Леви хочет жить

Когда Леви отчетливо услышал храп соседей (он еще подошел специально к каждой кровати, чтобы прислушаться: сосед спит), он выскользнул из второй палаты и открыл дверь в третью. Балетмейстер лежал прямо у двери, ногами к окну. И он был… обнаженным. Леви чуть не поперхнулся слюной. – Иди сюда, мой хороший! – мадам потянул его за руки и усадил на себя. Он просунул руку под рубашку Леви и поглаживал его грудь и живот, отчего парень млел, словно в жаркий летний день. Парень смотрел куда-то на ключицы балетмейстера и едва дышал. – Ну посмотри на меня! – прошептал Аркадий Игнатьевич. – Я не сделаю тебе ничего плохого. Мои мальчики кричали и извивались под моими руками, но ты уж будь добр сдерживаться: кто-нибудь может проснуться. Постараюсь не использовать сегодня весь арсенал, но все равно обещаю восторг. Леви подстегнуло любопытство. Он лег на балетмейстера, тот притянул его за подбородок и начал целовать, снимая больничную рубашку и мягко, плавно водя пальцами по спине, которая вся покрылась мурашками. В Леви проснулась прыть, он чуть не укусил мадам за губу, тот предупредительно положил указательный палец на нижнюю губу парня и улыбнулся, как Чеширский кот. Рука балетмейстера скользнула в штаны и обхватила эрегированный член Леви. Тот чуть не задохнулся, когда почувствовал ласковые плавные движения. Он открыл рот и стал весь ощущение, остальной мир будто стерся и не давил на него со всех сторон. Мадам то ускорялся, то замедлялся, это было просто восхитительно, Леви до крови прикусил губу, чтобы не издавать звуков, а потом рука внезапно покинула член, и мадам ласково принудил поменяться с ним местами. Балетмейстер сел на колени, наклонил голову, и Леви почувствовал, как член внезапно оказался во рту мадам. Это не могло быть что-то другое, это был горячий рот, который стал быстро двигаться по всей длине, и Леви через минуту кончил так, что зазвенело в ушах, закусив подушку. Никогда он не испытывал ничего подобного… Парень лежал на кровати, переводя дух, а Аркадий Игнатьевич сел на край собственной же постели, наклонился и шепнул на ухо: «Я же говорил, тебе понравится. Теперь иди к себе, я бы хотел поспать». Наскоро одевшись, Леви шмыгнул из третьей палаты и лег на свою кровать в углу. Только он лег – тут же почувствовал чей-то взгляд у себя на спине. Это был Костя и он беззвучно ржал. Леви показал ему средний палец, а потом оба заснули. Утром предстояло объяснение, которого Леви очень не хотел. – Ты что, у мадам был? – заправляя свою постель, ржал Костя. – Ну был, тебе-то что? – буркнул Гройсман. – Ты ж не педик! – Да, я не педик, но попробовать можно. Костя от души рассмеялся. – Хороших вам сношений! – Эй, у нас не было секса! – возразил Леви. – Он тебе отсосал? Леви покраснел, как помидор. – Не скажу. – Ладно, пошли на завтрак. Наевшись геркулесовой каши и выпив таблетки, Костя и Леви отправились читать: старшие не давали карты. Юра и Ренат спали, Максим общаться не хотел, поэтому Костя и Леви остались вдвоем. Завтра должны были прийти однокурсники Леви и пополнить изрядно опустевший пакет передачи, ну и рассказать, что там делается в университете. Даша небось в каждой бочке затычка, постоянно выступает, а вот что Аля? Она точно так же активно работает после всего, что с ней случилось? Это же невыносимо тяжело. Леви заметил, что думать об Але стал как о друге, о Даше – аналогично. Всякая любовная симпатия к девушкам испарилась после того, как парень познакомился с балетмейстером. Он смог бы очаровать любого, из натурала сделать гея… Видимо, так и произошло с Леви. Как же стыдно! Леви то краснел, то бледнел, вспоминая прошлую ночь, он не хотел видеть мадам, смотреть ему в глаза, разговаривать с ним. Какого черта он сделал из него? Или он изначально был бисексуалом, просто еще не встретил того самого? Балетмейстер не казался коварным и расчетливым человеком, с которым лучше не связываться, не дарить ему свою душу. Он был милашкой. И Леви подарил ему свое тело. В сердце колотилось что-то разноцветное, как калейдоскоп, голову кружила эйфория. Противоречивые чувства разрывали парня. Хотелось прибить мадам, и в то же время поцеловать его вновь. Но обида была сильнее всего: он так разорялся, что не гей, а теперь… похоже, влюблен в мужчину. Леви перетряхнуло. Он не мог лежать и сидеть и пошел прогуляться по коридору. – Ты куда? – спросил Костя, положив книгу на живот корешком вверх. – Погулять, – ответил Леви. – Но один. А ты читай. – Как хочешь. Гройсман вышел из палаты – и столкнулся с Аркадием Игнатьевичем, который шел в туалет. Леви опустил