Леви хочет жить

«Мадам» всегда очень долго мылся в душе. Помывочный день у свободных палат был в субботу, и все как один готовили полотенца, шампуни и мыла. Мочалки были казенные, их пропитывали хлоркой, обеззараживали и раздавали пациентам. Так вот, «мадам» сидел в душе минут пятнадцать, на него орали санитары, а ему хоть в лоб, хоть по лбу. Леви старался не смотреть на обнаженных мужчин: ему было очень неловко. Но тело Аркадия Игнатьевича было безупречным, он был словно фарфоровая статуя. Балетмейстер все-таки. Он гордо прошествовал по ванной комнате голышом с замотанными полотенцем волосами, получил новую больничную одежду и наконец степенно удалился. Леви не мог оторвать от него взгляда, потом же, когда балетмейстер ушел, с силой двинул себе по щеке: он – не педик! – Еще раз дашь себе по мордасам – в первую палату пойдешь на вязки! – сказал санитар, который наблюдал за мытьем пациентов. Леви испугался и сжал руки в замок. – Но я же себе дал, а не кому-то! – возмутился он. – А мне насрать! – фыркнул санитар. – Пойдешь на вязки. Ты тут кровати поднимаешь? Мне говорили прошлые смены. – Да, это я! Свяжете – подниму кровать и обрушу на вашу голову! – выплюнул Леви. – Посмотрим-посмотрим. Ты у нас на карандашике. Одно нарушение правил – и на вязки без разговоров. Тон санитара был спокойным и даже дружелюбным, но все равно не внушал ничего хорошего. Леви заплакал. Подошла его очередь мыться, он в слезах отправился тереть себя мочалкой. Выходя из ванной, он споткнулся и скользнул ногой по мокрому полу, а затем чуть не упал на шпагат, еле удержавшись. И как только он помылся и обсох – его позвали в столовую. – Там целая «шобла»! Молодежь! – сообщил ему более добрый санитар, который во вторник принимал Сару. – Твои однокурсники? – Да-да, наверное, они! Леви с восторгом полетел в столовую. Там за столом уже расселись ребята. Среди них были Никита, Даша, Мирослава и еще некоторые ребята, которых Леви даже не знал. И была грустная Аля, замотанная в платочек. – Привет! – поздоровался за всех Никита. – Мы тебе жратвы принесли! И тут же выложил на стол гигантскую передачку. Все ребята, кроме Али, улыбались. – Спасибо, ребят! – Леви чуть не расплакался. – Вы – настоящие друзья! – Каково это – лежать в дурдоме? – слегка нахально спросил какой-то парень. Мирослава дернула его за рукав. – Еда – херня, связывают за малейшую провинность, на улицу не выпускают, злые все как собаки, вонь мочой, туалеты без дверей, старики обделываются, кто-то орет, кто-то молится, кто-то поет… – А молодежь есть? – Есть, нас тут почти десять человек, две компании. Компаниями не дружим. Мои друзья – это Толик, Антон, Макс, Костя и Ренат. Костя самый клевый, он с призраками базарить умеет. – Вау! – протянула Даша. – Он на кладбище сторожем работает! – Жуть… – выдохнула Мирослава. – А таблетки тебе дают? – Дают, но не знаю какие. – Не говорят? – удивилась девушка. – Да я все не могу решиться у врача спросить, – проворчал Леви. – Сначала давали шесть таблеток, теперь – четыре. Вот и пойми их. – Как ты так вообще на препода набросился? Какой Ельцин? Кто за окном висел? – сказал все тот же парень-скептик. Леви пришлось рассказать про инопланетянина. Про способности он умолчал. – Офигеть! – удивился скептик. – Ну препод, конечно, скотина, мы почти все получили тройки, написали жалобу на него от всей группы. Чтобы Даша и Аля получили тройки! Уму непостижимо! – А ты, Аля? Как у тебя дела? – с надеждой в голосе спросил Гройсман. – Я теперь православная, хожу в церковь, курить бросила, – тихим голосом проговорила Алевтина. – Бог мне помогает. Учиться учусь, пятерки получаю, но как-то тоскливо все равно. Даша вот только веселит, про ураганы рассказывает. Даша улыбнулась, заправила одну косичку за ухо и обняла подругу. – Ты прости меня, что занудой назвала, – извинилась