Леви хочет жить

Дни были похожи один на другой как близнецы. Леви и Костя еще немного пробыли в наблюдательной палате, спасаясь от скуки разговорами (Леви никогда столько не разговаривал и был немало удивлен самому себе) и все – их выпустили в коридор, ведь в наблюдательной палате не выпускают никуда, кроме как в туалет и столовую. Костя и Леви заняли две кровати во второй палате, которая почти как первая, но более свободная. Там за тобой тоже наблюдают, но уже не так пристально. Им обоим отдали все вещи, они с удовольствием засунули их в индивидуальные тумбочки. Гройсману досталась удобная кровать в углу, Костя лежал от него через две кровати, а всего кроватей было одиннадцать. Они с Костей пока не стремились знакомиться с жителями палаты, которые или играли в самодельные карты, или бесцельно слонялись по коридору, иногда сидя на лавках, или спали под воздействием капельниц и уколов. Большинство во второй палате спало сутками. Молодежи было не так много, в основном взрослые. Коридор был светлым и просторным, лавок было много. На стенах висели картины, была даже репродукция «Мишек в лесу». Всего пациентов было пятьдесят один (Леви и стал этим «одним»), палат было семь. Кормили так себе, но в целом съедобно: макароны с котлетой, гречка с сосиской, компот, кисель, на полдник давали булочки с маком или вареньем на верхушке, иногда манники. Утром была геркулесовая каша, которая почти сразу надоела, ибо давали ее каждый день, а также хлеб с куском масла, который следовало размазать по хлебу (естественно, никакого сыра). Привезли новенького, совсем молодого парня с зелеными волосами, он возмутился, что нет сыра. «Сыр дома жрать будете», – фыркнул санитар. Среди пациентов была рабочая бригада: несколько мужиков мыли полы и протирали поверхности за сигареты. Костя очень хотел курить, но в бригаду записываться считал последним делом. «Потерплю, – говорил, – может даже и брошу дымить». Желающих рисовать не было, зато были самодельные игральные карты. Книг особо не было замечено, кроме «Моби дика» на тумбочке у какого-то старика. Леви осторожно поинтересовался у санитаров, можно ли привести альбом с карандашами, ему ответили, что можно, но некоторые смены рисовать не дадут. Какие именно – не сообщили, конечно же. Пациенты были наслышаны о новеньком, который напугал санитаров – санитаров напугал! – и чем! Телекинезом! Они наперебой просили Леви продемонстрировать свои способности, что тот и делал, поднимая в воздух «Моби дика» или чью-нибудь зубную щетку, ощущая себя фокусником в цирке. Во вторник второй недели в больнице Сара привезла Леви два больших тома Солженицына, он был счастлив как вообще можно быть счастливым в психушке. Она приехала на свидание в тот же день, в который Леви освободили из-под «стражи». – Сыночек! – с рыданиями она обняла Леви. – Господи, как же так?! – Да ладно, мам, мне тут неплохо, – попробовал улыбнуться парень. – Из наблюдательной выпустили, можно ходить по коридору и сидеть на лавках. Подружился с парнем Костей. Он призраков видит. Сара выглядела подавленной. Она принесла ему «передачку», куда запихала всю любимую еду сына (только домашнюю ей не разрешили проносить). В передачке были сладости (печенье и безе), булочки семь штук, колбаса кошерная нарезанная несколько пачек, козинаки шесть штук, сыру нарезанного несколько пачек, молоко, йогурт, соки, детское питание, три банана и пять яблок. Пакет был огромным, санитар удивился, как такая хрупкая дама смогла вообще его донести, и спрятал в ящик и холодильник, разделив еду на части. Выдавать передачи полагалось после ужина. – Мои однокурсники смогут прийти на свидание? – спросил Леви у мамы. – Да, они уже звонили на наш домашний, предлагали день, собрались всей толпой. Ну, не совсем… было человек восемь-девять. Пустите? – уточнила она у санитара. – Моя смена пустит такую «шоблу», а как другая – не знаю. – А когда ваша смена? – Вторник-суббота. Сара растянулась в улыбке и представила, как сообщает ребятам о том, что в свободный от учебы день они смогут навестить Леви. Она надеялась, что этот санитар не будет сообщать другим сменам, что одного из пациентов посетят девять человек. А Леви думал: кто же это будет? Никита и Даша – понятно. А Аля? У нее своих проблем по горло. Или все же придет, памятуя о том, что нравится парню? Или теперь ему нравится Даша? Леви запутался в своих симпатиях и, чтобы успокоить мысли, решил, что ни одна из девушек его не выберет, пархатого прыщавого жида, пусть даже и отличника. На внешность тоже смотрят. Леви пощупал голову – и не обнаружил там перхоти. Ну слава богу хоть не пархатый. Это просто обзывательство, не более того. Да и прыщей не так уж много. Он слегка успокоился и продолжил разговор с мамой. Мама была сегодня особенно красивой: надела теплый, лаймового цвета свитер и свои любимые бусы, так дополнявшие роговые очки в золотой оправе и русые, подкрашенные до серебристого оттенка волосы. Леви обнял Сару и поспешил в отделение. Когда заходил за дверь – услышал всхлип. Да, мама очень расстроена, но уж таковы обстоятельства. Леви не мог себя контролировать на экзамене, он впрямь желал убить чертового программиста. «Чтоб он сдох, гнида!» – бранился про себя парень. Теперь, даже если он в психушке, у него все равно будет тройка. Не видать красного диплома… Зато все остальные – пятерки. Это обнадеживало хотя бы чуть-чуть. Да и какая разница сейчас – он все равно в дурдоме. Парень вернулся в палату и сел читать Солженицына. Костя болтал ногой в воздухе, лежа на спине. – Тебя навещали? – спросил он. – Да, мама приходила, передачку приносила. – А ко мне никто не приходит, я никому не нужен. Гройсман изумленно уставился на Ващенко. – А родители? – Погибли в автокатастрофе. – Друзья? Девушка? Бабушка? Дедушка? – Друзья стали наркоманами, девушка бросила. Бабка и дед спились. Как же так… Получается, Костя совсем один? – Ты один живешь? – В коммуналке. Работаю сторожем на кладбище. На такую работу никто не пойдет, кроме меня. Я люблю с призраками базарить. Ну вот, попал в дурдом, уволят меня… Хотя нет, подождут, подменят кем-то, и снова примут, ведь я умею целыми ночами не спать и чутко слышу в темноте. За комнатушку все же было чем платить, едой соседи угощали. Засрал совсем свою комнатку, приеду – убираться придется, иначе тетя Марина будет злиться. Это хозяйка квартиры. Я ее по-детски – тетей, а она меня – Костиком. Знает, что я больной. У меня параноидная шизофрения. Я вообще-то инвалид, денег получаю, но то – копейки. – Я, наверное, тоже буду инвалидом, если мне докажут, что я шизофреник. А пока пусть идут на хрен. – Это верно. Но то, что ты мне рассказал, больше похоже на дар, чем на шизофрению. Я в свой диагноз тоже не верю, я просто необычный, одаренный, я просто медиум. А ты – телекинетик. – Эх, лучше бы я в невидимку превращался – свалил бы отсюда… – Да, хорошая способность. Можно тырить себе вещички. – Я – не вор. – Но думал об этом, признайся, – хитро сощурил глаза Костя. – Видишь меня насквозь! Оба засмеялись. Спящий сосед лет тридцати пяти неожиданно вскочил, лицо его выражало злость. – Харэ болтать! Выйдите в коридор! Я сплю! Ребята вышли в коридор, по которому прогуливалось четыре мужика. В сторонке сидели молодые парни. Костя и Леви подошли к ним. – Здорово, я Костя, шизофреник, – представился Ващенко. – Привет, – отозвался рыжий тощий веснушчатый парень лет двадцати. – Я Толик, депрессия. – Я – Макс, тоже шизофреник, – отозвался парень двадцати трех лет с небольшой татуировкой на ноге. – Я – Тоха, биполярное аффективное расстройство, – пробасил длинноволосый и бородатый, похожий на металлиста чувак. Татуировки у него тоже были. – А я Леви… Диагнозу не верю, но