Леви хочет жить

Руки ныли и на второй день. Из палаты выпускали только в столовую и туалет, в основном Леви сидел на кровати и рассматривал старичков или плевал в потолок потому, что ни карт, ни Солженицына у него не было. А ведь он так и забыл спросить о таблетках! Теперь ему давали галоперидол и диазепам, но Леви этого не знал. Врач казался ему безразличным, даже напрягающим. Привезли новых мужиков. Тот, что «с Маркизой» уже был выпущен в коридор, приехали еще двое пьяниц. Странно, что их не в вытрезвитель, а сюда отправляют. И если один просто спал, ужасно храпя, то второй кидался на санитаров с матом и был вскорости привязан. Сначала он орал, что Сталина на них нет, а потом заснул. Деды в основном сидели на лавке, обсуждали цены на колбасу и падение курса рубля. Тот, что кресты рисовал, все так же их рисовал и подвывал молитвы. Леви думал, что он чокнется. Он и так больше недели пробыл после поступления – теперь еще неделя… И за что? За то, что он поругался с медбратом из-за того, что медбрат рисовать не дал? Да он даже ничего такого не сказал! Звери. «Бедная мама, она не знает, что со мной происходит…» Леви плакал сутками, если санитар был не добрым и не пускал ребят. Навещать его было нельзя даже матери. Она, наверное, вся извелась… Но по телефону говорить было можно, правда, Леви не отзывался на свое имя от дежурного (обычно звонки принимали сами пациенты), но на третий день пребывания в первой палате не выдержал и стал жаловаться маме. – Мама, они связали меня на всю ночь и били по лицу! – рыдал Леви. – Господи, сыночек! – рыдала Сара. – Мы должны вытащить тебя из этого ада! – Но врач сказал, что мне лечиться надо! И тут вмешался голос санитара, подслушивающего разговор: – Никто его не бил. Связали – да, но только потому, что набросился на медбрата, да и то не на всю ночь. – Вранье! Мам, это ложь!!! – заорал Леви – и тут же телефон был отобран медбратом. На следующее утро Сара дозвонилась до лечащего врача Леви и потребовала объяснений. – Поймите, больной может выдумывать факты, некритически оценивать обстановку… – ворковал доктор. – Я верю своему сыну! – резко и решительно вставила женщина. – У меня есть связи, слышала я про порядки в вашей клинике! То, что моему сыну разбили лицо и связали на всю ночь – это исключительно ваша ответственность и ответственность заведующего! Когда мне можно будет посетить Леви – я его посещу и посмотрю на состояние сына. Если ему стало хуже… – Но он приехал на «скорой» и поэтому не может написать заявление о срочной выписке сам. В трубке послышался всхлип. – Пожалуйста, контролируйте своих сотрудников, – зло бросила Сара, сдержав слезы. – Если мой сын еще раз пожалуется на то, что над ним издеваются – я натравлю на вашу больницу влиятельных людей. Я – Сара Гройсман, у меня много друзей. – Не стоит нам угрожать. Ваш сын лечится и в полной безопасности, но состояние у него неадекватное, поэтому он может придумывать. Я уже прописал ему галоперидол – сейчас спокойный и даже улыбается. – Что это за лекарство? – все еще возмущенным голосом спросила женщина. – Это антипсихотический препарат, психотропный если угодно. Чтобы он инопланетян всяких не видел. И голоса не слышал. Кстати, санитары говорят, что он подружился тут с парнями, они играют в карты и в общем-то неплохо себя чувствуют. Не переживайте. Ваш сын скоро поправится. И бросил трубку. Сара была в ужасе и заплакала. С одной стороны, сын правда был не в себе, но с другой – он никогда ей не врал. Она выпила стаканчик вина и выдула нос в любимый кружевной платок Зельды. Дождалась Иосифа домой, накинулась с объятиями и слезами. – Ты веришь? Веришь, что Леви врет? – вцепившись мертвой хваткой в свитер мужа, спросила она. Слезы текли ручьем. – Не верю, – буркнул Иосиф. – В следующий раз, когда нам разрешат навещать сына, придем вместе, я поговорю там со всеми. Леви будет в безопасности. Сара налила себе огромный бокал вина и выпила залпом. Муж подошел к ней и обнял за плечи. – Сарочка, мой ангел, не пей столько… нам обоим сейчас нелегко, но хотя бы себе не делай плохо… Женщина всхлипнула и поставила бутылку на место. А Леви мучился скукой в первой палате. На следующий день разрешили пройти Косте, они долго разговаривали о призраках и инопланетянах. – Электронные и стеклянные деревья? Вау, – восхищался Ващенко. – Там ничего не умирает, но все превращается во все, а реки текут вверх… потрясающий мир! Ты такой интересный