Аля. – Откуда я могла знать, что со мной сделают… – Я очень тебе сочувствую и не обижаюсь, – примирительно ответил Леви. – Скоро Новый год, кстати. Как праздновать будете? Однокурсники поделились своими планами на праздничные дни. – А я Новый год в психушке проведу, – вздохнул Леви. – Навестим! – улыбнулся Никита. – И подарков приволочем! У ребят закончилось время, Леви всех обнял, хотя раньше никогда не обнимался, забрал огромный пакет со сладостями и передал санитару, потом вернулся в отделение. Днем должна была прийти Сара с альбомом и карандашами. Во второй палате уже во всю шла игра в «дурака». Они уже поменяли белье на кроватях, осталась только кровать Леви, но он решил сначала поиграть в карты. – Сейчас доиграем партию – и присоединяйся! – позвал Костя. – Где был? – Однокурсники приходили, много еды принесли. – Круто! – протянул Макс. – А я второй раз уже «дурак!» – Сейчас третий будешь! – хихикнул Толик. Козырная червовая дама бьет крестового туза – и Максим в дураках третий раз. Толик дает ему заслуженный щелбан. Леви присоединяется к игре. Так они играли до обеда, а после обеда (ужасное рыбное суфле с пшенкой, которое почти никто не съел) разошлись по палатам. Гройсман погрузился в книгу, Костя от безделья ковырял в ухе и рассматривал то, что наковырял. – Дал бы мне почитать, – бросил он. – На вот, почитай «В круге первом», а я «Архипелаг ГУЛАГ» читаю. Костя взял книгу. – А почему его запрещали? – с интересом спросил он. – Потому, что про репрессии. Репрессировали ни за что ни про что, за анекдоты. Сталина надо было чтить как бога. А кто не хотел жить по его фантазиям о прекрасной жизни в коммунизме – тех в лагеря на тяжелую работу, скудную еду, холод и лишения. У меня дедушка репрессирован был как «вредная интеллигенция», спорил с коммунистами в университете, хотел читать современных зарубежных философов, а не наши бестолковые новоделы как под копирку. У меня вся семья университетская. Папа мне рассказывал. – Ясно, – пробормотал Костя. – Хорошо, почитаю. И оба погрузились в чтение под мерное сопение соседей. Сон-час прошел, и после полдника пришла Сара с альбомом и карандашами. – Мася, на улице так холодно! – Она обняла сына, обдав его легким флером мороза. – Новый год не за горами. Но мы с папой елку ставить не будем: ты в больнице, какой уж тут праздник? – Ну что ты, мам! – начал возражать Леви. – Елка в Новый год всегда нужна. Ставьте, а мы тут отпразднуем. Организуем что-нибудь. – Ничего вы тут организовывать не будете, – вмешался санитар, который, как положено, подслушивал беседу. – Кто будет не в меру веселиться – на вязки. – Но ведь Новый год! – возмутилась Сара. – Вы что, совсем звери?! – Это больница, у нас строгие порядки. Женщина расстроилась, но вручила сыну его художественный скарб. Она взяла несколько полупустых альбомов, чтобы было где разбежаться. Мама решила перевезти Грету в квартиру, ибо сильно скучала по собаке и не могла быть далеко от любимой питомицы. Сына нет – так хотя бы собака. Ей бегать надо, а в квартире тесно, но все же Сара была непреклонна. Иосиф отговаривал, но ей было все до лампочки. Теперь в коридоре и ванной постоянно были сырые следы грязных лап. Сара, конечно, мыла собаку и затирала за ней, выгуливала, ждала сына. Она рассказала ему эту новость. – Ура, Грета дома! – заулыбался Леви. Он тоже скучал по собаке. – А с котом они подружились? – Пока рычат друг на друга, но потом подружатся, – обнадежила Сара. Сегодня она была одета в темно-зеленое твидовое платье и темно-серый в разноцветную крапинку кашемировый шарф. Леви попрощался с матерью и забрал свои альбомы с карандашами: как раз в это время полагалось рисовать. Он созвал всех своих новых друзей, чтобы похвалиться своими рисунками. Парни были в восхищении. – Блин, ты так круто рисуешь! – присвистнул Толик. – Я так не умею. – Я