говорят шизофреник, – представился Гройсман. Все дружно пожали друг другу руки. Потом обменялись тем, кто чем увлекается и где учился. Толик учился на физика, играл на гитаре и коллекционировал марки. Макс обожал искусство и учился на театроведа, в основном любил поесть (он был полноватым), Антон действительно любил рок-концерты и слушал «Раммштайн», а еще собирал модели кораблей. Леви рассказал о себе, Костя – о себе. Так они нашли компанию. Ребята выпросили у старших карты и стали играть в дурака. – А в «вытяни душу» умеете? – спросил у всех Антон. – Это как? – хором ответили все. – Это когда раздаем всю колоду, потом каждый кладет по одной карте в центр. Если моя карта самой большой масти – я забираю себе все карты. Снова кладем, снова кто-то забирает. Задача – собрать у себя всю колоду. Если сколько-то карт совпадает – кладут еще столько же. Играть можно бесконечно. Сыграем? И сыграли. Долго играли, чуть меньше двух часов. Наконец, выиграл Костя. Он собрал всю колоду и раздал другим игрокам щелбанов. Они не обиделись, а только рассмеялись. А потом позвали на ужин. Парни сели за один стол и принялись за плов. В плове курицы почти не было – экономят. После ужина – звонки родственников, можно было сходить в душ, помыться в беде, но очень ненадолго, и все – только после передачек. Леви поделился со всеми из компании, другие закормили Костю, ибо узнали, что ему никто не принесет вкусной еды. Ващенко сначала отказывался брать вкусняшки, а потом все же взял и поел. «Ты тут десятый раз – а к тебе даже никто не приходил на свидание?» – удивился Толик. «Никто, но я привык», – с печальной улыбкой ответил Костя. Ребятам стало жаль парня, они решили всегда его угощать. После помывки ребята собрались в практически пустой второй палате, где лежали Костя и Леви. Иногда тот или иной парень бежал к телефону, который только принимал звонки, а исходящие набирать было нельзя. Из коридора было слышно: «Алло, мам?» или «Алло, пап?» и иногда «алло» сочеталось с женским именем или «солнышком». Тоха пробасил «привет, солнышко», а потом парни спрашивали его, кто же звонил. – Это моя девчонка Юлька, – похвалился тот. – Уже три года вместе. Познакомились на концерте. Она та еще рокерша, пирсинг по всему лицу, рваные джинсы и футболки с «Королем и шутом». А у вас, ребята, есть пассии? – У меня нет, – сказал Макс. – Даже не знакомлюсь. Я жирный, кому я нужен? – Зря ты так о себе, себя любить надо, – укорил его Костя. Макс на это грустно пожал плечами. – А ты, Толик? – Расстался давно, сейчас никого нет. – А чего расстался? – Да мозги мне выносила. Истерики устраивала, гнобила меня. А я человек, который спокойствие любит. Довела меня до депрессии, сучка. Кристиной звали. – А ты, Костя? – Была девчонка, но наркоманка и воровка. Бросил. Полиной звали. Устал переживать за нее, спасать от передоза. Еще и изменяла мне. В сексе – огонь, но так… как человек – так себе. – А ты, Леви? – Я? – А кто ж еще? – пробасил Тоха. – У меня никогда не было девушки. Парни удивленно переглянулись. – Передергиваешь хоть? – насмешливо спросил Костя. – Чего? – Ну, дрочишь? – Нет, я что придурок? Парни заржали. – Ботан-девственник, – беззлобно поддел его Толик. – Как же ты жить-то будешь? – Да перестань, – урезонил его Максим. – Парню восемнадцать, все впереди. – Да какой впереди! – проворчал Леви. – Я дрыщ прыщавый, кому я нужен? Да еще и сын спекулянтов. Меня в школе звали «жид пархатый, говенный сын спекулянтов». – Так у тебя, выходит, денег куры не клюют? – восхитился Толик. – Да, есть что поесть и одеться. – У-у-у-у, завидую, – провыл Костя. – Я живу в грязной коммуналке и ношу одни и те же штаны и футболки годами. Какая у тебя есть самая дорогая вещь? – Плащ-фирма за пятьдесят тысяч рублей, – признался Леви. – Зимняя куртка за сто двадцать. У парней округлились глаза. – Ни хрена себе! – выдал