человек, все не могу перестать удивляться! – Да ладно уж, что там, – пожал плечами Гройсман. – А призраки – они разные бывают. Кто при жизни много грешил – часто кается мне, будто я духовник. Видел призрака священника – так он мне про Библию много рассказывал, про Иисуса Христа. Часами можно было сидеть возле его могилки. Старая она была совсем, бурьяном заросла. Летом я приносил с собой зеленый чай в термосе и общался с ним. Он иногда спрашивал, каков мой чай на вкус, я как мог описывал, а он пожимал плечами: дескать, уже не попробует. Мучительно общаться с одним призраком – это дух молодой девушки, умершей от подпольного аборта в 1930-е годы. Она описывает эту боль внутри себя, словно там буровой установкой бурили. Она потеряла много крови и скончалась в реанимации. Ее парень хотел детей, она – тоже, но думала, что еще рано, надо на ноги встать. Но вдруг вот – забеременела. Парень ей: рожай, а она – боится, не готова. Роды – это страшно, подпольный аборт – тоже, но иногда нет выхода. Сталин распорядился телами женщин просто потому, что мог. Им же страдать, не ему.  – Да уж… – протянул Леви. – Мама мне рассказывала, как меня рожала. Это мучение длилось пятнадцать часов. Я обнимал маму и извинялся за что-то, а она, вспоминая, плакала и прижимала меня к груди. Потом я еще очень громко орал, когда был младенцем, она пила таблетки от головной боли. Тяжело я ей достался. – Моя мать рожала меня шесть часов, но тоже мучилась, – поделился Костя. – Акушерка еще на нее орала, чтобы та заткнулась и терпела. Но боль была такой сильной, что мама не могла молчать или даже стонать. Она плакала навзрыд. Потом я ее больно кусал за грудь до крови, молока не было, с сопротивлением и ворчанием дали смесь. Мой папа не помогал с ребенком, сидел и ничего не делал, пока мама со мной на руках прибиралась и готовила. Иногда бил ее до синяков. Не прощу его никогда, пусть он и погиб. В завещании он не указал желаемое место захоронения, поэтому я попросил похоронить его отдельно от мамы, на другом кладбище, куда я ни ногой. Пусть хоть заизвиняется – мне пофиг. Моя мама была сокровищем. Я в детстве еще ее называл по имени, Сашенька. По маме до сих пор плачу ночами иногда. Поэтому, как ты понимаешь, к ней я хожу чаще всего. Она пытается меня обнять – но не может, ведь прозрачная. Я кладу руку на ее могилку и поглаживаю памятник. И я ее тоже – Сашенька, ну или мамочка. А отец пьяный был, когда на машине ехал. Пошел он на хер, раскаивается или нет, мне по барабану. Мама просит простить его, добрая душа. Просит навестить его могилу. Не знаю, смогу ли когда-нибудь это сделать. А дед и бабка с маминой стороны спились потому, что и Сашенька, и Коленька умерли. Чего там с отцовской – знать не хочу, я им не интересен. Остался только я, Костик. Не дело это – родителям детей хоронить. – Больно слышать, – грустно сказал Гройсман. – А твоя мама знала при жизни о твоих способностях? – Нет, не знала. Поэтому удивилась, что я ее из могилы позвал. Призраки говорят тихо, едва слышно, как шелест травы, но она прямо взвизгнула: «Костик!» На ее глазах был испуг, словно она живая и увидела привидение. Я рассказал ей, что могу вызывать духов или общаться с уже готовыми к этому самому общению, она захлопала в ладошки и улыбнулась. Есть же духи, не готовые к общению, не любящие других людей: скряги, завистники, убийцы, насильники, бандиты. Вот с ними я общаться обычно сам и не хочу. Мне очень важно каждый день видеть маму, поэтому я в том числе и устроился именно на то кладбище, где она похоронена. Скучает по мне, наверное, думает, что я ее бросил… – Мне кажется, не думает, просто поняла, что с тобой что-то случилось и волнуется. Ты ей рассказывал, что в психушке лежал? – Так я еще при ее жизни лежал. Она не волнуется, зря я так. Она думает, что я в дурдоме в очередной раз. – А как твои родители узнали, что ты болен? – Ну как-как, психиатр сказал. Отец избил меня тогда и плюнул в меня, ведь я – позор семьи. Мама плакала и защищала меня, но он избил и ее, а потом сел за водку. Алкоголь – зло. Я теперь – ни грамма в рот, даже пиво. Решил в этот раз. Каждую ходку что-то да переосмысляешь в жизни. – А ты не устаешь от общения с призраками? – Устаю, конечно, как и от любого общения устает любой человек, если его много, общения. С призраками общаться труднее, чем с живыми. Много жалоб выслушиваешь – но если в сердце есть огонь… Можно обогреть всех. – Ты очень добрый, – искренне