глаза и тут же шмыгнул подальше, сел на самую дальнюю скамейку. Насмешливое выражение лица балетмейстера только усилило обиду и бессильную злобу на себя. Геи – они же такие… слащавые, противные, нелепые… Но в мадам изящество превышало все возможные пределы. Не слащавый, не противный, а… изящный. Хотя толика слащавости все же в нем была, но она не была неуместной: профессия такая. И вообще-то он – преступник, совращал малолетних, нельзя испытывать к нему симпатию, нельзя… но хоть бы что! Через пару дней пришли однокурсники, в чуть меньшем составе, но с таким же огромным пакетом сладостей. Аля все так же была замотана в платочек, но Леви уже как-то не было ее жаль. Даша и Никита наперебой рассказывали, что происходит в университете, как Даша завалила контрольную по геометрии, но ей простили за работу у доски, как Мирослава стала одним из амбассадоров работы на философии, как она влюбилась в Витгенштейна. Иногда она на любую фразу, обращенную к ней, пожимала худыми плечиками и говорила: «То, о чем нельзя сказать, следует обойти молчанием».* Аля, Мирослава и Даша сдали философию на «отлично», Никита – на «хорошо». – В целом препод по философии доволен нашим потоком, – сказал Никита. – Говорит, хорошо поработали. Жаль, что все закончилось. – Я сдавала Гуссерля, феноменологию! – с радостью в голосе сказала Даша. – Это так интересно! За геометрическим знанием стоит жизненный мир – царство изначальных очевидностей! – Да, я может тоже бы ее сдавал, но попал сюда, – вздохнул Леви. – Математик по тебе скучает, часто если у доски выступает какой-нибудь дурачок – он вздыхает: «А Гройсман бы решил в два счета». Леви стало тепло на душе и одновременно обидно. Даша взяла его за руку и как-то кривовато улыбнулась, парень чуть было не отпрянул, а потом в голове мелькнула мысль, что это невежливо, и он принял рукопожатие. Межзубная щель больше не была особенно привлекательной, но все же парень не мог забыть прошлой симпатии к девушке и ласковее всех обнял ее, когда время закончилось, и ребята стали собираться. Аля взглянула на него мельком, пробормотала «пока» и скрылась первой за дверью. Что это с ней? Целомудрие голову напекло? Парень посмеялся про себя. То ли дело – Аркадий Игнатьевич! Требует смотреть в глаза, улыбается, как хитрый лис, собирает его всего в единую сингулярную точку, которая рвется от полноты желания… Но это не любовь. Мадам его не любит, как и он не любит мадам. Это… похоть? Любопытство? Скорее, и то, и другое. Леви, как он думал о себе, хорошо умел чувствовать фальшь в людях. Все, с кем он познакомился здесь, в больнице – искренние. Простые, искренние сумасшедшие, каждый со своею болью и аурой. Кроме мадам, он все же насквозь фальшивый, наигранный, пусть и милашка, стоит поменять точку зрения. Леви решил, что больше не поддастся на его обаяние и не пойдет ночью в соседнюю палату. Меж тем Леви и Костю перевели в четвертую палату, они заняли места, не то, чтобы слишком удобные, но жить можно. Ренат и Юра пока оставались во второй палате. Максим – в шестой. Интересно, что переезд был в больнице тем еще событием и удовольствием: собираешь вещи, перетаскиваешь в новую тумбочку, перестилаешь белье на новую кровать… все такое свежее… словно переезд в новую квартиру. Где положено лежать – там и лежишь, распределяют всех медбратья. Теперь Леви была положена четвертая палата, где было кроватей на одиннадцать пациентов, и как раз две свободные для них с Костей. Кто-то читал, лежа на спине или животе, был дед с «Моби Диком», а также четвертая палата была центром картежной жизни отделения: карты хранил слегка блатной мужик лет пятидесяти, он ими и распоряжался, когда он хотел играть – все играли, когда просили дать молодежи – то давал, причем не жадничал: карты были не его. Чьи – никто доподлинно не знал (кто-то когда-то сделал и оставил свое наследие в шестом отделении). Он делал так, чтобы играла каждая палата один раз в день, по очереди, но если между взрослыми совершался какой-то чересчур ожесточенный поединок или кто-то требовал отыграться – передача карт затягивалась, и молодежь сидела без дела. Можно было к этому привыкнуть. Не сказать, что мужика этого боялись, но авторитет он имел. Однако передачу он ел в гордом одиночестве, ни с кем ничем не делясь. Звали его Захар Иванович или «Зера», вот такая странная кличка. Зера резался с каким-то другим мужиком, беспрерывно матерясь: проигрывал. Он был тем еще шулером, но в этот раз нашел противника сильнее: его недавно перевели из наблюдательной палаты. Леви и Костя за этим наблюдали. Наконец Зера проиграл, противник