Толик. – Это как сто зарплат моих родителей! Ну, утрирую, конечно, но все равно дохрена. На твои деньги еще найдется любительница, но от таких дам следует держаться подальше. Она не будет любить тебя, только твои деньги. – Так это и не мои деньги, отца и матери. Я не знаю, кем буду работать. Отец и мать устроят куда-нибудь по блату – и дело с концом. – Везет тебе, – проворчал Тоха. – У меня родители работают на заводе, тоже неслабо получают, но я у них денег не прошу, зарабатываю сам, продавцом в магазине. Копейки, но одежду сам себе беру. Иногда старший брат отдает свою, он хозяин сувенирной лавки. – Вот вы все богатые – почему в частную больницу не легли? – с нажимом спросил Максим. – Куда «скорая» отвезла – туда и легли, – бросил Костя. – Вы все приехали на «скорой?» – поинтересовался Леви. – Да, – хором ответили четыре парня. – Я тоже. Препод вызвал. У-у-у-у, гнида. Если б не он – у меня был бы красный диплом! – Да, обидно, – вздохнул Костя. Помолчали. – А у тебя магнитофон есть? – спросил Тоха у Леви. – Есть, но слушать не с кем. Однокурсник предложил купить кассету «Сектор газа», стоит? – Ха-ха-ха-ха-аа!!! – заржали парни. – Ты интеллигент, зачем тебе «Сектор газа?» У них песни матершиные и темы – срань. Про сельский туалет поют! Про мандавошек! – А я люблю, – пробубнил Тоха, а потом заржал снова. – Да, я из интеллигентной семьи, но не прочь похулиганить, – с блеском в глазах сказал Леви. – Ты-то? – изумился Ващенко. – Ты не хулиган, на лице написано. Тебя наоборот защищать надо, у тебя душа хрупкая. – Эй, я не хрупкий, я мужчина! – обидчивым голосом сказал Леви. – Конечно не женщина, но ты такой какой-то… мечтательный, не от мира сего, – прокомментировал Максим. – Замкнутый такой. А хулиган – он обычно со всеми знается, в компании состоит. Ну, как гопники или байкеры. А по тебе видно, что ты самодостаточный и тебе компания не нужна. – Но я же с вами общаюсь! – возразил Гройсман. – В психушке поневоле общаешься, – проворчал Толик. – Я, может, тоже необщительный, но без общения тут повеситься недолго. Парни отправились стирать носки и трусы, а также чистить зубы. Скоро отбой. Перед отбоем обделался дед, и санитары с отборным матом вытирали пол. Привезли мужика, пьяного вдрызг, он орал что-то про прекрасную Маркизу. Связали, конечно. Он до утра связанный пролежал, а чтобы не орал – закололи. Костя и Леви были во второй палате, Тоха – в четвертой, а Толик и Максим – в шестой. Четвертая палата была на одиннадцать человек, как и вторая, а пятая, шестая и седьмая – на пять, третья, так уж вышло, на четыре. «Эх, вот положили бы нас всех в одну палату», – размечтался Леви перед сном. Первые десять дней им ставили уколы снотворного, это был предпоследний раз. Леви крепко заснул. Утром – опять геркулесовая каша, таблетки. Леви не знал, что ему прописали, и боялся спросить. Таблеток было шесть: две утром, одна днем и три вечером. Взрослые сели играть в карты, а парни стали присматриваться к ним. Они сели на кровати в четвертой палате. И только на них обратили внимание – тут же с матом выгнали, мол, какого хера на чужих кроватях сидите. Тогда компания села на лавочку в коридоре: там тоже было на что посмотреть. Первым привлек внимание Леви, который был как в тумане все это время и не мог разглядеть пациентов, кроме Кости, был маленького роста лохматый мужик с лицом кирпичом, который наматывал не менее двух метров туалетной бумаги на кулак и шел в туалет, долго оттуда не возвращаясь. – Что это за чучело? – спросил Леви. – О, это «Говенная Лопата», рассказывал, что на рудниках работал. Вдовец, шизофреник, – поведал Ващенко. – А зачем он столько бумаги берет? И почему он говенный? – спросил Леви с отвращением. – Он – легенда этой клиники. Поступает каждый год и не по разу. Говорит, что его черти хотят в ад утащить за то, что в носу ковырялся