно хочу чтобы ты был счалтивым и я завдую да и сне больно но я всё равно хочу, вптому что я люблю ьеяб, ты никогда не будешь моим парнем но будешь фотограией в телеофне картинкой которую я выжгу на себе на сетчатке и цветочком ан полке в сказочном замке который я выдумал и лучиком света в моем предсмевртном бреду, аопому что я любьлю тебя так сильно ка кбудто ты кусочек моей прошлой жизни хоят я не знал тебя тогда, но ты. Хотя иногда я думю что ненаивду тебя тошенька потомк вчто я ты не можешь дать мне всего что я хочу,, я хлчу чтобы ты бфл моей орской свинкой или чтобы я был и чтобы мы жили вместе в зоопарке и кушали из одной кормушки и когда холодно засыпали бы в домике в обнимку но на саом деле я ненвивду не тебя а себя за то что проебал свою жизнь и за то что мне не хватетает тго маленького что ты мне даешь, почепму всё так безнадежно и бесповортно тошенька. Ыолфыжтлд ушыолиирй прости залил слезами етелфон бялть пока протер то полвину написаного стер сукааа кароче тша тошенька антошка лошка поварешка я перебтвраю сотни паралельных вселенных гле мы вместе но они све очень отличаются от нашей потому что ты не можешь любиь меня ия не могу любить тебя так чтбы тебе было хорошо я могу ьтолько так чтобы тебе было пдохо чтобы бы плакал изза мня и злился на меня и даже когда ты возишься со мной ты мучаешь себя а я не могу уйти просто не могу потому чт я слишком сиьно хочу быть с тобйо рядом и мне больно от тоог что тебе тяжело и ольно возиться со мной но я эгоист и я всё равно хочу бытть рядом. Потмоу что хотя тебе и тяжело возиться со мной, но бывают таке маленькие моменры когда ты улыбаешься и смеешс исркене и у тебя на щечках такие маленькие смешные ямочки появляются и глаза янтарные смотрят на меня так тепло каа два маленькиз молнышка и мне как будтто не больно станоится и как будто ломка не такая уж страшная и как будто никто не умер и жизнь выносимая и всветлая, но эта секундочка оень быстро заканчивается и ты уже не улыбаешся и намгооо реже стал улыьать ся тошенька т очень грустый и я виноват в этом и мне так ильно жаль вель я очень люблю тебя и ак парня и как лрруга и как морскую свинку м ты как один последний луик в бездонной яме, го лучик блекнет и слабеет и затухает и у меня не поулучаетя его разжечь и я остаюсь совсем один в своей яме, н о это ничесго страшноого потому что я будк помнить тебя и вспоминать вспоминать в предмсмерном бреду и молиться чтобы ты зажёгся снова и светил ярко рко но не для кого то а только для самого сбя и для меня и чтобы я сидел на облачке потом и смотрел сверху как ты поживаешь и чтоб ты горевал много лет и чтоб у тебя никогда не было девушки потму что я эгоист ебаный, но это я несерьёзно конечно я шучу, на самом деле я хочу чтобы ты был счаслв и чтоб левушка была красивая роботящая и нарожала тебе десять детей, это так вырвалось прсото . Ты очень хооший добрый гулпенький чучуть, мне это нравится в теье, ты точно себе найдёшь кого нибудь хорошего, не надо меня любить как парня хуярня, всё равно это не будет рабоать, ничего не надо тошенька прост о побудь другом моим пожалуйста ещё какое то время пока я живой, да я пиздострадаю изза всего этрго и завидую и ревную и растраиваюст и всё такое, но это ничего страшного что мне мало света и что его все мегьше, страшно – это быть в полной темноте. С маленьким лучиком у меня поболит и пройдет, ну побешусь поплачу что он маленький и что не могу его забрать всего целиком толкьо себе и потом успокоюсь, но совесм без лучика я погибну, понимаешь. Вот так тебя люблю».