положил ему две карты «на погоны», тогда тот вообще разозлился и обещал навалять. «Санитары не дадут: свяжут и все», – пожал плечами мужик. Это был полноватый и грузноватый лысый тип, такой же лысый, как Зера. И с такими же арестантскими замашками. Зера был зол и не знал, как избавиться от чертовых карт. – Эй, молодежь! – позвал он. – Хотите в картишки? – С вами? – спросил Костя. – А что бы и не со мной? Идите сюда, братки, поиграем. Леви и Костя подсели к «козырной» кровати у окна, на которой лежал Захар Иванович, Зера раздал, и они стали играть. Вообще Захару Ивановичу досталась кровать ближе к двери, но он угрозами переселил хозяина кровати у окна на ту, что досталась ему, и теперь отдыхал с шиком. – Братки, кто такие будем? Я Захар Иванович, ну, вы меня знаете. Бывший работяга на заводе. Жена была, да сплыла. Дочка Кира в Москве живет, учительница в школе. Сестра Маша передачки носит. – Я Леви, на матмехе учился, художественную школу закончил. – Я Костя, шизофреник, с призраками общаюсь. А он умеет вещи в воздух поднимать. Зера прищурился. – Это ты кровать поднял, да? Я даже как-то не обратил внимание на твою внешность. Ну ты даешь! – крякнул он. – А покажи еще раз, порадуй старческий глаз. Леви поднял в воздух колоду карт. Зера был зачарован, словно ребенок. – Так ты на телевидение иди – бабки рубить будешь! – убедительно сказал Захар Иванович. – Не хочу, я это все в секрете держу, пока само не прорывается, а это бывает только если у меня слезы или истерика. Я бы хотел избавиться от этого, но никак. Зера покачал головой и стал снова раздавать. Он выиграл и был доволен, как сытый удав. – А мать с отцом знают? – спросил он Леви. – Нет, я скрываю. Зато теперь, после скандала в университете, они все знают. Только мама из такта со мной об этом не говорит на свиданиях. – А в университете что произошло? Гройсман рассказал обо всем, что было в тот день, когда он сдавал компьютерные науки. – Во козел, этот препод! – Зера погрозил кулаком в воздухе. – Я бы ему навалял по самые уши. Не дело это – над студентами издеваться! Я хоть и работяга – но в университете учился. Детали для космических ракет проектировать умел – во как! Но шиза и водка… Все испортил сам. С начальником скандалил, думал он надо мной за спиной смеется – вот и вышвырнули меня. На заводе меня не любили, был не с коллективом, да и я никого там не любил, одни бараны. И только вот тут, в психушке, меня все понимают. Лежу уже раз пятнадцатый если не больше. – А я – десятый, – похвастался Ващенко. – Я вас помню, когда-то с вами вместе лежали. – А я думаю, че-то рожа знакомая! А это Константин! И с призраками какая-то шняга… Долго признать не мог, давно это было. Я обычно в государственной лежу – поэтому и не пересекались так часто, как бы это могло быть. А давайте в покерок! – Научите? – понадеялся Леви. Зера научил их играть в покер, начали играть. Ставили личные вещи с условием, что выигранная вещь пробудет с выигравшим ее только сутки, а потом вернется к хозяину. Захар Иванович выиграл у Кости мыло, а у Леви – зубную пасту. Ну что ж, не так уж и страшно. Ребята наигрались, пора было идти на ужин. Поели картошки с тонкими куриными кусками, похожими на волосы (это называлось «азу», но пациенты прозвали ее просто «жижа», а Костя ржал: «куриный хаер»), и конечно всем раздали передачки. Леви с любопытством маленького ребенка открыл пакет, что передали ему однокурсники – и сразу же умял несколько трубочек со сгущенкой, запил йогуртом, а потом съел бутерброд с докторской колбасой из маминых запасов. Ему дали конфет «Красный мак», которые он, кстати, очень любил, а он дал соку и булочек. Маме, похоже, все равно, успеет ли он все это съесть за неделю. Недалеко крутился мадам, выпросил у кого-то пирожок. Затем подошел к молодежи. – Угостите чем-нибудь доброго пилигрима? – наигранно смущаясь, попросил он. – Знаем мы какой ты добрый, – фыркнул Костя. – Отвали, мадам, ищи других идиотов. Балетмейстер обиделся и ушел из столовой. – А я ведь было хотел дать ему булку с йогуртом… – протянул Леви. – Не надо ему ничего давать, попрошайка – вот и все, – убедил Ващенко. Но Гройсману было жалко мужчину. Он липкий, противный, воображала – но все равно человек. И совсем один, дома – только собака. Никто ему ничего никогда не принесет. Леви представлял себя на его месте – это кошмар. Он наскоро разложил по карманам несколько конфет «Маска» для балетмейстера, чтобы тайно ему передать. Надеюсь, думал он, шмонать не будут. И не шмонали: смена добрая. Зубы Леви пришлось чистить без пасты, а Косте – мыться без мыла. Сами