сказал Леви. – Я совсем не такой. Я изгой и озлоблен. – Просто тебя травили – поэтому ты и озлоблен, – рассудил Ващенко. – Иногда я сам думаю, что мир – это просто куча дерьма. Кончал с собой девять раз. И дар свой принять не мог, и мамы с отцом нет, и вообще никого нет. Друзья тоже отвернулись, как диагноз узнали. Зачем с шизофреником знаться? Убьет еще или покусает! Ха! – грустно ухмыльнулся он. – А я никого не убью и не покусаю, я животных кстати очень люблю. В коммуналке не заведешь… а как бы я хотел жить в своем доме, взять пять кошек и собаку! Да, именно пять кошек и собаку! Чтоб жить веселее. Самоеда хочу, большого и пушистого, назвать его Рудольфом. Кормить, выгуливать, тренировать. Может, даже в сани запрягу – повезет. – А у нас овчарка Грета есть. Редко ее вижу, но когда приезжаю на дачу – всегда играю с ней. Ласковая и умная, команды знает. Лапу дает, восьмерку делает, голос подает, всякие вещи таскает куда прикажут… классная собака, короче. Так получилось, что у нас маленькая квартира, собаке в ней было не место, сдавали ее в приют, мама навещала. Сейчас не выдержала и забрала: нет сына – так хотя бы собака. Мы ее когда тепло на даче держим, соседка кормит, а когда мама и папа берут отпуск – живем на даче очень долго. Я там на пленэре рисую, в речке купаюсь, ягоды собираю, шишки жгу, трухлявые грибы на палке жарю. – А до Нового года осталось три дня, – вздохнул Костя. – Тебя даже навещать нельзя. Думаю, мама передаст подарок через санитаров, а когда тебя выпустят – ты его получишь. Макс, Ренат и Толик принесут и покажут тебе то, что получили, это, наверное, книги или шампуни: больше тут ничего нельзя. – Я уже не могу находиться в этой палате! – застонал Леви. – Три дня осталось, как раз тридцать первого выпустят! – приободрил его Ващенко. – Будем играть в карты и ходить по коридору как хотим, а ночью если приспичит – ты будешь ходить в обычный туалет. – Ага. А вчера вот мне приспичило – пришлось в ведро гадить… Фу, как мерзко, его еще и не протирают после задниц всяких дедов! – Тьфу, гадость! – плюнул Костя. – Сложнее всего общаться с жертвами преступлений? – Ага. Они постоянно плачут, что не были виноваты, а я и так это понимаю, от этого еще больнее. Помню женщину, ее муж бил и истязал, а потом она его однажды заколола кухонным ножом. Дали ей большой срок – но повесилась в СИЗО. Не выдержала несправедливого наказания. Тетя Надя. Бедняжка. – Да-а… – протянул Леви. – Тяжело быть медиумом. – Еще тяжелее быть медиумом, которому некому рассказать о себе. Я тоже храню все это в секрете, зато каждый раз в дурке мне верят и интересуются моей деятельностью. Мы не больные – мы просто не такие, как все. Нас пытаются сделать удобными. Я вот хочу после нового года саботировать прием препаратов, но знаю, что угожу за это в наблюдательную палату. Хотелось бы подговорить всех, чтобы в первой палате не было для нас мест. Но для меня как для зачинщика – найдут. Эх… никакой свободы. Хочется Че Гевару сюда позвать. Освободи рабов, команданте… – Ага. Мы, получается, вместе выпишемся? – Не обязательно, я не знаю сколько и мне, и тебе лежать. Два месяца – не страшно, я и по пять лежал. У тебя университет, академический отпуск взял? – Мама оформила. Она мне по телефону сказала. – Ну вот, значит не надо будет бояться за пропущенные пары. Психушка – не санаторий, а скорее смесь армии и тюрьмы с больницей, но выжить можно и отдохнуть от учебы. – Но я только поступил и только начал делать успехи! – горячо возразил Гройсман. – Меня только хвалить и отмечать начали! – Ну, я думаю, преподы не склеротики, запомнят тебя и примут, когда вернешься. Никуда твои таланты не денутся. Леви повеселел и устроился поудобнее на кровати. На обед Леви отпустили, он с величайшей радостью покинул ненавистную первую палату. Сегодня была мясная котлета с овощами, было довольно съедобно и даже вкусно. Какой хороший день: и с Костей поговорили, и обед нормальный! Леви осторожно подошел к санитару, которого знал как доброго, отпустят ли его на передачку, санитар сказал, что отпустит. Счастья полные штаны! Леви возмущала депривация дневного сна для стариков, зато его никто не трогал, и он проспал до ужина. Сели все вместе, получили передачки. Крекеры-рыбки, две булочки с повидлом, на которые парень клал несколько кусков сыра и один кусок колбасы, конфеты «Ромашка», и все это было запито апельсиновым соком из передачи Рената. У него тоже был объемный