И под звездами кружа...

      Игнат лежал на крыше здания и задумчиво разглядывал пасмурное небо. Холод его нисколечко не беспокоил. Теперь. Как будто, получив ответы на свои вопросы, он тут же продвинулся в освоении силы на порядок — или стал лучше понимать её. В любом случае, изменилось многое…       …Подвалы Музея он покинул уже ближе к вечеру, оставив Кита перепрограммировать его «алтарь» с рыбки на говядину и креветок. Будущее если и не расцвело новыми красками, то, по крайней мере, казалось более-менее определённым: толстый чудак действительно проделал за эти годы огромную работу. Да, тайна Снеговерти ему не далась, но зато все факты, хотя бы теоретически имеющие отношение к делу были собраны, классифицированы и сведены в единую базу, так что оставалось только задать верные вопросы. И у них получилось.       Случай Игната был не единственным. Порой инициация действительно проходила с отклонениями — редко, буквально пара-тройка случаев на несколько миллионов, и то если брать формирование островов в зонах аномальных, но, несомненно, принадлежащих Пэнлаю; ничего удивительного, что об этом старались не распространяться, списывая на неизученные особенности самого Плана. Впрочем, некоторые описания и правда больше подходили к версии Лили и Йоси про инициацию не в том пространстве… правда, заканчивались они обычно куда печальнее, чем у Игната. Проблемы со здоровьем, сном, просто несчастные случаи… как будто сам мир не любил этих невезучих. Кит с Игнатом сошлись во мнении, что не упирайся он так с упражнениями, тоже мог пополнить ряды несчастных, а так судьбу удалось-таки превозмочь. Наверное.       Самым интересным было то, что около десяти-пятнадцати лет назад на континенте был настоящий пик подобных отклонений — их число выросло в несколько раз, причём именно доля попавших в аномалии Пэнлая как бы ни сократилась. Да, это была всё равно лишь пара десятков человек на весь континент; но некоторые из них в последние годы словно растворились, полностью исчезнув с радаров. Ни отметок о посещении больницы, ни школьных дипломов, ни снимков в сети… это ещё не было следом, но уже на него походило.       Другой намёк на след выглядел ещё более зыбко, зато сравнительно легко проверялся. Практически во всех случаях неправильной инициации аппаратура незадолго до этого проходила повторную сертификацию в одной и той же лаборатории — и в неё же отправлялась на проверку после инцидента. Тоже особо ни о чём не говорит, технология связи с Планами была простой, отработанной, а нужные устройства, по общему мнению, скорее развалились бы полностью, чем засбоили, так что и занималось ими очень немного специалистов по всему миру. Но именно когда пик «сбоев» сошёл на нет, в этой лаборатории почти полностью обновился персонал. А один из прежних руководителей жил как раз недалеко от их города…       Кит для конспирации заказал такси сам, да ещё и взломал его, чтобы не видно было кто пассажир. Игнат только пожал плечами — теперь, подумав, он был совсем не уверен, что те двое официалов действительно собирались что-то ему сделать. С другой стороны, почему бы и нет? В любом случае, добраться до пригородного посёлка удалось с комфортом. Даже подремать немного, разгрузившись от переживаний. А уж добраться до конкретного дома незамеченным с его способностями… шутите, господа! Так что вскоре парень уже вежливо стучал в дверь.       Василий Витальевич Дрожкин оказался невысоким пожилым толстячком, смутно напоминающим какого-то актёра из прадедушкиной коллекции киноклассики. Комического, судя по суете, которую тот развёл, едва поняв, кто и по какому вопросу к нему пришёл. Игната тут же напоили капучино с вкусными сэндвичами и потащили во флигель, где учёный «по старой памяти» оборудовал лабораторию, в которой он немедля принялся обследовать материализованный снег. Не прекращая при этом болтать.       –…Изначально исследования вовсе не предполагали столь радикального эффекта, планировалось лишь снять определённые параметры многомерных связей с учётом активности психополей. То, что «эффект наблюдателя» может оказывать довольно веский эффект на процесс инициирующего подключения, стало сюрпризом, а как только было доказано негативное влияние на объекты, работы были незамедлительно свернуты. И, тем не менее, ваш феномен более чем подтверждает теорию профессора! — Дрожкин буквально прилип к монитору сканера, на целенного на бокс, внутри которого таяла тусклая снегообразная масса.       — А что за теория? — поинтересовался Игнат, наблюдая эту картину из довольно удобного кресла у стены.       — Теория?.. — с некоторым недоумением обернулся учёный. Создавалось впечатление, что он успел позабыть о госте и разговаривал скорее сам с собой. — А, да… Теория профессора Карачурова затрагивала проблему взаимодействия физических и психических континуумов с точки зрения многомерности мироздания. Концепция мнимых измерений, может, слышали?       — Это вроде про то, будто, у материального мира есть информационная тень, которая в других измерениях может быть таким же физическим явлением? А её разве не развенчали ещё лет семьдесят назад, — не то чтобы Игнат интересовался наукой, но когда ты пытаешь совладать с персональной аномалией, волей-неволей узнаёшь много разного.       — Не совсем так, на самом деле, — Дрожкин наконец оторвался от монитора и повернулся к собеседнику, откинувшись на стуле. — Тогда исследования Планов только начинались, и «гипотеза теневых миров» была принципиально не проверяема. Но в наше время для непредвзятого ума роль мысли в мировых процессах становится неоспорима. Тот же Пэнлай — при всём обилии энергии, в движение её приводит только и исключительно психическая деятельность разумных существ! Нас с вами. Не говоря о развитии так называемых сверхспособностей. Профессор полагал, что признанное устаревшим именование «План Жизни» имеет отнюдь не метафорический смысл. Пэнлай действительно принимает в себя энергетический фон всех живых существ планеты и переупорядочивает его.       — А мы своей деятельностью… ну островами и прочим… получается, истощаем энергию планеты? — уточнил заинтересовавшийся Игнат.       Дрожкин покровительственно улыбнулся:       — Ну что вы! Напротив — жизнь, как известно, это движение. Чем интенсивнее становится энергетический обмен между нашими пространствами, тем активнее становится сама Жизнь! Хотя, — сменил он вдруг тон. — Доля правды в ваших опасениях есть. То, что излишняя сопричастность энергиям Пэнлая меняет живых существ уже давно не теория, а обыденность, так что вопросы энергетического баланса требуют дальнейшего изучения.       — И вы этим занимались?       — Поначалу да. Но после получения первых… нестандартных результатов профессор выдвинул предположение, что существует целый ряд Планов психореактивного типа… то есть способных порождать материю и энергию под воздействием глобальных психических полей. Пэнлай же из них просто наиболее крупный и активный — ведь его насыщает стремление выживать, а оно в некотором смысле присуще даже бактериям! Да и современные города, умные дома и прочее по сложности порой мало отличаются от живых существ, — Дрожкин задумчиво смотрел в пространстве. — Плюс Жизнь в своих проявлениях затрагивает все прочие энергии и формы материи нашего мира, отчего Пэнлай обрёл способность питаться от стихий, а также одаривать своих детей аномальными силами… В общем, Карачурин выдвинул теорию, что аномальные инициации прокладывают путь в один из смежных психических планов, где мысли и чувства обретают материальность. И люди, соответственно, могут черпать энергию и из них, в точности как из Плана Жизни, — боксу с почти растаявшим снегом достался долгий странный взгляд.       — И как вы это себе представляли? — поинтересовался Игнат. — Откуда там вообще берётся эта энергия, если мысли у людей в головах?       — Вопрос с одной стороны сложный, с другой простой. Видите ли, профессор полагал, что основное насыщение этих планов исходит от подавленных эмоций и страстей. Тех, которые мы вытесняем из собственного сознания…       — Это вроде того, как искажение истины расходуется энергия, а если перестать врать, эта энергия высвободится?       — Истина и ложь слишком абстрактные понятия для материализации, — поморщился Дрожкин. Игнат понимающе кивнул, вспоминая жирафа Йосю и дым из его трубки. Да уж, прямо абстракция на метафоре! — А вот, скажем, страхи взывают к таким же глубинам сознания, что и жажда жизни, и вдобавок отличаются значительной детализацией. Что, как известно, упрощает процесс материализации.       — Это… вы что, хотели открыть План Страха? И качать с них энергию? — Игнат даже ошалел слегка. Нет, он много чего готов был услышать. Дрожкин поморщился, наверное, от формулировки и кивнул. Затем повернулся к клавиатуре под боком и начал что-то набирать:       — Уверяю вас, это звучит куда страшнее, чем на самом деле. В конце концов, люди живут со своими страхами испокон веков, и ничего. У нас, можно сказать, в генах контролировать страх!       Возразить было как будто нечего. Слишком много сюрпризов, слишком неожиданно. Хотя…       — Но ведь у меня…       — Да, несоответствие, — кивнул учёный, не отрываясь от своего занятия. — Конечно методика была не отработана, эффект срабатывал нестабильно даже с, казалось бы, предрасположенными объектами… А в вашем случае, похоже, и вовсе дал отклонение в другую сторону.       — Это какую?       — Ну, — Дрожкин нажал последнюю кнопку и повернулся к Игнату. Из пола лаборатории выскочила прозрачная стена, отгородив парня от остального помещения. — Очень интересный случай. Видишь ли, мы проделали большую работу по фиксации основных эмоциональных состояний и прогнозу свойств порождаемой ими экзотической материи… ты каким-то образом умудрился попасть к мечтам. И вдобавок научился получать из них силу.       — Каким… мечтам? — тихо переспросил Игнат. Его одолевало стойкое чувство, что ответа он слышать не хочет, но…       — Обыкновенным, — пожал плечами Василий Витальевич, вставая. — Люди постоянно отказываются от собственных желаний, наступают, так сказать на горло своей песне — это называется взрослеть. А забытые мечты стараются запинать куда поглубже, чтобы не мешали жить… На самом деле, это удивительно. По всем расчётам в Плане забытых грёз должно быть энергии как бы ни больше, чем в страхах, но её должно было быть совершенно невозможно извлечь. Умирающая мечта становится полностью пассивна, она прекрасный ингибитор любых процессов, но использовать её как-нибудь иначе…       — Но у меня получилось, — прошептал Игнат. Мир в его голове разлетался на части, и мелкие осколки кружились в вихре смятения.       — Но у вас получилось, — согласно кивнул Дрожкин, подходя к стене…вольера, получается, и разглядывая свою новую лабораторную зверушку. — И если мы узнаем как, то все риски, связанные с призывом страхов, окончательно сойдут на нет. Возможно, происходит сопряжение с ещё одним планом, или дело в комбинации биополей… — учёный мечтательно вздохнул, явно представляя себя на трибуне какой-нибудь международной премии. Игнат молча смотрел на него и думал. Что-то в этом всём было, но он не понимал что. Что-то они оба упускали из виду. — Разумеется, я всё компенсирую, — успокаивающе, по собственному мнению, улыбнулся Василий Витальевич. — Как только мы разберёмся с катализатором, начнётся поистине новая эра. Космос, технологии — вообще всё…       — Надежда, — прервал разошедшегося хозяина тихий голос. Дрожкин недоумённо обернулся к вольеру.       — Что простите?       — Надежда, — уже увереннее произнес Игнат, воплощая в ладони цветок радужного льда. — Мечты не умирают, они просто засыпают, пока их не подпитают вновь. Надежда и вовсе умирает последней — знаете, как говорят? И разбитая надежда, если вдуматься, не так уж отличается от погибшей мечты…       — Синергичные пси-спектры… возможно-возможно, — задумался вслух Дрожкин, вновь отходя к столу с клавиатурой. — Это надо будет проверить. А вы стойте смирно, молодой человек, это стекло не пробить даже эсперу А-класса! Всё равно никто искать вас некому — я, знаете ли, послеживаю за подопытными, хобби такое… они все совершенно одиноки. И несчастны, не зная смысла своей жизни.       — А вы… его знаете? Вам же… чтобы было больше энергии, нужно больше страхов?       — Не так примитивно, — погрозил Дрожкин весело пальцем. — Большое значение имеет и качество. К тому же нельзя делать страх слишком изощрённым, могут возникнуть проблемы с его утилизацией. Да и способность доноров генерировать новый страх после крупномасштабной экстракции могут серьёзно пострадать — хотя это пока скорее теоретические выкладки, конечно…       — Но уже не совсем, — Игнат задумчиво разглядывал кристаллические лепестки. — Значит, вы кого-то погружаете в ужас. А потом вроде как спасаете, да? — ответа не последовало, да он был и не нужен. — А знаете, как это ощущается изнутри?       — У каждого Плана свои особенности, — благодушно отозвался учёный. — Но с удовольствием выслушаю вашу версию. Очень рад настрою на сотрудничество…       — Когда я только осознал… связь… — не слушая его, продолжал молодой человек, — то мне постоянно мерещился шепот на краю сознания. Он о чём-то рассказывал, предлагал, требовал… голоса перебивали друг друга, заглушали, мешали. Но это был фон, еле слышный и почти незаметный. Я думал, что научился его блокировать, но сейчас понимаю, что всё наоборот. Я слышал его, потому что эти забытые мечты были мне сродни, они звали меня за собой. Во все стороны разом. А ещё тянули на себя энергию из связывавшего нас канала… Поэтому, когда я захотел её удержать, то не изолировал себя от голосов этих грёз — наоборот, часть из них стала только слышнее. «Сохранить», «защитить драгоценное», «обрести почву под ногами» это ведь тоже мечты, верно? Простые и понятные любому. Из них я и построил свой остров. Наверное, в этом дело — каждая мечта хочет воплотиться, и готова помогать тому, кто сделает шаг.       — Интересная теория…       — А знаете, какие ещё есть простые мечты? Призвать хулиганов к ответу. Скрыться от угрозы. Или просто — оказаться «не здесь». Не там, где плохо и страшно, — Игнат поднял взгляд и улыбнулся. Льдинки-лепестки кружили рядом по причудливым орбитам. — Кстати, вы ошиблись. Я не одинок. Никто не будет одинок, если не опускать руки. Можно сказать, это моя мечта, которая и открыла путь к своим подругам.       Дрожкин кинулся к вольеру. Но не успел он удариться о стекло, как пленник исчез, оставив после себя лишь ажурный силуэт из радостно блестящего инея. Золотая рыбка поманила блеском звезд и ушла, нырнув обратно в туманность разрушенных грёз.       Ничего не было кончено. Но не здесь и не сейчас.

***

      Игнат лежал на крыше и смотрел в пасмурное небо. За один день в его жизни изменилось так много! Вот, в больнице через дорогу собралась семья — и он отсюда слышит, как звонкими льдинками осыпается надежда, чтобы начать свой путь в сумрак холодного Плана. Стать частью его силы. Силы, о которой он мечтал, но которую не просил… уж точно не за такую цену.       Можно уехать куда-то отшельником, бросить всё, никогда больше не прибегая к этой силе. Или стать героем, спасающим всех вокруг — может быть, тогда Снеговерть немного рассеется? Нет, вряд ли. Люди постоянно в чём-то себе отказывают, все мечты не исполнить. Особенно чужие. Так что попавшая ему в руки сила, пожалуй, действительно неиссякаема, тут этот тип не соврал. И цена, если вдуматься, не страшная — использовать то, от чего все отказались. Дать жизнь мечте, пусть ненадолго… и не такую. Это ведь не обман и не мошенничество. Так ведь?       С тёмного неба падал снег. Настоящий, куда теплее приходящего на его зов. Надо решать.