художественную школу кончал, – гордо напомнил ему Леви. – А меня нарисуешь? – попросил Тоха. – Меня послезавтра выписывают, надо хоть сохранить что-то из больницы. – Всех нарисую. Сядь на скамейку и смотри в окно. Тоха послушно сел на скамейку и повернул голову в профиль. Леви быстро набросал увиденное, потом все более ровными чертами, слегка раскрасил и добавил теней, объема – и Антон вышел как живой. Он взял рисунок в руки. – Ядрен батон! – вырвалось у него. – Это ж я! Подари! – Подарю, – пообещал Леви. – Будешь выписываться – подойдешь ко мне, я отдам. Пока что я оставлю рисунок в альбоме. – Эх, а ты Новый год будешь дома встречать! – с завистью сказал Максим Тохе. – А мы все – в дурдоме! – Я слышал, что нам не разрешат праздновать, – осторожно сказал Гройсман. – В смысле? – возмутился Костя. – Они что, совсем обалдели? – Да и где тут праздновать… Елки нет, Деда Мороза со Снегурочкой – тоже, на улицу не выпустят, из игр – только надоевшие карты… Вот же мрази, убить их мало, – цедил Леви. – Раньше здесь радио включали, – между прочим заметил Ващенко. – Как заведующий сменился – порядки стали как в тюрьме. – А вы знаете, какие таблетки вам дают? – спросил у всех Леви. – Антидепрессанты какие-то, я с них все время спать хочу, – пожаловался Толик. – А! Сертралин. И еще какой-то кветиапин. – Галоперидол, – проворчал Костя. – Сраный, мать его. У меня от него руки трясутся. – Рисперидон, – почесал репу Максим. – И кветиапин, чтоб я спал нормально. – Я не знаю, что мне дают, – пожаловался Ренат, который подсел к парням, не отоспавшись, взлохмаченный и сонный. – И я не знаю, – вздохнул Леви. – Мне дают литий, – поделился Антон. – О! Какие рисунки! – восторженно вскрикнул Ренат. – Это ты нарисовал? – Ага, – улыбнулся Леви. Ренат бросился рассматривать альбомы. Мимо прошел «мадам» и тоже свесил любопытную голову в обрамлении прекрасных светлых волос. – Вы – талант! – провозгласил он, все тут же обернулись. – Мой любовник-еврей тоже рисовал, но у вас это получается гораздо лучше! Нарисуете меня прямо сейчас? Леви изобразил балетмейстера в полный рост в окружении мужских профилей с лентами на шеях. – Charmant!* – воскликнул заказчик. – А у вас еще и видение творческое есть! Этим может похвастаться далеко не каждый художник! Леви был польщен, но не забывал, что от «мадам» можно было всего ожидать. Балетмейстер отвел Леви в сторонку и горячо шепнул ему на ухо: – Я должен наградить тебя за твою работу. Заходи ко мне в палату после отбоя. – И что мы там будем делать? – с отвращением спросил Леви. – Узнаешь, – хитро улыбнулся Аркадий Игнатьевич. Время рисования закончилось, начался ужин. Подавали какую-то баланду, которую Леви слегка поел, ибо не есть совсем значило пойти в первую палату или лишиться передачки. Наконец настало любимое время всех пациентов – поедание передач. Всем раздали еду, Леви был щедр как миллионер в ресторане в день рождения, отдал «мадам», которому сегодня не везло, три глазированных сырка и булочку, за что тот послал ему воздушный поцелуй. Сам парень съел две булочки с сыром и колбасой, выпил соку, умял пачку печенья и залил это питьевым йогуртом. Потом как всегда стирка, помывка, развешивание трусов на батареях… Леви решил погулять с Костей по коридору. – Тебе чего там мадам шепнул на ухо? – широко улыбаясь, готовясь заржать, спросил Ващенко. – Ничего особенного. – Правда? А почему ты так покраснел? Смех вырвался из нутра Кости. – Да он меня к себе в палату позвал, наверное домогаться будет. – А ты не ходи, пошли его в жопу, – предложил Костя. – Так и сделаю, – решительно сказал Леви. Они поймали балетмейстера, когда тот выходил из палаты в туалет. – Леви, давай, – подтолкнул Костя. – Что «давай»? – хитренько улыбнулся Аркадий Игнатьевич. – Н-ничего, – заикаясь, пробормотал Леви и покраснел. Балетмейстер