мешок, но он никак не мог потягаться с тем, что было у Леви. Леви отдал на общий стол две пачки печенья и бананы, все всё съели. Костя умял пачку печенья и два банана, запив йогуртом, который дал ему опять же Ренат. Он благодарил нас, жал руки, хлопал по спине. После звонков родственникам, стирок и чистки зубов к Леви зашел Аркадий Игнатьевич. – Недолго осталось, ага? – улыбнулся он. – Еще три дня. – Выдержишь. Я решил поздравить тебя с Новым годом, причем только тебя, остальные же мне безразличны. – И как вы будете меня поздравлять? – Секрет. Только не убегай, как в прошлый раз, пожалуйста, прошу тебя. Тебе понравится, – молил балетмейстер. – Хорошо, постараюсь. – Резунков, поди в свою палату. Или по первой соскучился? – язвительно бросил санитар. Балетмейстер смылся, загадочно улыбнувшись Леви. На следующий день была «злая» смена и лучше было сидеть тише воды, ниже травы. К Леви не пустили никого, он, как всегда бывало в таких случаях, плакал и спал. А если заснуть не удавалось – день тянулся, словно резина. Он просто пялился в потолок представляя, какой момент из книги Солженицына сейчас читал бы. А еще он стал поневоле представлять, как именно хочет его поздравить мадам. Он не мог тут заниматься сексом – это больница, обнаружат – и на вязки, да вдобавок еды лишат. Тогда как? Подрочит ему? Фу, гадость! Но, с другой стороны, почему нет: никто не узнает, кроме них вдвоем. Леви никогда не чувствовал чужую руку на своем половом органе, а дрочка не приносила большого удовольствия. Черт! Он – не педик! Леви содрогнулся всем телом. Как там Аля? Пришла ли в себя? Теперь ее можно видеть в церкви чаще, чем на уличных концертах. Теперь она не носит короткие вельветовые юбки и цветные колготки, не курит, неловко держа сигарету в пальцах от неопытности. Теперь она замотана в платок и изображает из себя какую-то блаженную. От веселой и зажигательной девушки и следа не осталось. Изнасилование – это одно из самых тяжких преступлений в мире. «Надеюсь, этих упырей посадят надолго», – размышлял парень про себя. И все же Аля или Даша? Аля общалась мало и только занудой назвала, но Даша – совсем другое дело: они так похожи, есть, о чем поговорить, оба не от мира сего, обожают чипсы с беконом и не любят гулять под дождем. Даша во все тридцать два зуба ему улыбалась, а Аля сидела и смотрела в стол. Тогда кого же выбрать? Правильно, Дашу! Нужно будет, как Леви выйдет из больницы, купить ей цветы и конфеты или что там полагается на свиданиях. Сводить в кино на что-то иностранное, прогуляться до ларька и съесть по «сникерсу». Они одинакового интеллекта, одного статуса (хоть девушка и беднее, но в смысле моральном все же одного статуса), она красивая: длинные косы, межзубная щелка, которая делает ее лицо слегка… куньим. Непонятно почему. Да вообще она сама немного похожа на куницу, как программист – на енота. Ух, мразь вонючая, паскуда! Зря Леви ему морду не расцарапал! Но ребята уже пожаловались на преподавателя, с этим должны что-то сделать и без него. Алексей Петрович получит свое. И все же он его тупым назвал, напрямую! Это оскорбление, за которое могут оштрафовать. Уволить может и не уволят, но разъяснительную беседу должны провести. Краснота с рук спала. Они уже не болели. Леви ощущал, что очень сильно устал, и спал днем почти целый день, будучи в наблюдательной палате. Только один раз на него прикрикнул санитар, мол, что ночью делать будешь, а Леви махнул на него рукой и сказал: «Спать буду». Он и ночью спал. Ужасно храпящий алкаш, которого недавно привезли, очень мешал, но все же парню удавалось выспаться. Тридцатого числа к нему пустили всех: Рената, Костю, Макса и Толика. Санитар был добрый и даже позволил им поиграть в карты, пока медбратья не видят. Ренат за все время отсутствия Леви очень сдружился с ребятами, те научили его играть в «вытяни душу». Привезли еще каких-то двух молодых парней, но ребята решили не принимать их в свой круг: компания уже создана, зачем в ней кто-то лишний? У одного молодого парня вся рука была в порезах, замазанная зеленкой, второй был похож на какого-то злобного карлика из сна Кости Ващенко и постоянно ковырял в носу. Лицо у него было похоже на лицо умственно отсталого, видимо, он таким и был. Печально… Парень с порезами был тихим, он просто заправил белье и упал ничком, не снимая сланцев, спрятал голову в руках. Да, видать что-то в жизни случилось… Надо все же будет с ним пообщаться. Откуда?! Откуда такая общительность?! Леви удивлялся себе все больше. Видимо, психушка меняет людей. – Что, как там мадам? – внезапно спросил Леви. – А почему ты им интересуешься? – с насмешкой спросил Толик. – Просто он проведывать заходил, а сейчас как-то… – Так санитары не давали, злые были, – пояснил Максим. – А так он постоянно у нас про тебя спрашивал. Гройсман смутился. – Он что, в меня влюбился? Свят-свят-свят… – перекрестился Леви. – Я помню, как он называл тебя красавчиком… все может быть, – задумчиво произнес Костя. Леви снова скукожился от отвращения. – Давайте на другую тему! – попросил он. – Завтра новый год… – протянул Толик. – А меня через три недели только выпишут. – А меня – через месяц, – устало протянул Максим. – Я не знаю, и Леви не знает…– сказал Костя. – А тебе сколько, Ренат? – Мне еще две недели, даже меньше, всего на три закрыли. – Везет тебе, зараза! – пробурчал Макс. – Кто у тебя врач? – Анастасия Александровна. – Хорошая? – спросил Леви. – Молодая совсем, не старше тридцати. Симпатичная, волосы светлые. – Та блондинка, которая приходит на обход? Понял. А у меня мужик какой-то, забыл как зовут, бородатый такой, низкого роста, в очках, – сказал Леви. – Песков? Андрей Владимирович, – быстро сообразил Костя. – Он меня тоже лечит и всегда лечил. Не сказал бы, что он плохой врач, но эмпатии к пациентам у него давно уже нет. Я уж ему не рассказываю много о своих беседах с призраками – он все равно рационалист и считает, что духов не существует, а я – просто тупой шизик. Все вздохнули и замолчали. Два раза в неделю в больнице был обход. Врачи собирались кучкой и шли опрашивать пациентов для возможной коррекции терапии. Упомянутая блондинка среди них тоже была, но лица ее разглядеть Леви не мог: она носила медицинскую маску. Завтра, кстати, обхода нет, но к Леви должен подойти доктор, чтобы понять, выпустить уже его на свободу в другие палаты или нет. Леви молил бога, чтобы ничего не нарушить и снова быть свободнее. Позвали на ужин. Омлет с овощами был вкусным, но еще вкуснее – передачки. Все тут же принялись уплетать печенье с соком, йогурты с вафлями и конфеты с шоколадками. Самое любимое время! Новенький в порезах сидел поодаль и ел что-то из небольшого пакета. Парням стало жалко его, и Костя, как самый компанейский, позвал новичка к ним. – Меня Юра звать, мне двадцать семь, – представился новичок. – У вас есть печенье? Тут же на стол было вывалено три пачки разного печенья. – Ешь пока дают! – хихикнул Ренат. Юра стал кушать печенье, запивая соком, который ему тут же подсунул Леви. – Почему руку порезал? – аккуратно поинтересовался Костя. – Да я шизофреник, голоса приказали… – Мы тут все шизофреники, кроме Рената и Толика, – развел руками Ващенко. – Я так вообще десятый раз лежу. – Ни фига себе! Я тут впервые! – изумился Юра. Все по очереди рассказали о себе и сколько раз лежали в дурдоме. – А я в строительном колледже отучился, а потом работал грузчиком, – рассказал новичок. –  Хреновая жизнь у меня. Живу один, разве что только с котом. Родителям все равно на меня и мою судьбу. – А у меня вообще родителей нет, бабки и деда – тоже. Остается одно – с призраками общаться, – многозначительно сказал Костя. –  Ты медиум? Ого! – восхитился Юра. –  А я в детстве в церковь тайком ходил, мама водила. Любил иконы рассматривать. Казалось, что они тебе в душу смотрят, от этого было жутковато. Но я молился, пока не начал слышать голос Архангела у себя в голове. Он мне всякое дерьмо говорил, ничего святого. Однажды вообще рассказал о том, что есть другие измерения, и что там живут ангелы, но не земные, а такие… без образов, их не нарисуешь как что-то подобное человеку, с лицом, носом, глазами. Даже крыльев у них нет, они похожи на фонари. – Ангелы на фонари похожи? Ничего себе! – выдохнул Леви. И тут же рассказал Юре о своем мире. Тот сидел, открыв рот, иногда забрасывая туда печенье. Передачки кончились, все постирались и помылись. Парни умоляли санитара впустить их к Леви в последний раз, напирая на то, что завтра Новый год, и тот наконец сдался и впустил. Юру научили играть в «вытяни душу»; он вообще раньше никогда не играл в карты, чем немало удивил своих собеседников. – Даже в колледже не играли? – изумленно спросил Ващенко. – Кто-то играл, но я был не то чтобы очень человеколюбивым, – пожал плечами Юра. – Прям как я, – поделился Леви. – Но в дурака отец научил играть. Он пусть и интеллигент – но обычные живые развлечения живых людей ему не чужды. Мы иногда втроем с мамой резались зимними вечерами. Леви позвали к телефону, он поговорил с мамой, у которой как всегда дрожал голос и глаза на мокром месте, сказал, что у него все хорошо, что парней к нему пускают, что из наблюдательной палаты выпустят уже завтра. Он ощутил беглую улыбку на устах матери. Она сказала кучу ласковых слов и предупредила, что после нового года однокурсники придут снова. Леви обрадовался и положил трубку. Он рассказал новость парням. – Хорошие у тебя однокурсники, – с завистью сказал Юра. – Мои бы меня не навестили. Быдло да хамло. – Ты, получается, тоже один, как Костя? Кто тебе передачку носит? – спросил Толик. – Старшая сестра Аня. Она юрист, зарабатывает хорошо, навещать обещала по выходным. Она мне в передачу сушки положила, а я их не люблю. – Отдай мне! – предложил Максим. – Обожаю сушки! А я тебе – «милки вэй», их недавно выпускать стали – очень вкусные. Так и договорились. Леви удивлялся, насколько быстро в психиатрическом стационаре начинается дружба и какая она крепкая. Никто не подшучивает, никто петухом не зовет, все друг другу братья, как в Библии. И все делятся друг с другом едой и переживаниями, и это происходит так свободно, словно так было всегда в этом месте, словно здесь вообще никто не ссорится. Усилия негативной мысли направлены не друг на друга, а на нечисть вроде медбратьев и санитаров. Леви до сих пор помнил, как ему разбили лицо, жаждал мести. У мамы большие связи, она должна что-то сделать. Парни еще поиграли в карты до отбоя и ушли из палаты, Леви остался один. Он накрылся одеялом до ушей и заснул. На следующее утро к нему подошел доктор Песков и перевел парня во вторую палату. Отдали все вещи вновь, радости – полные штаны! Парни жали руку Леви, хлопали по спине. Врачи на обходе поздравляли пациентов с Новым годом и искренне («не очень», - думал Леви) сокрушались, что пациенты сейчас не дома, не с близкими и не с любимыми. Все же Новый год – семейный праздник. Кого-то перевели на спокойную половину. Леви не знал или не замечал (или и то, и другое), что тут такое есть, и спросил своего врача. Песков ответил, что там почти как санаторий: есть телевизор, игры, много растений в кадках и менее строгая дисциплина. Никто в пять утра не будит, рисовать можно весь день, в туалете не воняет, можно лепить из пластилина или собирать пазл. – Ого! – воскликнул Леви. – Переведете меня? – Тебе еще рано, – пробубнил психиатр. – Почему? – Мы пока не можем забыть твою кровать под потолком и драки с персоналом. Будешь поспокойнее – может, и переведем.   – Но тот мужик дал мне по лицу! Вы что, не помните мою рожу через пару дней? – Помню. Но я не в праве кого-то штрафовать за это. Могу только поговорить. Твоя мама звонила, возмущалась. А я что могу сделать? Система такая, ее под корень нужно рубить и новую садить. Но она как была советской, так и осталась. Мужайся. Леви погрустнел. Но быстро развеселился, ведь когда врачи ушли – к нему подсел Костя и давай байки травить. – По кладбищу нельзя быстро ходить: призраки злиться будут. Медленно надо, с чувством, кланяться каждой могиле: все же уважение к старшим надо иметь, тем более к умершим. Я даже бандитам кланяюсь, а они не ворчат. Сами поняли, что заслужили, раскаиваются многие. Обычно я с ними не общаюсь, но бывали и исключения. Я слушал исповедь одного бандита, который был в Крещенской банде, которая сейчас орудует на юге Тимьянска, так вот убили его шальной пулей, не заметил, как умер. У него еще с советских времен «Волга» и огромная квартира остались, родственнички, видимо, стали делить. Приходит на могилу сестра – извиняется, розы белые кладет да гвоздики, а сама, как полагает покойник, присвоила уже его квартиру. Квартира – или сестре, или дочке. Может и поделили. А «Волгу» он никому не завещал, за нее вся банда теперь воюет. Приходил один его сподручный, цветы клал, а сам про себя матерился: хорошо, что ты, Леха Каравай, сдох, «Волга» теперь моя… а призрак – он все слышит. Обидно ему. «Каравай» – это кличка его была. Смешная, правда? – Каравай все же лучше, чем петух. – Ну, петух – это в тюрьме. – А меня так на физкультуре обозвали за то, что я слабый и не умею подтягиваться. – Ну и пошли их на хер. Подтягиваться – не самое важное умение в жизни. Я вот тоже не подтягиваюсь, хотя и отжимаюсь три подхода по сто раз каждый. Ну и все, на этом все мои физические способности