виноваты – проиграли. Отправились читать, но Гройсману не читалось. Леви поймал мадам, когда тот шел за мазью, чтобы позвать того в свою палату. – Это вам. И вручил балетмейстеру пять конфет. Тот был польщен и уже поплыл. – Это мне? – хихикнул он. – Спасибо, ягодка. Сегодня не обыскивали – и то хорошо. – Да, а то вчера у Макса нашли Чупа-чупс во время шмона… Не наказали конечно, но отругали. – Пойдем ко мне в палату. Обещаю, приставать не буду. Сейчас за мазью сбегаю и догоню тебя. Мадам обаятельно улыбнулся, и Леви опять повелся на эту улыбку, хотя еще недавно клялся и божился, что больше никогда не подойдет. Он вышел из четвертой палаты, зашел в третью и сел на кровать мадам. Третья палата вообще была самой тихой: Аркадий Игнатьевич и три старичка лет семидесяти. Все трое сейчас дремали. Мадам намазался кремом (кстати, интересно, зачем ему крем и куда он его мажет… фу-у-у-у-у) и вернулся, пахнущий, как фиалка. – Мой хороший, ты так заботишься обо мне… А не влюбился ли ты случаем? Леви пробрала злость. – Идите на хер! – буркнул он. – Просто мне жалко всех, кому не приносят передачки. – Но ведь есть еще пациенты, которым ничего не несут, им-то ты ничего не даешь. Леви был пойман в ловушку. – Ну скажи мне, что я тебе нравлюсь, это несложно, – ласково сказал балетмейстер. – Нет! Я – не гей! Я Дашу люблю! – Дашу? Что за Даша? Леви рассказал мадам про девушку. – Ну и что, вы уже целовались? Парень покраснел, как свекла. – Н-нет, н-не целовались. – Тогда почему ты врешь, что любишь? Если бы любил – давно бы поцеловал. А со мной ты целовался, даже чуть не укусил меня. Аргумент железный и непробиваемый, мой хороший. Я тебе не просто нравлюсь, ты хочешь меня. – Вы – говнюк! – хотел было крикнуть Леви, но балетмейстер положил свой длинный палец на его губы: старики проснутся. – Ай-яй-яй, нехорошо ругаться, – зашептал он коварно. – Я когда-то тоже отрицал, думал, что ненормален. Нет, это все – естественно, мой дорогой. То, что тебе нравятся мужчины, не делает тебя плохим человеком. Если бы ты предал кого-то, подставил, обворовал – тогда да. А ориентация – вещь философская. Мало ли кто ты – гей или натурал – все одно. Любовь идет под разными флагами. Мадам приобнял Леви, тот положил свою голову ему на плечо. – Дашь мне чиркнуть собственный адрес в твоем альбоме для рисования? – вдруг предложил балетмейстер. – Приходи ко мне, когда выпишешься. Я покажу тебе, что такое любовь. Я одинок, а у одиночек случайные связи не редкость. Ты мне понравился, даже очень. Скажи маме, что идешь в гости к Даше. Она уже разрешает тебе гулять с девочками? – Она будет только рада узнать, что у меня свидание: устала от моей закрытости и моей необщительности, упрямой и злой. – Значит, ты согласен? Леви колебался. То, что он испытал, когда мадам ласкал его… это невероятно… так хочется снова… но он же не гей… а, к черту гордость! – Согласен. – Тогда по рукам, завтра я подойду к тебе, когда ты будешь рисовать. Смена завтра неплохая, альбом дадут. Зайдешь ко мне сегодня ночью? – Я… поклялся себе, что больше не сделаю этого!   Щеки Леви горели. – Клятвы можно отменять, если дело идет о любви. Я уже предчувствую, как буду дома иметь на своей красивой мягкой постели маленького математика. Мы же не в шахматы будем играть, когда ты придешь, я надеюсь, ты понимаешь. Я живу недалеко от центра, на Пражской, 13. Угловой старый дом еще Сталинских построек, третий этаж. В моей квартире как-то проживала известная поэтесса и композитор Тимьянской области Владлена Яхина. А потом в ней стали жить разные другие люди, потом я… я расскажу тебе все это когда ты навестишь меня на Пражской после выписки. Обещай мне, что придешь. Сердце Леви билось как у зверька, попавшего в капкан. Он шумно сглотнул. Старик рядом пошевелился и вздохнул. – Обещаю. Обещаю. Как гром среди ясного неба. Запоздалый стыд, но слово не воробей. Аркадий Игнатьевич поворачивает лицо парня к себе и целует в губы. Леви обнимает в ответ, перебирает белокурые волосы, а потом кладет голову на ключицы балетмейстера. Он никому об этом не расскажет, никто не узнает… это желание такое сильное… Леви в жизни не испытывал подобного. Боже, как страшно… – Ты такая лохматочка, – воркует балетмейстер. – Ты вообще расчесываешься? Посмотри на мои волосы – они идеальны. Хочешь такие же? – Мне и мои нравятся. – За волосами нужен уход. Ты знаешь, что такое кондиционер, маска? Здесь я, конечно, маску не успеваю, ее минут десять держать надо, но кондиционер – вполне. – Я не знаю, я никогда не задумывался об этом. У Леви покраснели кончики ушей. – А вот и зря. Волосы