махнул гривой и отправился по своим делам, слегка удивленный. Костя прижал Леви к стенке. – Ну ты чего, а? Сказал бы ему: «мадам, иди в жопу!» Это так трудно? – Я не могу, я… слишком в-вежлив, – опустив глаза в пол, пролепетал Леви. – Эх, ты! Они читали до отбоя. Когда вырубили свет, дилемма заняла сердце Леви: с одной стороны, он – не педик и никогда не будет трогать мужчин там, а с другой все же так любопытно… Дождавшись, когда все уснут, парень, колебавшись минут десять, прошмыгнул за дверь, убедился, что санитаров нет, и скользнул в третью палату. Мадам сидел ногу на ногу и ждал его. В темноте, рассеянной светом из коридора, Леви разглядел обаятельную улыбку мужчины. Тот поманил парня к себе на кровать и посадил на себя верхом. Леви было так страшно, как, наверное, при встрече с гопниками не было. Балетмейстер притянул Леви к себе и поцеловал в губы. Тонкие пальцы скользили по скулам, затылку, большой палец поглаживал нижнюю губу парня, скользил по шее. Обнимали за плечи, прослеживали каждый позвонок… Леви чувствовал, что что-то разрывается на мельчайшие части у него внутри, что что-то пушистое заполняет пространство, словно кролики – клетку, словно волны лижут ноги, словно пушистая материя начинает урчать и извиваться… Леви прервал поцелуй и шмыгнул из палаты, чуть не навернувшись, запнулся о порог и все же упал на коленки, но никто, похоже, ничего не услышал. Он закрыл дверь третьей палаты, решив не смотреть на мадам. Он сейчас, наверное, смеется над парнем. С другой стороны, до чего бы это могло дойти, если бы Леви не убежал? Через день Тоху выписали. Всем, как говорится, селом провожали. Леви отдал рисунок довольному парню, тот обнялся со всеми и ушел в никуда, к родителям и друзьям, к девчонке Юльке. Забудет ли он своих больничных друзей?.. Теперь их пятеро. В этот день выписали еще одного парня из второй компании. Он радовался до слез и стремглав побежал к выходу, хотя санитары прикрикнули на него, чтобы не бегал. «Видно первогодку, – рассудил Костя. – Мне вот вообще похер, в дурке я или в комнатушке в коммуналке». Он рассказал об этом Леви, когда они в очередной раз прогуливались по коридору. Гулял еще Иван Архипович, и парни попросили его не петь, тот безумно удивился и даже обиделся, но исполнил просьбу. – Это ужасно, что ты разницы не видишь, – сочувственно произнес Гройсман. – Да, жизнь меня потрепала, – с какой-то подспудной значительностью сказал Ващенко. – Ни жены, ни детей, только грязная комнатушка и психушка, а еще тетя Марина и сосед дядя Сережа. – А ты хочешь жениться и завести ребенка? – Я бы хотел… и хотел бы сына, обучать его всему, учить его стрелять, рыбачить, играть с ним, кормить его и даже менять памперсы, когда мелким будет… а ты? – Мне еще восемнадцать, пока не решил, – ответил Леви. – Да, ты еще молодой, это мне уже под тридцать… двадцать восемь мне, я говорил? – Не говорил. Я думал, тебе двадцать пять. – Ну вот, теперь знаешь. Я для двадцати пяти слишком старым выгляжу. Общение с призраками вообще силы высасывает, они могут питаться медиумом. Леви содрогнулся. Его силком на кладбище не затащишь, да и вообще тема жуткая, а все умершие родственники в Одессе остались. – А как призраки понимают, что умерли? – Очень просто: просто видят, что стали полупрозрачными и висят над могилой со своим именем. Многие мне описывают чтение своего имени на могильном камне как полный шок. Я что, умер? Или умерла? Как так случилось? Был-был, жил-жил – а тут… И они радуются, что не конец, что не тьма бесконечная и не ад. Все грешники на этой земле, праведников нет. И все мы попадем в ад, – думал я. Но призраки остаются на земле. Можно сказать, это альтернативная жизнь. И не то чтобы она слишком неприятна. Призраки и друг с другом базарят, им интересно узнать подробности жизни соседа, с которым они будут рядом