кончаются. Ну бегать могу быстро. Когда еще не работал сторожем, а просто ходил по погосту, случалось увидел меня кто-то из местных или сторожей – и я улепетывал только так! Леви улыбнулся. – А к каждому призраку свой подход нужен. Кто-то просит проанализировать его жизнь с точки зрения моего, двадцатидевятилетнего опыта, кто-то просто хочет утешения, кто-то – оправдания, некоторые суицидники – возвращения. Вот я и сам решил завязать с суицидами. Этот раз – последний. Призраки меня спасут, многие отговаривали всякий раз перед этим делом. Женщина-суицидница тоже просила этого не делать, ведь хрипеть в петле очень неприятно, мягко говоря, а таблетки жрать – блевать будешь и в рвоте задохнешься – не особенно эстетично, ага? Вены резать – тоже больно. У тебя вон порез, больше так не делай. – Хорошо, постараюсь, – пообещал Леви. Чуть позже выяснилось, что на спокойную половину переводят Толика. А это значит, что они больше не увидятся. Парни решили сыграть прощальную партию в «вытяни душу» (выиграл Костя), а потом пошли в обнимку гулять по коридору. Привезли двух дедов с деменцией, привязали к лавке. Один из них стал орать матом. – Этот пень чё? – спросил санитар у медбрата. – Ну пусть пока привязанным посидит, не давай ему спать, только перед отбоем на кровать положи. Ого, таблеток у него… Не в первый раз у нас. Говорил же всегда: эвтаназию – и все, никаких проблем! Сейчас укольчик ему бахнем, чтобы заткнулся, и делов. Леви было ужасно это слышать. Костя только что говорил об уважении к старшим! Ничего подобного за санитарами и медбратьями Тимьянской областной психиатрической больницы замечено не было, к сожалению. Парень сжал руку Максима так, что тот ойкнул. – Ты чего? – Ненавижу санитаров и медбратьев, – процедил Леви. – Слышали все, что они про деда сморозили? – Ага, – сказал Толик. – Больные ублюдки, отморозки и упыри. Им бы самим в таком возрасте… Обращались бы с ними так в их старости – иначе бы запели. После обеда надо было прощаться с Толиком. Все обнялись, пожали парню руки, он свернул в куль одеяло, простынь, подушку и свои вещи и гордо потащил за большую и тяжелую железную дверь в конце коридора – именно там располагалось спокойное отделение. – Давай, орел! – крикнул Костя вдогонку. Леви так соскучился по книге, что сразу же на сон-часе бухнулся на кровать – читать. Ващенко тоже взялся за книгу «В круге первом», которую дал ему Гройсман. Он прочел уже почти половину за неделю, что хозяин книги был в плену наблюдательной палаты. Или читать, или базарить, или в карты играть, да и то если взрослые разрешат – вот и вся житуха. Да, острое отделение – не санаторий. Еще и сотрудники внушают безотчетный ужас. Где ни пукни – тут же вязки и утка под задницу. Леви с содроганием вспоминал вязки. Этот опыт будет с ним всю жизнь, о чем он впоследствии, в старости, напишет в своих дневниках. В психушке все до одури просто: вот тебе баланда, вот – вонючий туалет, вот – палата, где все храпят, вот пинок под зад, вот – вязки, вот – уколы неизвестного вещества, вот злые морды санитаров и их отвращение к пациентам. И только люди – они настоящие. Костя – медиум, Максим – театровед, Ренат – биолог, а Леви – математик. И ни один санитар даже не поинтересуется, кто ты есть, где учился, где родился, ты для него одно – кусок мяса. Грешно жаловаться: в тюрьме хуже. Но какого черта может быть вообще поставлен этот выбор? Вот мадам об этом очень хорошо осведомлен. Леви стало жалко балетмейстера. Кстати, он сегодня обещал как-то поздравить… Пациенты сидели в коридоре и вовсю обсуждали, как праздновали Новый год дома, в ресторанах, кое-кто – в других городах, с близкими, с женами, с любовницами, с детьми, в бане, на даче, копаясь в старом «запорожце»; под елкой – подарки, на окне – гирлянды, в бокалах – шампанское, по телевизору – «Голубой огонек», за окном идет снежок, дети резвятся и устраивают маскарады… Даже в карты сегодня никто не играл, кроме молодежи. Ребята воспользовались шансом и играли до ужина. Они рубились во второй палате, где лежали Костя, Ренат и Леви, а Максим уж присоединился к ним из шестой. Наигравшись, они тоже сели в коридоре и стали вспоминать, как праздновали в детстве. – Вот мы с родителями, – начал Максим, – каждый Новый год смотрим фильм «Тихий Дон». Мне он никогда не нравился, но я смотрел из любви к родителям. Потом мама пекла пирог с капустой и пирожки с луком-яйцом. Запах стоял – ух! Тем более обидно вспоминать об этом в дурдоме, где дают иногда такую гадость… Короче, мы смотрели утром «Тихий дон», потом я должен был сходить с младшей сестрой на праздник в один из Домов культуры нашего района и побыть там, пока она носится и прыгает под музыку и жмет руку Деду Морозу, водит хороводы и поет. Потом мы возвращались на пирог, ели до отвала, потом еще свинину с картошкой… Мама с папой пили шампанское, а мы с сестрой – сок. А потом смотрели «Голубой огонек» до глубокой ночи. Вот такой новый год. – А я, – сказал Ренат, – всегда был обязан, с детства, построить снеговика, за которого не было стыдно перед дворовыми мальчишками. Обычно я проигрывал в художественности, да и морковь мне мама не давала для снеговикового носа. Но однажды, когда мне было девять, мама все же пожертвовала мне огрызок морковки, я обыскал все окрестные дворы, нашел красивые ветки для рук и волос, а потом – ух ты! – детскую бейсболку в сугробе откопал! Конечно, принес, давай лепить. Мальчишки озираются: у них-то таких сокровищ нет! Мой снеговик единогласно был признан лучшим, и я получил приз – велосипедный звонок. – Мой новый год – это всегда депрессия последние десять лет, – признался Костя. – Но в детстве – да… Достаешь елку, ставишь ее в кадку с землей, пусть она и ненастоящая, лезешь по стремянке за игрушками на верхнюю полку шкафа… Они гремят немного, пока хранят свои тайны. Слезаешь, достаешь первую игрушку… такие шишечки серебристо-фиолетовые… я всегда доставал первой именно такие, чтобы самые загадочные оставить на сладкое. У нас были и петушки, и лошадки, и домики, и матрешки… но самая красивая игрушка – это огромный зеленый кот с желтыми глазами, которого я клал в кадку под елку. Я так его в детстве боялся – но неизменно восхищался им, как японский самурай – своим учителем. Дурацкое сравнение, да? Но тогда этот кот выполнял что-то вроде роли наставника, я часто спрашивал у него совета и сам же «кивал» его головой и «хлопал» его лапками. Сейчас он где-то на антресолях старого родительского дома, я совсем забыл о нем. Был бы он рядом – я бы плакал и смеялся. – А ты, Леви? – спросил Макс. – Как ты проводил праздник в детстве? – Я? Ну… – замялся Леви. – На каток с родителями ездил, в цирк водили, в театры. В ресторане ели, папа иногда много пил. Дарили мне все, что я хотел. В прошлом году как раз магнитофон подарили. – Ого! – присвистнул Ренат. На передачках все стали одной большой семьей: даже отдельно сидевшие мужики сели за общий стол, который сдвинули из маленьких столиков, и пациенты закатили пир горой. Ивану Архиповичу принесли пирожные, он раздал их старикам. Ренату тоже прислали эклеров, он вручил их ребятам и сам съел целых три. Булочки, сайки, сушки, сырки, йогурты, бананы, яблоки, виноград, колбаса, сыр, шоколад… Все единодушно решили, что объелись, а значит праздник удался. Помылись, постирались, пора и честь знать… Леви читал, когда в палату зашел Аркадий Игнатьевич. Он пальцем поманил парня и повел в конец коридора, где никто не сидел. – С новым годом, ягодка, – промурчал балетмейстер. – Зайдешь сегодня ко мне в палату? Обещаю, тебе понравится. Ты так бессильно отрицаешь, что бисексуален, что меня аж возбуждение берет. – Вы не сможете меня трахнуть в больнице, – раздраженно ответил ему Леви. – Нас застукают. – Я и не собирался тебя трахать… да и что за грубое слово? Заниматься любовью – вот как говорить надо. И смотри как ты сказал: нас застукают. Ты даже не сказал: «Я бы вам не дал!» Мадам хихикнул. Гройсману стало стыдно, он покраснел до кончиков ушей. – Скажи честно: понравилось целоваться? – продолжил балетмейстер. – Не могу, мне стыдно… – В первый раз всегда так. Смотри выбирай себе партнера грамотно, чтобы без всяких там жестоких замашек. Чтобы добрый был, заботливый. Сам я таких, увы, за всю жизнь не встречал. Мой первый раз был ужасен: этот человек обладал властью в моей сфере, склонил меня к интиму, чтобы я получил главную роль в одном балете (а я согласился, амбициозный идиот), он не церемонился и брал свое, а я плакал и сжимал одеяло пальцами. Я поклялся никогда так не поступать с другими. Я поклялся быть ласковым, мои мальчики получали удовольствие со мной. Мы жили одной большой семьей, но нас разлучило мое заключение. Меня уволили из театра, осыпав мое имя позором. Леви стало очень жаль балетмейстера. – Могу ли я как-то помочь вам? – вырвалось у Леви. – Можешь. Заходи в мою палату ночью. И Леви поклялся, что зайдет.