должны лосниться, блестеть, переливаться. Иначе какая девочка на тебя посмотрит? Женщины любят, когда мужчина ухоженный. Ну, с маской я, конечно, переборщил, это лично мой выбор, но то, что мужчина должен быть чуть красивей обезьяны, полная чушь. Кстати, почему же Даша положила на тебя глаз, как ты думаешь? – Потому что я отличник и справляюсь с очень сложными заданиями у доски. Наверное… – Да, в этом возрасте такое возможно. Она уже приглашала тебя в кино, погулять? – Да, приглашала, и туда, и туда. – А ты замечал ее взгляд? Она много на тебя смотрела? – Кажется, нет, она была вся погружена в философию, о которой мы общались. – Как мило – на свидании говорить о философии, мне б твою молодость, – вздохнул мадам. – Я вот даже представить себе не могу, о чем бы говорил с женщиной где-нибудь в ресторане. О балете? Возможно. Но меня все в этом городе знают, город у нас небольшой, поэтому на свидание со мной никто не пойдет: я – persona non grata. Я сидел в тюрьме просто за то, что любил своих мальчиков и делал из них сплоченный коллектив. Ну и что, что некоторым было меньше шестнадцати, они все смотрели на меня как на картину Микеланджело. Как их не порадуешь, ощущая их любовь? – У вас какие-то свои представления о любви, – проворчал Леви. – Ничего не попишешь… Мимо прошел санитар, оба тут же отпрянули друг от друга. Санитар лишь мельком взглянул на дверь, но, похоже, не обратил внимания на то, что за ней происходит. Скомандовали отбой, в палатах потушили свет. Старикам было безразлично, они все так же спали. – Иди к себе и приходи ночью, когда сотрудников здесь не будет. Леви послушно слез с кровати и отправился в четвертую палату. Там Зера складывал карты в тумбочку, а игроки расходились по кроватям. Костя читал, пока не стало темно, на приход Леви внимание обратил. – Опять в третьей палате пропадаешь? – с усмешкой сказал он. – Очаровал тебя этот великовозрастный разбойник? – А сколько ему лет? – Сорок восемь, почти полтос! Он тебе в отцы годится! Впрочем, не мое дело, трахайтесь как хотите. – Мы не трахаемся! – эмоционально возразил Леви. – Отставить разговоры, – гавкнул на всю палату Зера. – Спим. Всем пришлось лечь головами на подушки: раз Зера сказал – надо исполнять. Леви весь обратился в слух и следил за хлопками дверей, за тем, как ходят медбратья, как закрывают медпункт на ключ, как запирают входную дверь и за ней, в ординаторской, ложатся спать. Как-то рано сегодня… Но ничего, это только на руку Леви, который уже сходил с ума от аристократичных повадок мадам. Он как можно тише откинул одеяло, обул сланцы и выскользнул за дверь. В третьей палате снова была «обнаженка»: балетмейстер ничего не стеснялся. Леви робко сел на его кровать – и его тут же схватили за руку. – Я лежу здесь уже четвертый месяц, как же я соскучился по сексу… так и трахнул бы тебя прямо здесь… но пока мы вынуждены играть по их правилам. Ложись ко мне. Леви послушно лег на кровать и частью тела – на самого мадам, ведь кровать не была рассчитана на двоих. Мужчина убрал за ухо пару прядей парня и поцеловал того в ухо, от чего у Леви побежали такие мурашки, каких он не видывал в жизни. Рука мужчины скользнула под больничную рубашку парня, начала поглаживать, а потом мадам мягко принудил Леви снять рубашку. Мужчина ласкал соски так волшебно, что Гройсману было сложно сдержаться и он тихо поскуливал. Лизнуть, вобрать в себя, пошевелить языком, провести круг, жадно впиться… это было так… так вот, что такое любовь? Именно это ощущение испытывают два человека, оставшись вдвоем? Это именно та магия? Леви думал, что такое посещение психушки – это самое счастливое из посещений. Да, его вязали, да, на него орали, да, его били, но это… Мадам начал целовать его в живот, медленно, заставляя огненные всполохи собираться внизу живота, а потом вобрал в рот член. Леви вскрикнул, но вовремя закусил подушку, чтобы не сделать это еще громче. Он дышал ртом, хватал им воздух, мысли путались, словно рыба в сети. Мадам сосал так бесшумно, что поневоле думалось, что он занимается этим в больницах не в первый раз. Леви потерял подушку и закусил губу до крови, почувствовал металлический вкус во рту. Вот-вот… Пушистое существо извивалось внизу живота, его единственная конечность горела пламенем ритуального костра. Леви кончил со слезами, непреднамеренно схватив балетмейстера за волосы. – Не надо так делать, – облизнувшись, прошептал слегка обиженный мадам ему в губы. – Простите, я случайно… – От страсти? Они снова лежали рядом, Леви обнимал балетмейстера всеми конечностями, тот поглаживал его по