вечность. А говорить можно вечность, о чем угодно. – То есть призраки не исчезают? – Если им невмоготу уже проживать свою боль и жаловаться каждый день – они просят бога растворить их. Так вот, был у меня знакомый призрак, звали Анна Семеновна, хорошая добрая бабушка, но однажды она просто исчезла. Устала, говорят ее соседи по могилам. И не жизнь, и не смерть. Да, иногда это нелегко. Я кстати даже отвыкать начинал от общения с живыми, скучно и пресно даже было. Сидел за столом один, даже дядя Сережа был плохим собеседником. Он знал, что я по кладбищам шатаюсь, но воспринимал это скорее как причуду, он не боялся меня. Тетя Марина не знала. Выгнала бы – и дело труба. А дядя Сережа ей не рассказывал: я попросил. Сели на лавку. За окном шел пушистый снег, а Новый год будет через пять дней. К ним подсели Толик и Максим. – О чем разговариваете? – спросил Толик. – О призраках, – протянул Костя. – Рассказал вот о том, как они понимают, что умерли. – И как? Пришлось пересказать все то, что Костя говорил Леви. – Офигеть! – выпалил Максим. – И это все не враки? – Честное пионерское, – важно и пафосно сказал Ващенко и приложил руку козырьком к виску. Умора! Все рассмеялись. Пошли на обед. Суп был из одной капусты и редко попадавшейся картошки, но зато котлета с пюре – хотя бы человеческая еда. Леви все время косился на мадам, который сидел поодаль, у окна, и царственно поедал обед. Они не разговаривали второй день. Что это вообще было ночью? Что за хрень, прости господи? Почему он, Леви, ненавидящий педиков, разрешил себя поцеловать, да к тому же ему… понравилось?! Обсудить это было не с кем, но волновало очень сильно. На сон-часе Леви немного почитал, а потом волнение совсем заело, и он скользнул в третью палату. Аркадий Игнатьевич читал «Портрет Дориана Грея», но тут же поднял глаза. – Чего тебе? – мягко спросил мужчина. – Зачем вы меня поцеловали? – Это моя благодарность, не более того. – Но я же не педик! Почему мне… понравилось? Мне не с кем это обсудить. – Садись ко мне. Леви сел на кровать к мадам, тот слегка приобнял парня и сказал: – Ориентация – вещь зыбкая. Изначально каждый человек бисексуален. Этого не надо стесняться. Я прямо заявляю об этом всем своим видом, я отсидел за это, а ты лучше скрывайся как можно тщательней. Ты красивый юноша, на таких падки старые геи. Лучше бы до сорока пяти, как считаешь? – Я не собираюсь любить мужчину! – вспылил Леви. – Пути Господни неисповедимы, – мечтательно протянул балетмейстер. – Ты отдал мне свой первый поцелуй, я прав? Леви покраснел, как свекла. – Д-да, – заикаясь, сказал он. – Хорошо, что это был я. Я в психушке, я не могу пользоваться тобой. Ты защищен от моих поползновений к своему телу. Но от внутренней бури – не защищен. Так всегда при первом контакте мужчины с представителем своего пола. Ты кажешься себе настолько уязвимым, что тебя можно разбить, как китайскую вазу. И есть мужчины, которые любят разбивать китайские вазы. Не напорись на такого, умоляю, думай головой. – Спасибо, Аркадий Игнатьевич. – Спасибо, что не мадам, – улыбнулся балетмейстер. – Меня здесь так прозвали, кличка, как в тюрьме. А в тюрьме называли заднеприводным. И издевались. – Почему издевались? – Тюрьма – такое место, где геев насилуют черенками от лопаты, пускают по кругу, заставляют сосать грязные, вонючие пенисы. Избивают, отнимают еду. Мадам вздохнул. – Я вас не осуждаю. – Спасибо, милый юноша, – расплылся в улыбке мужчина. – Ты проведешь Новый год здесь? – Да. – Я тоже. Я живу один, дома меня ждет только собачка. – А я с родителями. Мама добрая, отец строгий. У меня есть велосипед, но я предпочитаю закрыться в своей комнате и рисовать, чтоб меня никто не трогал. – А подними мою книгу. Леви подчинился и поднял «Портрет Дориана Грея» на воздух, повертел книгой и отправил на тумбочку. – Прелестно, délicieux!