и козявки ел. А бумага ему нужна для амулетов. Мы проследили за ним и увидели, как он говно заматывает в бумагу и выносит. В палате вонь стояла неимоверная, санитары нашли этот сверток – и связали беднягу, отправили в наблюдательную палату пинками, в живот ему прописали, а как драться начал – в голову. Иногда он просто стоит с этим комком бумаги перед дверью туалета с пугающе пустым взглядом. Без говна, разумеется. Да, Лопата – легенда. А зовут его как по-настоящему – никто не знает. Он ни с кем не общается. Однажды он говно по стенам в туалете размазал – так потом две недели пролежал в наблюдательной, на вязках. И еще время от времени страдал запором. – Но зачем в живот-то бить? – негодовал Леви. – Это местная забава.  Иногда у кого запор – тех по животу бьют, чтобы обосрались. Не помогает, конечно, зато санитарам весело, – сказал Толик. – Я тут второй раз, однажды такое видел. – Блин, а я ведь давно не какал, – испугался Гройсман. – Они меня бить будут? И тут к ним подошел санитар. – Левашов! Какал? – Какал-какал, – сказал Тоха. – Дугин! Какал? – Какал рано утром, – сказал Макс. – Образцов! Какал? – Ага, – доложил Толик. – Ващенко? – Все о’кей, – улыбнулся Костя. – А ты? Как там тебя? Гройсман? – Не какал, – боязливо сказал Леви. – Если через пару дней не сходишь – слабительное, – буркнул санитар и ушел. Леви выдохнул с облегчением. – Не побили? – ухмыльнулся Толик. – Еще не вечер, – устрашающим тоном объявил Костя. Леви затрясся в ужасе. – Да ладно, мы шутим, – примирительно сказал Тоха и похлопал Леви по плечу. Парень успокоился и начал дальше наблюдать. По коридору стал ходить тот самый мужчина интеллигентной наружности, который тогда, в наблюдательной палате, смотрел в окно и тянул воду из пластмассовой чашки. Походка у него была плавная, как у дикой кошки, волосы – седые и красивые. Он что-то бубнил себе под нос, а потом начал ужасно фальшиво напевать «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Пел он фальцетом, пусть и негромко, но все же ужасно. – Дядя, как вас звать? – спросил у него Костя. Этого пациента он видел впервые. – Иван Архипович, – представился мужчина и даже слегка поклонился. – А вас как величать, молодые люди? Все по очереди представились. – Ты еврей? – обратился к Леви Иван Архипович. – У меня сосед еврей, очень умный человек, архивариус. А я сам – нотариус. Любой документ возымеет силу в моих руках! А еще я люблю петь. Хотите спою вам «Очи черные?» Парни не сговариваясь замотали головами. – Ну, как хотите, – пожал плечами нотариус. Он отправился гулять дальше. Выпустили паренька лет восемнадцати. Он не подходил к компании парней, сидел где-то поодаль и ждал свои вещи. У него были лохматые зеленые волосы. Панк что ли? – Новенький… интересно, как он сюда попал? На тебя похож, ты так же себя растерянно ощущал, а если растерян – значит, первогодка, – подал голос Ващенко. Внезапно из наблюдательной палаты выскочил какой-то дед и побежал прямо к компании парней. Санитары его ловят – а прыти! Он подбежал и спросил: – День какой Богородицы сегодня? – Откуда мы знаем, – проворчал Тоха. – Вы что, книжек не читаете? – возмутился дед. – Отвали уже, дядя! – фыркнул Костя. И тут санитары схватили деда и потащили, дед кусался и брыкался, но был доставлен по адресу. И, должно быть, связан. Из палаты были слышны громкие, надрывные молитвы. – Во неадекват! – выдохнул Толик. – А мне жалко его, – грустно сказал Леви.  Из третьей палаты выглянуло лицо, обрамленное длинными светлыми волосами. Красивый и стройный мужчина с ангельскими чертами лица выполз, чтобы попросить у санитаров какой-то крем. Ворча, крем дали. Он ушел в туалет – намазываться. – А это кто? – спросил Леви. – Он тоже тут не в первый раз, кличка – «мадам». Из-за волос, разумеется. Он – бывший балетмейстер, шизофреник. А еще он гей, сам говорил, – поведал Костя. – Фу! – Леви передернуло. – Он говорил, как трахал мальчиков, которые к нему приходили заниматься, чтобы якобы повысить сплоченность в группе. Его судили, хотели посадить, почти признали невменяемым, но все же оставили приговор в том виде, в котором он был. Посидел в тюрьме, отпустили домой – но у него голоса начались. Отправили вот сюда. Часто не важно, чем ты болеешь, если ты осознанно все делаешь – тюрьма тебе, а не психушка, – вновь поведал Ващенко. «Мадам» вышел из туалета и юркнул в палату, будто призрак. Гройсману стало мерзко от того, что такой человек ест с ним в одной столовой. Гомосексуалистов он ненавидел. Передачек «мадам» никто не носил, но он с успехом выпрашивал у других, пока санитары не выгоняли взашей. Мужчина обладал даром убеждения и мог делать жалостливые глазки, и некоторые поэтому с ним делились. К парням он не подошел, что удивило Костю. У Леви был такой огромный пакет – а «мадам» даже не притронулся. – Эй, мадам! – позвал Костя, отворив дверь палаты. – Подойди сюды. В палате послышалась возня, но все же к ним подошел балетмейстер, державший осанку и очень напыщенный. – Чем могу помочь? – спросил он таким же ангельским голосом, как и его внешность. – Почему ты с нами не дружишь? – спросил Ващенко. – Потому, что вы красивые, мальчики, боюсь влюбиться, – приторно вздохнул балетмейстер. – Я, кстати, не «мадам», а Аркадий Игнатьевич. Так, тебя знаю, тебя знаю… как вас зовут, милый молодой человек? – и указал тонким пальцем на Леви. – Леви Гройсман, – представился тот. – У меня был любовник-еврей, – расплылся в улыбке от воспоминаний Аркадий Игнатьевич. – А ты, красавчик, берегись. Поймает тебя какой-нибудь взрослый мужчина… сколько тебе лет? – Восемнадцать. – Так юн… Так легко надуть… не позволяй взрослым мужчинам играть на твоих чувствах. – Разве я красавчик? – удивился Гройсман. – А как же? Экзотический носик с горбинкой, высокие скулы, стройный, даже хрупкий, красивые руки… прыщики можно вылечить. Мог бы и в моей школе балета заниматься, как раз подходишь по типажу. О! Или натурщиком. Раздеть тебя, усадить на дорогую ткань… м-м-м… – Отвали, придурок, – фыркнул Костя. – Мадам, иди к себе в палату. Ты уже отсидел за свою «школу балета», а до Леви не докапывайся! – Сам же меня позвал, котенок! Огрызаешься еще! Ладно-ладно, мои дорогие! – Загадочно улыбнулся балетмейстер. – А ты, – он показал пальцем на Леви, – будь осторожен. – Постараюсь, – пробубнил Леви. Аркадий Игнатьевич ушел к себе в палату величественным шагом. – Видел его? Ха-ха! – хохотнул Толик. – Настоящий манерный гей. У него были связи, он может рассказать, кто у нас в сфере искусства предпочитает мужчин, даже в политике кое-кого знает. Я тут уже месяц, успел с ним пообщаться. – А я тут уже почти два месяца, – пробасил Антон. – Скоро выписка. – О, круто, держись, осталось чуть-чуть, – поздравил Ващенко. – А вот мы неизвестно насколько здесь. – Обычно сколько в психушке по времени лежат? – поинтересовался Леви у Кости. – Минимум месяц, максимум… наверное, полгода, – вздохнул Костя. Леви стало страшно. У него задрожали руки. – Да не дрейфь ты, – успокаивал его Максим. – Я тут месяц, даже чуть больше, выжил же! Полгода – это редкость. Не ссы, прорвемся! И похлопал Леви по плечу. Тому стало немного легче. Они выпросили у взрослых карты и отправились играть. В дурака сыграли десять раз, в «вытяни душу» – два. Души на этот раз вытянули Костя и Максим. Пора было возвращать карты и идти на обед. Балетмейстер красиво кушал борщ, хотя борщ этот суп только отдаленно напоминал, «лопата» ел все с тремя ломтями хлеба (санитар еще прикрикнул на него, мол, помыл ли он свои говенные руки перед едой, и несколько мужиков заржало), Иван Архипович постоянно сморкался в рукав. Второе тоже не внушало аппетита: ячневая каша с мясной подливкой. Фу, гадость! Леви съел суп, а второе отнес на раздачу. После дневных таблеток – сон-час. Таблетки раздавали быстро, но все равно эта раздача занимала больше часа: конечно, в отделении пятьдесят человек! Леви отправился читать, а Костя, крякнув, упал на кровать и укрылся одеялом. – У тебя серьезно никогда не было подружки? – вдруг нарушил тишину он. – Нет. – Ну, хотя бы кто-то нравился? Леви вспомнил про Фильчагину и Поморцеву. – Да, две девчонки из группы в универе. Аля и Даша. Обе странные немного, особенно Даша. И он рассказал про Дашины причуды. – Результат эксперимента… неслабо! – присвистнул Костя. – А Алю жалко. Бедная девочка… Даже однокурсники не помогли, ибо, видимо, тоже были пьяны… Алкашка – зло. Я вот никогда не бухал. Ну, максимум стаканчик пива или вина. Но водка или коньяк – ни-ни. Кончал с собой всегда трезвым, кроме последнего раза. Но так даже страшнее, ибо понимаешь, что делаешь. Если в петлю лезешь с чистой головой – сразу представляешь, как кряхтеть, хрипеть и обделываться будешь. Поэтому я вены резал и таблетки жрал. Из петли быстро достали, даже покряхтеть не удалось: тетя Марина мимо проходила и своими ключами открыла дверь, вся в плохих предчувствиях. Да, я стреляный воробей. Видел же мои руки? – Видел… Руки Кости были покрыты огромными продольными шрамами, один на другом, словно ветви деревьев или стебли растений, на запястьях тоже были шрамы. Это выглядело ужасно, поэтому парень все забил татуировками. На нем в целом были и геометрические узоры, и самурайские мечи, пацифистский знак, эмблемы рок-групп, драконы и даже морда гиены. Одна рука вообще была закрашена полностью от кисти до плеча. «Это называется “рукав”» – просветил Ващенко. – Когда ты решил покончить с собой в последний раз – из-за чего это было, если не секрет? – осторожно спросил Леви. Они разговаривали вполголоса, ибо вся палата дружно дрыхла. – Меня красноглазый карлик преследовал. Он прятался за тумбочкой у моей кровати и из темноты проклинал меня. Он был рядом постоянно, даже на кладбище, когда я работал. Призраки не прогоняли его: видимо, один из них, или что-то вроде низшего демона или духа. Ну и приказал себя убить. Он был очень убедителен… Любимой его фразой было: «Цирк тебе судья, головешка». Бред, но он постоянно это произносил. Да еще и голосом таким противным… Ну я и нажрался таблеток. Еще и водкой запил, хоть и ненавижу крепкий алкоголь. Ну, я рассказывал. Блевал дальше, чем видел, а потом отключился. Очнулся в реанимации, а потом выслали сюда. – А в первый раз? – Кода умереть хотел? – Да. – Это было как раз после школы. Тетя Марина грозилась выгнать меня на улицу, ведь я не платил за комнату (диагноза тогда еще не было, ну и она не знала), а я не мог найти работу. Ну и вот взял ножик и чикнул по запястьям. Она была в шоке, обнимала меня, просила ее простить. Я ей был как названный сын, ведь она знала мою маму: они вместе работали. Ну и увезли меня в психушку. Потом вернулся – сразу же попытался найти работу, но не вышло. Тетя Марина простила мне отсутствие денег и стала считать инвалидом, да я таким и был: оформили. Жил я сначала на иждивении. Но зато стал платить за комнату с пенсии. На еду не хватало, но сосед дядя Сережа всегда кормил. А я их всех развлекал разговорами о призраках. Потом, спустя год, понял, где хочу работать. – Может быть, тебе было бы лучше работать в мемориальном салоне? – Думал, думал об этом, но не решался: из-за шрамов могут не взять. Хотя хрен знает… После этой ходки сразу же туда пойду: решил. Не знаю, сколько мне в этот раз лежать… Обычно лежу месяца два-три. Хотя… как тогда мне с призраками базарить? Ладно, буду просто на кладбище ходить по выходным. – Хорошая идея. Леви снова погрузился в книгу. В палате было тихо и тепло. Даже как-то по-домашнему. Но парень уже прочувствовал на себе всю прелесть местной дисциплины. Все делаешь в одно время, санитары раздают приказы, что-то нарушишь – свяжут… Нужно быть осторожнее. Не высовываться. И все же стоит спросить у врача о том, какие лекарства он принимает. В пятницу – обход. Осталась пара дней. А еще шумно здесь… все болтают, ходят, играют в карты, матерятся… Так уже хочется домой, в свою кроватку… Так хочется обнять маму… Неизвестно, когда она сможет прийти в следующий раз. Посещения, кстати, были и утром, после завтрака, и днем, после полдника. Утром обычно лишь принимали передачки, но Сара настояла на том, чтобы увидеть сына. Ну и позвали его. Мама очень по нему скучает. Отец, наверное, не меньше. И пусть он вечно занят – все равно добрым словом утешит. – Ты что, правда девственник? Все никак поверить не могу! – нарушил тишину Костя. Леви покраснел. – А какая тебе разница? – Да никакой, просто странно. Ты даже на свидании ни разу не был? – Не был. – А не гей ли ты случаем? – Костя состроил хитрую мину. – Тьфу ты, твою мать! – выругался Леви. – Ненавижу геев! – Почему? Что они тебе сделали? – Просто это как-то не по природе, они в задницы трахаются! – Леви передернуло. – Это ж, наверное, так больно и мерзко… не знаю, что они там друг с другом делают… фу… – Ну так спроси у мадам, он все тебе расскажет. – Еще чего! – Ладно, отстану. Леви принялся читать. После полдника парни опять собрались и попросили у взрослых карты. Взрослые сами только сели играть и поэтому послали их. Они сели на скамейки и снова стали наблюдать. Они заметили, как парень с зелеными волосами стоит у окна и смотрит на заснеженные елки. – Может, позовем познакомиться? – предложил Костя. Они подошли к парню и пригласили в свой круг. – Ренат, – представился он. – Биполярное и депрессия. Мне восемнадцать. Все по очереди представились. – Тут все так мерзко… – поморщился Ренат. – Я впервые здесь. Санитары очень страшные. Я таблетки не хотел пить – так они меня связали и засунули в рот. Изверги. Я сам с биофака, учусь там же, где и вы – Тимьянский гос. университет. У нас один университет в области, поэтому и так все ясно. – Ты панк? – прогудел Тоха. – Типа того, – грустно сказал Ренат. – Но такой… скорее позер. Настоящие панки меня не принимают в свою компанию. Один раз чуть не избили. Вот и хожу по улицам один в драных штанах и с ирокезом. – Передачка есть? – спросил Толик. – Есть, родители вчера принесли. Любимое печенье с малиновой начинкой. А здесь есть гопники? – Может быть и есть, но санитары любого уймут, – авторитетно заявил Ващенко. Он рассказал Ренату про «говенную лопату» и «мадам». Новичок повеселел и даже посмеялся. – Тут еще есть одна одиозная личность, – продолжил Костя. – Это дед в первой палате. Его «крестным отцом» прозвали из-за того, что лежачий и накрыт клетчатым одеялом. Он уже давно тут, ходить так и не может. Отдали его сюда умирать, нет чтоб в дом престарелых… Василий Федорович Поспелов звать. Он и байки, и анекдоты травить умеет; пока не приехал Леви, я с ним базарил. Но на других дедов он орет… такого отборного мата я еще не слышал… Леви помнил этого деда, который визгливым голосом наставлял других старичков. Здорово достал. – Покажи новенькому свой талант, – предложил Леви Костя. Леви зашел к себе в палату, взял Солженицына и подержал навесу. Глаза Рената расширились, рот открылся. – Ни фига себе! – выдал он. – Это даже не фокус? – Нет, у меня это уже два года, – признался Гройсман. Он рассказал Ренату про инопланетянина. – Ты такой необычный! – восхитился Ренат. – Тебя по ящику надо показывать! – Нет уж спасибо, благодарю покорно, – проворчал Леви. Так они проговорили до ужина, потом насладились передачами, пообщались с близкими по телефону (Леви заказал маме принести альбом и карандаши), постирали носки и трусы, помыли свои задницы, поиграли в карты до отбоя (взрослые с трудом повелись на жалостливый взгляд Максима) и легли спать.