голове, перебирал лохматые волосы. – Вроде того. – Эх, а я тебя предупреждал не связываться со взрослыми мужчинами… Сам виноват, соблазнил тебя, теперь нам так просто друг от друга не отделаться. К тому же я хочу трахать тебя у себя дома каждые выходные. Будешь приходить? – Буду. А это не больно? – В первый раз всегда больно, а потом приятно. Надо это пережить. Уверяю, я заласкаю тебя так, что ты и не почувствуешь боли, ну, или минимально. – А как вы вообще почувствовали, что я… такой же, как вы? – едва выговорил Леви. – Не знаю, любой гей обладает особой интуицией на себе подобных. Больше не будешь верещать, что не гей? Леви тяжело вздохнул. – Мне стыдно от себя, я мерзкий… – Не стыдись, цветик. Ты не мерзкий, разве получать удовольствие плохо? Счастье – это плохо? Любовь – это плохо? Тогда уж вся человеческая мораль идет прахом. Все ценности, которые привили нам еще греки. О, Греция, колыбель цивилизации… Среди греков, кстати, было очень много геев. Они не стеснялись себя. Ты увлекаешься философией? У Платона, по слухам, было несколько молодых любовников. Он писал им письма, такие красивые, полные благородства… Он хотел им лишь добра, воспитать их в духе греческой морали, а воспитание в духе греческой морали – это не только дух, но и тело. Почитай диалог Платона «Федр», он очень мил. – Ничего себе, про греков я не знал… – Вам в университетах об этом не скажут. Это кулуарная беседа. Люди в СССР хотели насильно очистить общество от таких, как мы, но мы все равно обходили все запреты и знакомились, общались. Знаешь, где место встречи геев в Тимьянске? Памятник Гагарину. У тебя должна была быть голубая карточка, листочек голубой бумаги, слегка торчащий из кармана. Те, кто хотел, его видели, а менты ничего не соображали. Правда, пару раз наших арестовывали, но потом отпускали, не находя причин задерживать человека в участке. Мы же не воры, не бандиты. Мы просто так любим. Скажи, – внезапно сменил тему мадам, – а ты уже испытывал сексуальное желание к девушкам? Леви покраснел так, будто измазался в кармине. – Н-нет, – признался он. – А Даша? – Я ее просто рисовал, просто дружил с ней. До этого мне понравилась еще Аля, но ее изнасиловали на вечеринке. – Ужасно, – запричитал балетмейстер. – Бедная девочка. Среди геев тоже такое иногда бывает, но обычно нет. Мы менее жестокие, чем гетеросексуальные мужики. Мы мягкие, уступчивые. Леви в этот момент удивился тому, что и правда ни разу не желал заняться сексом с девушкой. Но вот человек, который сейчас был невероятно близко, привлекал его как мед – муху. Объесться меду до смерти, сдохнув в кайфе – вот о чем думал парень. Какая к черту Даша? Леви потянулся за поцелуем и получил его. Тонкие пальцы оглаживали затылок, шею, подбородок, скулы, большой палец водил по нижней губе. Так ласково, так томно, бесконечно нежно… Леви прервался из-за нехватки воздуха. – Я бы уже давно выгнал тебя спать, но теперь весь сон как рукой, – улыбнулся в полумраке Аркадий Игнатьевич. – Может, и ты меня потрогаешь? Леви вздрогнул. – Но я не умею! – А я тебя направлю. Положи руку мне на член. Парень, кривясь от стыда, все же сомкнул пальцы на половом органе мужчины. Его пальцы обхватила рука мадам и стала показывать движения. Простые, но красивые, Леви пытался делать это, пока балетмейстер смотрел на него, девственника, слегка насмешливо. Парень пытался делать максимально похоже, но у него, кажется, не выходило. Он так стеснялся, что готов был провалиться сквозь землю, поэтому двигал рукой неуклюже и угловато. Он думал, что выглядит очень глупо. – Не так, мой хороший. Нежнее нужно. Вспомни, как я тебе делал. Леви стал стараться лучше и скоро заметил, что мадам приоткрыл рот и запрокинул голову. Ему нравится? Леви надеялся. Ему все время казалось, что кто-то в палате проснется, наконец он струхнул и прервал ласку, начал было одеваться... – Ты чего? – Кто-нибудь проснется – и нам крышка! – жалобно прошептал Гройсман, натягивая штаны. – Останься. Хотя бы полежи рядом со мной. Ой, похоже я тоже к тебе привязался… Леви вспыхнул радостью от взаимных чувств. Он залез на балетмейстера и положил голову ему на ключицы, тот стал поглаживать парня по спине. Неужели Леви обрел любовь? В эти минуты казалось, что это – любовь всей жизни, чистое пламя восторга и обожания. Он хотел бесконечно рисовать Аркадия Игнатьевича, нюхать его волосы, не выпускать из объятий как самое дорогое, что у него есть. Они знакомы так недолго – а уже… Леви был в шоке от того, какую скорость набрали их отношения. Он мечтал, как приедет на Пражскую, а там… – Опишите, как выглядит ваша