** Почему ты до сих пор не знаменитость?  – Не люблю общаться с людьми и боюсь камер. В больнице я очень изменился. Тут поневоле общаешься, – ребята говорили. – А я тут не завел ни одного друга, кроме тебя, – посетовал балетмейстер. – Я тут уже месяц с небольшим – а так и не довелось пообщаться с кем-то достойным, интеллигентным… Из университетской семьи? – Мама филолог, папа историк. – О, моя тема! – улыбнулся мадам. – А ты кто по профессии? – На мехмат поступил, математику обожаю. Ну, и философию. – Эх, жаль не учишься, а в дурдоме пропадаешь… Я тоже во время обучения в школе искусств любил философию. Больше всего – Шопенгауэра. Ну, еще Платона и блаженного Августина. И Майстера Экхарта. А еще мне нравится психоанализ. Фройд, Юнг, сейчас какой-то Жак Лакан появился… Железный занавес подняли – и слава богу. Я ходил к психоаналитику перед тюрьмой. Звали его… так, сейчас… Илья Валентинович Решетников. Очень рекомендую. Дороговато, но в целом… он профессионал. Еще и красавчик, я чуть не влюбился, поэтому закончил наши встречи. И ты смотри не влюбись. Он женат и у него есть сын. – Да я вроде и не собирался, – фыркнул Леви. – Берегись, Леви Гройсман, – погрозил балетмейстер тонким пальцем. – Эх, а ведь сессия уже кончается, все уже всё сдали… – посетовал парень. – А я – здесь, со всеми вами. – Зато знакомства новые, расширение круга общения. Мы разве плохи? Твои друзья очень позитивные ребята. А еще у тебя есть я. Ты мне понравился, так что приходи ночью еще как-нибудь: я тебя не только поцелую. Придешь сегодня? Мне ждать? Леви передернуло от отвращения. И вместе с тем поднялась волна какого-то необъяснимого, гадкого любопытства, смешанного со стыдом. – Н-не знаю, – промямлил Леви. – Надо знать. И снова поцеловал Гройсмана в губы. Санитаров в коридоре не было, а дверь, пусть и со стеклянным окном, была заперта. Соседи балетмейстера спали. Мадам засунул руку под больничную рубашку Леви и стал поглаживать соски, поцелуи перешли на шею. Леви пронзало что-то необъяснимое, с чем он никогда не сталкивался раньше, это было что-то, похожее на прорывающуюся плотину и несущуюся с высоты вниз ледяную воду, которую эта плотина и держала. Леви шумно дышал, приобняв балетмейстера за плечи. Балетмейстер снова стал целовать парня в губы, поглаживая шею. Наконец, Леви перестало хватать дыхания, и он прервал поцелуй. – Дыхания не хватает? Ничего, придет с опытом. Ох я бы тебя трахнул, звездочка… Знаешь, как это приятно? – Но ведь… в задницу! Это больно! – В первый раз – да, а потом приятно. – Фу, какой вы противный! Леви соскользнул с кровати Аркадия Игнатьевича и поспешил к себе. Лег на кровать и заметил… бугорок между ног. У него что… встало?! Он иногда мастурбировал дома, но редко: особой фантазии для этого не было. Он подумывал представлять Алю, но то, что с ней сделали, отвратило от такого образа для дрочки. Слишком светлая. Сейчас еще и православная. А Даша? Слишком странная, даже немного дурочка. Но теперь-то он знал, какой образ ему подойдет… о, черт! Фу-фу-фу! Мадам умеет влюблять в себя людей, но его, Леви, не дождется! Он – гетеросексуальный мужчина, обычный мужчина… и все же как струилось серебро по венам… как волшебно было прикасаться к другому мужчине… что за проклятье на него наслали? После сон-часа можно было рисовать. Леви подошел к медбратьям и попросил альбом (санитарам хранить личные вещи пациентов не доверяли), но его послали на хер. – Но это мой альбом, я имею право порисовать! – возмущался парень. – Ты имеешь право пойти отсюда, иначе угодишь на вязки, – ласковым голосом сказал медбрат. Значит эта смена не выдает. – Мрази, козлы вонючие, убить бы вас, сволочи! – крикнул Леви уходя. И тут же почувствовал движение за спиной. Его схватили за руки и потащили в наблюдательную палату. Он орал, лягался, но его все же привязали. На