квартира на Пражской! – попросил Леви. – Давай на «ты», моя звездочка. Хорошо. У меня дома много ароматических палочек, есть оттоманка (это такая лежанка), пекинес Кори и куча вкусностей. Большая кровать, на которой может поместиться трое, но я сплю на ней один. Обычно я не оставляю любовников на ночь, ведь не могу спать с кем-то рядом, особенно если этот кто-то дергается во сне или храпит. У меня в гостиной старая хрустальная люстра, которой невесть сколько веков, просторная ванная, кухня, где я готовлю, большой бежевый диван и книжный шкаф. Художественная литература в основном. Особое место занимает Шекспир. Задачников по математике у меня нет, к сожалению. – Мадам притянул парня к себе и поцеловал в краешек нижней губы, затем верхней, затем в нос. – Телевизора в моей квартире нет, на черта он нужен? Холодильник есть, там всегда ветчины полно. Я ветчину люблю. Иногда паста да фондю, а иногда и бутерброд с ветчиной умять – кайф. – Я не ем ветчину, не кошерно, – пробормотал Леви. – А еще я люблю макароны. Макароны – кошерно? – Наверное, кошерно. – Приготовлю тебе макароны. Пасту сделаю итальянскую. С курицей. Будешь? – Буду. – А маме с папой скажешь, что к Даше в гости пошел. Она хоть какая из себя? – Две длинные темные косички, светлая кожа, между зубами – щель, – описал Леви. – Интересный типаж ты выбрал… вовсе дурнушку. Я гораздо красивее. Оба захотели спать, но разговор прерывать не стали. – Тяжело было в тюрьме? – осторожно спросил парень. – Ужасно. Даже рассказывать не хочется. Я – человек искусства, и был окружен одним быдлом. Меня насиловали, заставляли сосать как узнали, за что сел, избивали, уродовали. Это были худшие семь лет моей жизни. По УДО вышел, и за хорошее поведение. На мудаков-сокамерников не жаловался, бесполезно. Здесь, в психушке, получше, но блатная эстетика сохраняется, да хоть на Захарку нашего взгляни. Будто в «Бутырке» отсидел. Главное – трахаться не заставляют, да я сам обычно не хочу. Вернее, сначала не хотел. Тюрьма меня чуть импотентом не сделала. У меня на животе шрам от заточенной вилки, ею же мне сделали обрезание (пришлось потом отлежать в медицинском крыле). Было так больно, будто все демоны Ада тебя раздирают, Данте такое и не снилось. Но как только я тебя увидел – во мне страсть проснулась, вдохновение. Я захотел приручить тебя, диковатый мальчик с умной головой. Я сразу как-то понял, что ты умный, не такой, как остальные. Костик, конечно, иногда выдает по полной программе, но он все же не такой. Да и держусь я особняком, иногда только с Константином и общались, он мне про призраков рассказывал. А вообще я очень одинокий, – посетовал балетмейстер. У Леви почему-то защемило сердце. Обрезание… Мадам – несчастный человек. – Мне… жаль, – сказал Леви, голос его будто стал более хриплым. – Мне жаль, что над вами издевались. – Ничего, пережили – и не то переживем. Будешь моей отрадой на какое-то недолгое время. Леви словно пропустил эту сомнительную фразу мимо ушей. Он потянулся за поцелуем. Мадам засосал его, а потом впился губами в шею. Леви начал возбуждаться снова, но стеснялся сказать об этом. Впрочем, при такой физической близости не заметить этого было невозможно. – Да, ты меня хочешь, мой хороший. Я сам едва держусь. Почувствовать твое молодое тело… Будем трахаться без перерыва, а потом я тебя с натуры нарисую. Обнаженным. Художник я не ахти какой, но постараюсь, а ты, как профессиональный рисовальщик, подскажешь что и как. Договорились? – Договорились, – прохрипел парень. Его несло, он не понимал, что сейчас решает важный вопрос – продолжать ли отношения с таким сомнительным человеком, или нет. Все же Леви не мог полностью довериться Аркадию Игнатьевичу. Но он сказал «договорились», слово – не воробей. – Рисунок оставишь мне на память. Я трепетно отношусь к таким подаркам. Меня рисовали много раз, в том числе и любовники. Коллекция целая лежит в столе, одна картина – над кроватью. На большинстве рисунков я обнаженный. – А у тебя всегда были длинные волосы? – О, ты перешел на «ты!» – умилился балетмейстер. – Да, с юности. Ходил с конским хвостом в академии искусств, все девчонки штабелями. А они мне не нужны были, вся академия знала, что я гей. Но я был талантлив, а талантливым все прощено. Я слыл опасным соперником, на меня кляузы не писали и доносы не клепали. Да и, в общем-то, не осуждали. В отчете вышестоящим – блестящие выступления, балет, выставки, спектакли… А в кулуарах – гомосексуализм. Да и не один я такой был, нас было много, и мы устраивали оргии на квартире балеруна Пети Коростылева. Не вру. Не