это вышли посмотреть все пациенты: вдруг он снова кровать поднимет? Санитары прогнали любопытных зевак, а у Леви была истерика. – За что?! – вопил Гройсман. – За хамство, – улыбнулся санитар. Предметы начали летать в воздухе, санитар ловил чайник, но чайник настойчиво поднимался все выше – и наконец обрушился санитару на голову. Тот упал и не поднимался, по кафелю потекла кровь. Другие санитары подняли шум, вызвали местную неотложку и отвезли санитара в реанимацию с пробитым черепом. К Леви подошел главный на сегодня медбрат. – За такое ты получишь сполна. На ночь связан, а теперь – от меня. И со всей дури разбил Леви лицо. Парень охнул от боли и подумал, что ему сломали нос – настолько было больно. – Негодяи! Чтоб вас бесы в Аду живьем жрали! – орал парень. – Мы уже пуганные, – фыркнул медбрат. – Чем нас только не пугали: бесами, чертями, инопланетянами, да самим Дьяволом. Полежишь, успокоишься… из палаты неделю не выпущу, а то и две, и другим сменам передам. – Сука вонючая! – рычал Леви, но медбрат уже ушел на сестринский пункт.*** Ему поставили какой-то укол. Перед отбоем руки уже ныли так, что хотелось выть. Что же будет ночью? Леви было страшно. Он один, без друзей, которых завел себе тут… Они – там, на свободе, а он – в заточении. Тогда Леви стал представлять, что он – военнопленный, что нацисты схватили его и пытают, а он ничего не рассказывает. Так можно было скрасить весь стыд и позор, на пике которого пребывал парень. Как это… унизительно… мерзко… антигуманно… какое же страдание они приносят пациентам! От этого просто будет не отмыться, дома вязки будут сниться ему в кошмарах… И передачку не поешь… Санитар отлучился на пять минут – и в палату тут же вбежал Костя. – Трындец… ты как, старик? – Хочу перерезать им глотки, – хищно процедил Леви. – Оставили на ночь? – Да. – Все же попробуй уснуть, без сна такая ночь еще более мучительная. Леви заплакал от страха. – Ващенко! А ну пшел отсюда! – зычно гаркнул вернувшийся санитар. – Прости, мне надо бежать. Очень сочувствую, мы все тебя ждем, – скороговоркой сказал Костя и убежал. Отключили свет. Леви приготовился к мучительной ночи. Если бы парень видел часы – было уже час ночи. Руки болели, их словно сдавливал удав. Если бы парень видел часы – было уже два часа. Леви пытался шевелить руками – но от этого становилось только больнее. Наконец он увидел инопланетянина посреди палаты, он был огромным и злым. Парень зажмурился, но ощущение присутствия не проходило. Он умолял существо уйти, но оно пробыло с ним целый час, а потом пропало. Если бы парень видел часы – было уже три часа. Хотелось отрезать себе руки. Парень заплакал. Санитар в углу дремал, а дверь в наблюдательную палату на ночь запирали. Если в туалет – то горшок посреди палаты – и живи как хочешь. – Развяжите меня, пожалуйста! – пропищал Леви. Санитар дернулся. – Пошел на хер! – плюнул он. – Я писать хочу! – умоляюще произнес Леви. Санитар подсунул ему утку под задницу. Леви еще никогда не ходил в утку и никак не мог сосредоточиться. Санитар стоял прямо перед ним и ждал. Потом отобрал утку. – Вранье, чтобы развязали, ага? Ты не первый, голуба. Как сказал медбрат – так и будет. Еще раз потревожишь меня – получишь. Леви плакал все громче. – Не мешай другим спать, ты тут не один! А ну заткнись! – рявкнул санитар. На часах – четыре. Леви хочется отрезать руки по локоть. Они затекли так, что не чувствовались. О сне, конечно, и думать нечего. А спать так хочется… Леви пытался найти удобную позу, чтобы заснуть, но никак: и руки, и ноги, будучи связанными крепко, держали его на спине, а заснуть он мог только на животе и на боку. Так он промучился до пяти, врубили свет. Санитар принялся мыть палату, завоняло хлоркой. Леви чихнул – и тут же пожалел об этом: руки были словно сломанными, дернулись и будто оторвались. Он обнаружил, что давно уже покрылся сыпью: оказалось, что у Леви сильная аллергия на хлорку. Теперь он стал чихать. Терпел до восьми часов, но потом все же подозвал санитара. – У меня сыпь от хлорки! – пожаловался парень. – А я что сделаю? Терпи. Сегодня будут врачи – спросишь. Завтраком Леви кормили тоже связанного, запихивали в рот ложки каши. Леви был таким уставшим и голодным, что съел всю порцию. Он хвалил себя за то, что пережил эту ночь. Инопланетянин насылал ему голоса, они были такими громкими, что парень едва выдержал час с двух до трех. Потом ему мерещились глаза на стенах. Это было так жутко, что парень просто хотел, чтобы его убили – лишь бы не видеть этого. В одиннадцать часов начался обход. Врач подошел к Леви и покачал головой. – А все так хорошо было… как такой необычный парень заслужил свою участь? – Я ругался из-за того, что порисовать не дают, меня схватили и оставили на всю ночь, я мучился болью, инопланетянин насылал голоса, а еще я видел глаза на стенах. А еще у меня аллергия. – Это психоз от стресса. Веди себя нормально – и все будет хорошо. Аллергию вылечим. – Я ваши лекарства от башки пить не буду, они мне не помогают! – выплюнул парень. – Тогда останешься в этой палате на месяц. Месяц!!! Леви передернуло. – Развяжите меня, пожалуйста!! – взмолился он. – Я связан с восьми вечера вчерашнего дня! – Владислав Иванович, развяжите парня, – попросил у санитара психиатр. Санитар, один из самых дюжих, наконец-то освободил руки парня. А потом и ноги. Леви тут же принялся их растирать. – Не растирай, пройдут сами, – порекомендовал врач. Леви опять забился в истерике, ему вкололи укол, и он заснул на час-два, потом проснулся в сносном состоянии. Этот сменившийся санитар был добрым, он разрешил всем новым друзьям Леви прийти к нему в качестве группы поддержки. В палату зашли: Костя, Макс, Толик и Ренат. Они сели вокруг кровати парня. – Ну, как ты? – спросил Ренат. – Руки болят, оставили на всю ночь… – Мы знаем, – сказал Толик. – Костя нам рассказал. За такую глупость – и вязать на ночь! Жесть! Ну и смена вчера была! А он пойдет на обед? – спросил он у санитара. – Пойдет, конечно, – ответил санитар. Леви повеселел. В карты в этой палате играть было нельзя, но все же они проболтали с ребятами до обеда, а в сон-час Леви удалось поспать еще. Руки ныли, но он уже не обращал на это внимания. Главное – что не связан. Любое выражение недовольства каралось вот так… это настолько антигуманно, это карательная психиатрия! Леви был возмущен до глубины души. После сон-часа к Леви заглянул Аркадий Игнатьевич. Он взял парня за руку и осмотрел синяки. – Бедняжка моя, – сокрушенно сказал балетмейстер. – Мне сказали, что оставят тут на неделю, а то и больше! – Леви опять заплакал. Мадам незаметно стал утирать ему слезы. – Не место такой хрупкой и интеллигентной личности в психушке, – качал он головой. – Ну и что, что на преподавателя набросился, он сам был виноват. А этим слова не скажи – сразу свяжут. Ох, несчастье… Ладно, главное, что ты пережил это. Знаешь, что меня обычно успокаивает? Что я пережил все самое худшее в своей жизни и дальше будет гораздо лучше. И что раз это пережил – переживешь и худшее. – Спасибо, Аркадий Игнатьевич. Балетмейстер наклонился пониже и шепнул на ухо: – Вот выпустят – я тебя поласкаю ночью. Все твои проблемы улетучатся в один миг! – Резунков! – Да? Балетмейстер поднял голову. – Кыш из палаты, насиделся! Аркадий Игнатьевич улыбнулся Леви и ушел. Тому стало чуть легче. Он принял совет балетмейстера насчет преодоления всего самого худшего и успокоился. А вечером его пустили на передачку, что было огромнейшим счастьем. *Очаровательно (фр.) **Восхитительно (фр.) ***Слово медбрат существует, а вот медбратский пункт – нет, так что выбрала такую формулировку. Не была в мужской дурке, не знаю, фантазия.