шучу. О, каким наслаждением было собираться после занятий, тренировок, и ехать на шестом трамвае на квартиру к Пете, он жил на Сухоложской. И там расслабиться по полной программе. Да, СССР и оргии – совместимое понятие. Соседи думали, что мы просто пьянку устраиваем. Мы специально красного вина покупали, но пили мало, больше ласкали друг друга. У меня был любимый партнер – сам Петя. Он любил меня, а я его – нет. Но сексуально он меня привлекал, поэтому я его трахал. Он мне все прощал, дарил подарки. После окончания академии он умолял меня остаться с ним и жить вместе в его квартире, но я отказался: у меня как раз появился шанс переехать на Пражскую: много денег концертами заработал. О, как я танцевал… У меня была партнерша – Люба Подгайная. Уж как я ее вертел, такие трюки мы с ней исполняли… Я даже отчасти пытался пробудить в себе желание к ней, чтобы партии были чувственными. Но она, пусть и красавица, совсем не то, что Петя. И она знала об этом. Впрочем, у нее был друг из Казахстана, я ей был не нужен. – А как вы стали балетмейстером? – Опять на «вы», да что же это такое? Ладно. Долгая история… работал в Тимьянском государственном театре оперы и балета. Сначала был просто танцовщиком, с Любой, потом, когда вышел в тираж – предложили балетмейстером, ведь знали, что я творчески подхожу даже к простой балетной фигуре, а еще у меня много свежих идей. Меня очень уважали в театре. До того, как раскрылось то, чем мы занимались с мальчиками… Миша Симонов нажаловался. Он был тихоней, неохотно ложился под меня, а однажды я услышал, что он рассказывает о наших вечерах какой-то взрослой балерине, та хмурит брови. Она поймала меня, спросила, правда или нет, я сказал, что нет. Она сказала, что дети не лгут, и написала на меня донос. Чертова сучка Нина Тихоновская, проклинаю ее и буду проклинать до конца жизни: лишила меня работы. И еще два мальчика пожаловались на меня: Леня и Саша. Чего им не хватало? Я делал все, чтобы они наслаждались жизнью, возил их в Анапу…   – А сейчас вы где работаете? – В театр мне путь был заказан, я пошел в табачную лавку. Потом продавцом на рынок. И там случилось невероятное: меня увидел известный художник из Москвы – Алексей Сухов, который приехал на ностальгическую экскурсию в свои родные пенаты, и тут же увел натурщиком. Грех, говорил, тебе с такой внешностью панталонами торговать. До сих пор работаю у него, про прошлое мое знает, но не обижает. Работа непыльная: лежишь себе позируешь, студенты тебя рисуют. Звал в Москву на вечеринку, ну я и поехал. Москва… она большая… а на вечеринке был весь свет московской интеллигенции, что еще не вымерла, все подпольщики. Я там много с кем познакомился, был даже роман с одним книгоиздателем, но сначала по переписке. Уж какие подарки он мне дарил! Приехал потом ко мне, мы трахались три дня без перерыва, были вместе пять лет. Но потом он мне наскучил, и я его бросил, а он даже и не против: уже нашел себе кого-то в столице. Такие пироги. Ты любишь пироги? Я вот обожаю с капустой или картошкой. – Вам же нельзя, вы балетом занимались! – Уже можно. Тем более, я держу фигуру умело, пирогу с картошкой ее просто так не испортить. Здесь главное – знать меру. Вы тут на передачках едите до отвала, а я вот по крупицам собираю. Мне лучше, потому что не поправлюсь. Да и время здесь хорошее для последнего приема пищи – шесть часов. Как раз за три часа до сна. Это простые правила хорошего тона для самого себя. Сладкое – можно, но я ем только горький шоколад, твои конфеты – исключение. Здесь ни у кого горького шоколада нет, приходится довольствоваться тем, что дадут. Вот мальчик по имени Максим, он полноват, я видел, как он «Сникерсы» тоннами ест. Он сам виноват. Но тебе даже сникерсы можно: конституция тела такая и обмен веществ, что никогда не поправишься. А я в школе был склонен к полноте и наперекор себе пошел в балет. Вот там лишнюю травинку съешь – все, выговор. Я вообще за дисциплиной туда пошел, мне ее не хватало. А ты почему пошел на математику? – Формулы люблю, задачи решать, мозги загружать. Я на первом курсе решал то, что изучают на втором или даже третьем. Меня преподаватель гением называл, выступить на конференции предлагал, но я не согласился. – Почему? – Людей боюсь. И сцены. – Ясно… Ну ладно, иди спать. Хорошо поговорили, душевно. Спокойной ночи. – Спокойной ночи, Аркадий Игнатьевич. Леви вышел из третьей палаты и юркнул в четвертую. На него опять со смехом смотрел Костя из темноты. Леви показал ему средний палец и лег спать. *Известная строчка «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна.