Леви хочет жить

Костя заправлял постель. Леви уже заправил, сел по-турецки на белоснежное одеяло с подтеками от стиранной мочи и ждал, когда позовут на завтрак. – Ты влюбился? – насмешливо спросил Костя, когда Леви без видимой причины тяжело вздохнул. – Не скажу. – А как другу? – Ладно. Да, влюбился. – В мадам? – Он не «мадам», а Аркадий Игнатьевич. – И что ты в нем нашел? Обычный смазливый старый гей, извращенец, сиделец. На хрен он нужен? – Он – несчастный человек, над ним в тюрьме издевались. – Издевались? – У Ващенко округлились глаза. – Мне он не рассказывал. То, что ему пришлось худо, я знаю. Но как именно? Он по секрету говорил? – По секрету, – насупился Гройсман. – А как другу? – Манипулятор! – фыркнул Леви. Костя пожал плечами и отстал. Леви решил сохранить в тайне и шрам на животе, и обрезание. Это было как будто само собой разумеющееся – сохранить такие вещи в секрете. – Гомик! Ты – настоящий гомик, ха-ха-ха! – вдруг заржал Костя. – И что? Это не твое дело, ясно? – рыкнул на него Гройсман. – Заднеприводный! – не унимался Ващенко. – Блондинок любишь! Леви злился, но ничего не мог ответить. Утро началось с того, что после завтрака обнаружилось, что Говенная Лопата стены в туалете дерьмом обмазал. Он также притащил небольшую, но вонючую какашку в палату и его повязали. Ароматы витали – загляденье. Открыли все окна, но запах говна еще долго стоял в воздухе. Да, его не выпустят недели две. Леви было и грустно, и смешно. Костя, Ренат, Максим и Юра ржали, как кони. Лопата орал матом на санитаров, те отвечали не хуже. Его связали. Ренат сбегал посмотреть, увидел краем глаза, его выгнали с треском, но рассказать рассказал. – Жопу ему подмыли? – зычно спросил какой-то медбрат у санитаров. – Да пошел он на хер, еще ему жопу мыть! – отозвался один из санитаров – дюжий бородатый мужик. В этот момент Леви радовался, что он в четвертой палате, а не в первой, что его не вяжут, что все спокойно. А еще что у него есть Аркадий Игнатьевич Резунков и их странные прятки по ночам. Разговоры, которые расцвечивали ужасную больничную жизнь. И ласки, бешеное биение сердца, верчение и падение больничных стен и разрушение всякой чертовой армейской дисциплины Тимьянской областной психиатрической больницы. Исподтишка, коварно, безрассудно, но они рушили весь уклад психушки своими ночными посиделками. Повезло еще, что старики крепко спят. Медбратья отстрелялись – и легли спать, санитары – один на сдвинутых скамейках в коридоре, второй первую палату сторожит, сидит в палате на скамейке. Храпят, как оглашенные, ничто их не берет! Леви хихикнул. Наверное, в любой психушке такие посиделки бывают, даже в женской. Девочки-то ближе к бисексуальности, не ругают себя так сильно, как мальчики, наверное. Об этом они разговаривали с балетмейстером в коридоре на самой дальней от медбратского пункта скамье. Там гулял лишь Иван Архипович, что-то насвистывая под нос. Зера с мужиками резались в покер. Было около одиннадцати, сегодня должен быть обход. Парень хотел узнать, сколько времени ему еще лежать. – Да, ты правильно сказал. Девочкам проще в этом плане, – подтвердил его мысль мадам. – А ты все равно зря терзаешься. Быть геем – это не быть вором, бандитом или гопником. – Геи ужасны, это фу! – вредничал Леви. – А у самого-то рыльце в пушку! – хихикал балетмейстер. – Я иду против природы, – хныкал Леви. – Вы-то ладно, вы греховный человек, а я… – А ты что, верующий? – Нет, но Тору читал, бар-мицва была. Ох и долго я пытался ее разобрать, Тора сложная, собака. Мама с папой в синагогу иногда ходят. Леках* приносят. На Хануку и на Пурим вместе ходим, там очень вкусно готовят. На Пурим классно, весело. Танцуем, поем, едим. Правда, я так с раввином и не подружился, он какой-то не от мира сего. – Ты тоже. – Я? – Да, именно. Ты немного не такой, как все. Вон у тебя какие способности. Если бы твой раввин узнал об этом – объявил бы тебя каким-нибудь святым. Разве не хочется, чтобы тебе все поклонялись? – Скорее дьяволом во плоти, – съехидничал парень. – Нет, не хочется. Я ненавижу, когда мне смотрят в рот. Даже у доски еле сдерживаюсь. Решаю блестяще – это правда, но уж в рот мне смотреть, как делают иногда ребята… Я – не Лобачевский. – Ты – сама скромность, – пропел мадам. – Люблю таких, такие люди – редкость, антикварам на заметку. Откуда ты такой? Мама с папой тоже? – Они бизнесмены, а бизнесмены нескромные. Так обычно говорят. Но мои мама и папа очень скромные. Они ломают все стереотипы о бизнесменах. Мама мягкая и добрая, папа строгий, но справедливый. Их зовут Сара и Иосиф. Так что я – Леви Иосифович. – Классические, традиционные еврейские имена. Повезло тебе с родителями. Мои не воспитывали меня вообще, будто меня и нет. Леви незаметно сочувственно приобнял балетмейстера за талию. Тот ответил, слегка пожав запястье парня. Они стремительно расцепились, чтобы никто ничего не заподозрил. В обход выяснилось, что лежать Леви осталось месяц. Четыре недели… не много и не мало. Главное – балетмейстер рядом. Без него Гройсман уже не видел свою дальнейшую жизнь.   Днем к парню пришла мама. Она принесла столько еды, что Леви удивлялся, как она вообще смогла дотащить пакет. Старая передачка была съедена наполовину, а теперь – еще одна! А еще от однокурсников! – Ну мам! – улыбался парень. – Кушай, мой хороший, – ласково сказала Сара. – Мы звонили врачу, говорит тебе остался месяц. Ровно месяц! Слава богу знаем, сколько. Он должен будет подобрать тебе хорошую терапию, нынешней пока не очень доволен, будем ждать. Четыре недели… ты сильный, мася, ты выдержишь! В университете взяли тебе отпуск, будешь еще год отдыхать. Тебе отдых нужен, как же мы сразу не поняли?! Ты так резко стал много учиться, переутомление… и врач то же самое говорит. У тебя начался психоз от переутомления и стресса. И твои… летающие вещи… это удивительно, что ты от нас с отцом так долго это скрывал. Мы бы не отдали тебя в цирк, но поделиться… тебе было не с кем поговорить об этом, масечка… бог тебя одарил, но ты от этого несчастен – что может быть хуже?! – Ну спасибо, мама, – с сарказмом сказал парень. Мать это почувствовала. – Нет-нет, все хорошо, сыночек… Просто ты так долго был один… Потом однокурсники, ты испугал их… Скажем честно, испугал. Но они к тебе приходят, что хорошо. Ты здесь нашел друзей? – Нашел, в карты играем. Хорошие ребята, с Костей буду дружить после больницы, он меня по кладбищу поводит, с призраками познакомит. Сару передернуло, но она вежливо улыбнулась сыну. – Умничка. Пурим вместе отпразднуем, в синагогу пойдем, с ребе увидишься, он часто о тебе спрашивает. Я ему рассказала, что ты в психиатрической больнице, поплакалась, он головой покачал и сказал: если что – выслушает. Ему жаль, что вы не нашли общего языка, он хочет пообщаться еще, ведь тоже любит математику. Очень хвалит твои успехи в университете. Если бы не больница… Ох, скорей бы март! Я знаю, как ты Пурим любишь, да и как его не любить?! – Да, мам, скорей бы март. Мне вот сегодня врач сказал про месяц. – Скорей бы тебя уже выпустили из этого ада! Мы еще раз обговорили с врачом тот случай, когда тебя ударили, но врач сказал, что не имеет власти пресекать подобное. Они, говоря простым языком, творят что хотят. Поэтому никто в областную ложиться не хочет. В государственной больнице даже больше прав у пациентов, зря о ней плохо говорят, я справки навела. Слава богу, они хоть не отрицают. Врач обещал, что такое больше не повторится, он поговорит с начальством. Заведующий должен пресечь, простые врачи – никак. – Они еще говорили, что я вру! – возмущенно сказал Леви. – Врач небось тоже говорил вам, что я придумываю. – Говорил, но мы верили только тебе, – заверила его мать. – И добились того, что они все признали. Еще одна твоя жалоба – и будет проверка. Я ему – врачу – сказала, кто я такая, и кто твой папа, что у нас много связей. Бить они не имеют никакого права! Но я спросила про вязки и… они имеют право связывать вас, если вы «представляете опасность для себя или окружающих». Просто веди себя спокойно, мася, и все будет хорошо. Не требуй, не перечь. Что уж поделаешь, если они такие нервные, эти санитары. – Они просто ужасны, – сказал парень. – Но некоторых вяжут за дело. Сегодня с утра мужик принес в палату какашку и стены в туалете говном обмазал, ну его и связали. Мама всплеснула руками. – И ты здесь находишься! Какой ужас! Ладно хоть друзья есть. Ты Солженицына читаешь? – Читаю. Очень нравится. – Молодец, хорошо, тов.** Давай, пока, у меня время кончается. Пятнадцать минут встреча – кошмар как мало! Сара возмутилась, но все же собралась и ушла, оставив передачу, которую тут же разложили по шкафам. Она обняла сына порывисто, будто хотела сказать «ой вей!»*** Леви отправился обратно в отделение, и там взрослые уступили карты молодежи. Он сел играть со своими больничными товарищами. Запах говна почти улетучился. Парень неожиданно выиграл в «вытяни душу», а дураком остался два раза. Костя положил ему карты «на погоны», а потом оба ржали. Ужин прошел спокойно, всем раздали передачки, и все объелись. Леви посадил балетмейстера за общий с парнями стол (парни, что знали Резункова, протестовали, но Леви был непреклонен: у него была самая большая передачка, а значит самый большой авторитет) и угостил печеньем с кефиром. Теперь он решил постоянно угощать Аркадия Игнатьевича, ведь узнал каково ему было в тюрьме, где печенья с кефиром и конфет «маска» не видать. Там только боль и отчаяние. Как он вообще не покончил с собой после такого? Значит, сильная личность. Погасили свет. – Опять к мадам пойдешь? – подколол Ващенко. – Ну пойду, тебе-то что? – парировал Леви. – Я, конечно, свечку не держал, но… – Вот и молчи. Ладно? – Ладно. А что, если выдаст? Нет, Костя друг, он не мог бы… Больше никто из парней не знает. И хорошо. И пусть не знают. Им не нужно. Это только их мир, их ковен, их ритуальный зал, где случаются мистические откровения. Маленькая третья палата с тихими подсвечниками-стариками, расставленными в углах, и альков, где они вдвоем едва умещаются, но в тесноте – да не в обиде. Впервые у Леви был с кем-то собственный, отдельный мир. Не один Леви, а еще кто-то рядом. Общий мир. Это захватывало, как хороший триллер. Сердце сжималось, как пружина, качало кровь быстрее, сосуды цвели сакурой, а в бокале было красное вино. Так хочется его отведать! Так хочется на Пражскую, 13! Побыть натурщиком, возлежать на дорогой ткани, как воображал балетмейстер в их первый разговор. Хочется повзрослеть, перешагнуть лиминальную черту. Сначала больно – потом приятно. Так, кажется? Леви дождался, пока в палате все заснут, и отправился в третью. Он увидел, как Аркадий Игнатьевич лежит, укрытый одеялом. Не ждал? Но балетмейстер открыл глаза на звук открывающейся двери и хитро взглянул на гостя. – Ко мне пришел? – К вам. – Ну, иди сюда. Леви лег под одеяло к мужчине, взял в руку светлый локон и понюхал. Он обожал запах волос мадам. Его тут же засосали, Леви отвечал, пушистое существо внизу живота выворачивалось и мурчало. Поцелуи перешли на шею, парень уже изнемогал от желания. Мадам соскользнул с кровати, сел на колени и вобрал в рот член Леви. Тот дернулся и закусил подушку. Если бы парень мог сравнивать – он бы сказал, что лучше Аркадия Игнатьевича ему никто минет в жизни не делал и не сделает. Но пока это было просто непередаваемое ощущение блаженства, изысканное удовольствие, когда от интенсивного дыхания рот пересыхает, а на глаза наворачиваются слезы. Сегодня было настолько приятно, что Леви не сдержался и заплакал после того, как кончил. Он тихо шмыгал носом. – Ты чего, мое солнышко? – ласково спросил мадам. – Мне так приятно… никогда не было, – икнув и всхлипнув, сказал парень. – То ли еще будет, – сверкнул глазами балетмейстер. – То, что мы будем делать на Пражской, не менее приятно. Только первый раз надо перетерпеть. – Прям сильно больно – в задницу? – с опаской спросил Леви. – Я же обещал тебя заласкать так, что ты и не почувствуешь. Узнай расписание у своих однокурсников, чтобы мы могли подстроиться для секретности. Скажешь маме, что идешь к Даше после ее пар. Или в кино с ней, или за мороженым и в парк. Карманные деньги у тебя есть? – Да, и много. – Ну вот и хорошо, потратим их на пирожные-эклеры – будет чем отмазаться, словно бы ты и правда купил сладостей Даше. Мама и папа ничего не узнают. – Обещаете? – Мы сделаем все для этого. Полная конспирация, – улыбнулся в полутьме балетмейстер. – Будешь приходить ко мне раз в неделю или больше. Я дам тебе номер телефона, ты будешь звонить мне и называть меня Дашей, и так мы будем договариваться о встрече. Например: «Привет, Даш, ты свободна после пар? Давай пойдем в кино в четыре!» И Даша будто бы «отвечает», что пойдет с тобой в кино. А на том конце провода буду я. Знаешь, на каком трамвае добраться от тебя до Пражской? – На втором и немного пройти, полквартала, – сказал Гройсман. – Ну вот и славно, мой хороший. – А вы сможете что-то станцевать для меня? – Годы уже не те, – вздохнул Аркадий Игнатьевич. – Я старался какое-то время поддерживать спортивную форму, но теперь как-то расслабился и бросил. Я же все-таки был постановщиком. Я мог показывать своим мальчикам какие-то па, когда еще работал с ними. Теперь… в тюрьме разве потанцуешь? Или здесь, в дурдоме? А форма – она такая, что если не поддерживать – потом уже не до танцев. – Это так грустно… – Не расстраивайся, я сам уже не настолько травмирован, уже забывается. Год прошел. Даже уже больше. А этих уродов бог накажет, бумерангом все вернется. И твоего препода тоже накажет. – Он меня тупым назвал! А я отличник! – Вот мудак! – злобно прошипел мадам. – Как можно так со студентами? Если мои мальчики делали ошибки, даже грубые – я был ласков и поправлял вежливо. – Смысл мне теперь учиться, если все равно стоит тройка! – вдруг начал сокрушаться парень. – Я был отличником! – Год подождешь, отдохнешь, обдумаешь… Может, отчислишься, пойдешь работать. Но я бы не советовал: надо институт закончить. Даже если синий диплом… Это обидно, но не смертельно. Зато у тебя будет высшее образование, а с ним легче устроиться. Подумай о своем будущем. Тройка – ну и что ж, одна среди пятерок! Пятерок-то больше! Согласен? – Согласен, – вздохнул Леви. – Будь он проклят, этот чертов козел! – Да будет так! – торжественно поддакнул балетмейстер. Они снова стали целоваться, но уже медленно, хотя мужчина едва сдерживал порыв покусать своего любовника в шею. Он поглаживал соски парня под больничной рубашкой, чертил узоры на спине, а потом принялся нежно перебирать лохматые волосы. – Лохматочка, – проворковал мужчина. – Тебя надо расчесать насильно. Схватить, связать и расчесать. А потом трахнуть. Леви не сдержался и прыснул. Старик рядом пошевелился и что-то пробормотал во сне. Балетмейстер сделал «тсс-с» и прижал длинный палец к губам парня. Они лежали в тишине, нарушаемой только легким храпом одного из стариков. – Не грусти ни о чем, все образуется само собой, – прошептал на ухо Леви мадам. – Доучишься, защитишь дипломную работу, будешь математиком высшей пробы, специалистом. У нас же специалитет – вот и будешь специалистом. В школе искусств почти так же все было, но более… свободно что ли. Я, кстати, отличником не был. Танцевал – да, блестяще, остальное – средне. А еще куча фиглярства с моей стороны. Иногда я был воображалой. Но мне много кто завидовал. Бывало, пытались подставить, но я – мадам-сообразительность. – А вы – человек с юмором. – Без юмора нашему брату не выжить. У тебя тоже шизофрения? Без шуток можно полностью рехнуться. Да, мне кстати нравится моя кличка. В тюрьме меня называли «давалкой», «блондинкой» и «шалашовкой». Иногда – «пидор рваный» и «шакал облезлый», в остальном бывало и хуже. Ругательств в мире существует много, и каждое может попасть в сердце отравленной стрелой. Я старался держаться, не реагировать, иначе могли избить. Меня держало на плаву то, что они – просто быдло, а я – человек искусства, просто по неосторожности и из-за своих страстей оказавшийся в тюрьме. Я – не вор и не убийца. Я даже не проститут. Из меня сделали дырку, но я не лизал им пятки, я сопротивлялся. Молча, игнорируя. Как молчаливая забастовка. Я не плакал при них никогда. Я сохранял стержень, который во мне есть. – Я восхищаюсь вами. – Правда? – Правда. – Спасибо, моя радость. Долгий поцелуй – словно долгая дорога домой. Вернее, куда-то на курорт, на Андаманские острова или в Пхукет, где шумно и свежо, где лавчонки и яркие наряды, белые пляжи, пальмы, мягкий песок и голубая-голубая вода, такая прозрачная, что видно волосы на ногах. Вот бы с ним полететь на острова, остаться в бунгало и жить ловлей рыбы и любовью! Вот бы с ним сесть на белый самолет и улететь на Кубу, в Индонезию… Где тепло, уютно, радостно… Вот бы с ним…   – О чем думаешь? – вдруг прошептал балетмейстер. – О том, как было бы здорово с вами махнуть куда-нибудь в жаркие страны и жить вместе. – О как! – шутливо удивился мужчина. – Я бы хотел жить в жаркой стране, люблю тепло. Искупаться в океане, съесть экзотическое блюдо… Да, мечта. Но почему именно со мной? – Потому, что я… Леви отчаянно покраснел и радовался, что в полумраке этого не заметно. – Я понял. Ну что ж, я тоже привязался к тебе. Жаль, что наш роман начался в таком поганом месте, как психиатрическая больница. Познакомились бы где-нибудь в Ницце… или в Берлине в галерее, в театре, на балете… Ты бы увидел, как я танцую. Я был молодым… – Но вы и сейчас молоды! – горячо возразил Леви. – Мне скоро полтинник. Хотя знаешь, ты прав. В пятьдесят жизнь только начинается. Ох, жаль, что большинство мужчин к этому возрасту уже имеют солидное такое брюхо, любовь к пиву и сидению на продавленном диване под телевизор. Но мы с тобой не такие. Мы – люди культуры. Математика – гимнастика ума. А балет – услада для глаз. Ты бы был отличным балеруном, если б захотел. Весь облик говорит о принадлежности к искусству. Ты художник – тоже хорошо. Потренировался бы в детстве, поучился балету, пусть это и смертельно трудно. Ноги – в кровь. Да, лучше и правда рисовать, чем танцевать. Но я выбрал свое, а ты – свое. И мы оба достигли немалых успехов. Только теперь мне в театр не попасть. – Вам грустно от этого? – Что ж грустить, я сам виноват. Гораздо хуже было бы, если бы меня подсадили и взяли на мое место какого-нибудь пафосного футуриста из Москвы. Здесь я, можно сказать, уволился сам. Ну, почти. По суду. Да я уже и сам не хотел быть в этом змеином коллективе. Грустно, что мальчики решили идти против меня. Кроме… Володи Янчевского. Он меня любил. Он навещал меня в тюрьме, ждал моего освобождения. Но я думал, что потерял способность любить его. Мне пришлось сказать Володе, что я теперь одиночка. Он расстроился и больше не навестил ни разу в последний год моего заключения. – На вас, наверное, ополчился весь театр. – Да, к сожалению, это было именно так. Мне под ноги не плюнул только ленивый. Директриса поносила меня при всем коллективе. Да, моя преступная страсть… И все же я не вижу в себе морального урода. – И я тоже не вижу, вы просто их любили… Долгий поцелуй в лохматую макушку. – Да. Именно. Хорошо, что все они теперь не знают, где я и что со мной. И не узнают, ибо ни с кем из прошлой жизни я не буду общаться вообще. Теперь я даже в театры не хожу, ибо боюсь там встретить кого-то знакомого. И на выставки не хожу. Обеднел я совсем как интеллигент… Но зато моя работа придает сил. Рисуют меня москвичи, никто ничего не знает, это все было в рамках нашего маленького городка. Но они скоро уезжают. Меня зовут в Москву, но я не могу… слишком люблю Тимьянск. Ладно, у меня есть книги, они спасают. Перечитывать Шекспира – моя забава последних месяцев, пока сюда не угодил. С собой книг не взял, передать не с кем. Поделишься своим Солженицыным? – Конечно! Только сам сначала дочитаю. – Безусловно. – Я тут «Моби Дика» у деда брал, читал. Потом «Приглашение на казнь» Набокова как-то взял у одного светлого юноши, но его выписывали через неделю, поэтому мне на чтение была дана лишь неделя. Где-то Толстым подкормился, один мужик дал. Ну так и живу. Теперь – Солженицын. Признаюсь, что понимаю моду, но не читал. Теперь есть шанс! – Ага. – Я тут даже стих сочинил. Хочешь прочитаю? – Давайте. – Где-то там на краю земли Всласть бескрайняя бродит жизнь. Форму скорбь и вина обрели, Не видать жизни больше тризн. – Красиво, но печально, – отозвался Леви. – Я стихи сочинять не умею. И песни петь. И на гитаре играть. – Несложно научиться, коль желание будет. Только стихи – они… из глубины идут, из глубинных смыслов, проживаний и переживаний. Хорошие стихи каждый писать не может, талант видно сразу. У меня один мальчик стихи писал в труппе. Такие… странные, тягучие, бесформенные, кажется, что бессмысленные, но такие непередаваемо интересные... Контркультура, короче. Танцевал он неважно, я постоянно его понукал. Это был Володя Янчевский. За стихи я и полюбил его. Из всех мальчиков только он согласился учиться на мне минету. Я научил его классно сосать, он был одним из лучших моих любовников, пусть и очень молод. Быстро учился. Ну да ладно, бывших поминать не надо. Я тебя тоже многому научу. Хочешь? – Да, очень! – отозвался парень. – Молодец. Хороший ты мальчик, Леви. Главное тебя не испортить. Но прикасаться к тебе – это какое-то такое изысканное удовольствие, словно трогаешь скульптуру, однако теплую и живую. В тебе много жизни, ты так молод… А я иногда думаю, что потерял молодость вместе с разумом. Шизофрению мне поставили в двадцать три года. Я тщательно скрывал диагноз от своих коллег по балету, никто ничего не знал. Я вообще очень скрытен, но любовникам склонен все о себе рассказывать. Это моя слабость. – А как вы поняли, что вам нужен психиатр? – Долгая история. Сначала я думал, что слышу ангелов. Они разговаривали в моей голове, спорили. Слышал музыку, особенно Вивальди. Слышал недавние разговоры с мальчиками в труппе. Думал, что так у всех. Но однажды у меня была бессонная ночь с желанием себя убить, я даже пытался повеситься, но смелости не хватило. Тогда я жил один, снимал квартиру. От родителей съехал в семнадцать. Они все равно плевали на меня, так что и мне они не были нужны. Зато мне нужен был врач, я записался, рассказал все ей, этой славной женщине, и уже она мне поставила диагноз. Сказала, что это неизлечимо, но таблетки надо пить. Я пил галоперидол. – Галоперидол? А я все боюсь спросить врача, какие таблетки мне дают… У меня вообще все больное: гастрит, панкреатит, камни бывают в почках, тахикардия. Поэтому в армию не взяли. – А нас, балетных, вообще армия не ждала. Как-то постарались наши воспитатели и учителя. Мы все объявили, что пацифисты и что нам репетировать надо. Военкомат отреагировал натянутым согласием. Нас было пятнадцать человек в группе – столько они потеряли! И еще пятнадцать девочек, но девочки не служат. –  И вы все ездили на оргии? С девочками? – Девочек мы не брали. Наша традиция им не была известна, они думали, как и соседи, что мы просто надираемся. А мы трахались, трахались так, чтобы кончил каждый. Петя Коростылев сосал всем желающим, а потом падал в кресло и курил обнаженным. Нет, в балете не везде гомосексуалисты, видимо, Тимьянский театр отличился. Хотя что там в Питере или Москве… Петя поговаривал, что в Москве то же самое в Большом театре. И в некоторых театрах поменьше. И скорее гетеросексуально. Такие массовые гей-оргии были только у нас. Иногда Петя разрешал залезть в его ванную, полежать. Но только мне. Я, кстати, и тогда носил длинные волосы, собирал их в пучок. С семнадцати лет стал растить, как уехал от родителей. – Я теперь тоже хочу с хвостиком ходить, – признался Леви. – На меня походить хочешь? Только расчесывайся, умоляю, а то не на Аркадия Игнатьевича, а на Бабку Ежку будешь похож! Оба тихо хихикнули. – Потрогаешь меня? Если что, я направлю. Он плюнул на ладонь, обхватил пальцами пенис мужчины и стал водить рукой. Получалось не очень хорошо, но хотя бы более уверенно. Потом он решил повторить минет, что получилось гораздо лучше, ведь балетмейстер начал тихо вздыхать. Леви запомнил движения головы и помогал себе рукой. Иногда мужчина замолкал. – Вам не нравится? – стыдливо вопрошал парень. – Иногда я не ощущаю твоей любви, словно ты делаешь по принуждению. Если не хочешь – не делай. – Я хочу, чтобы вы кончили! – Тебе для этого надо еще немного поучиться. Думаю, мы добьемся того, что ты хочешь, у меня дома, на Пражской. Я рад, что ты хочешь сделать мне приятно, мне становится очень тепло после твоих попыток сделать что-то такое. Когда тебя любят – хочется летать. – А вы? Вы любите меня? Леви дрожал, хотел и не хотел услышать ответ. – Наверное, да. Нежная привязанность к тебе у меня точно есть. Назвать ее любовью сложно, но она есть. – Мне и этого достаточно! – раболепно заявил парень. Он взял балетмейстера за руку и принялся целовать костяшки пальцев. Его тут же привлекли к себе и засосали, вытирая выступившие на глазах парня слезы. Дед рядом всхрапнул, а потом повернулся на другой бок, и оба тут же насторожились. – Быстрее дуй к себе, он сейчас проснется и пойдет в туалет, – обеспокоенно зашептал мадам. Леви рванул в четвертую палату, едва натянув штаны. Он тихонечко лег к себе на кровать, никого не разбудив. Даже Костя спал. На спине, с открытым ртом. Парень долго крутился и не мог заснуть после слов Аркадия Игнатьевича. Он правда получил взаимность… парень слышал, что первая любовь часто бывает невзаимной и несчастной, но это, думал он, все девчачьи бредни. Он стал мечтать, что вообще переедет к балетмейстеру, что станет помогать ему по дому (не нахлебником же быть!), доучится, устроится на работу и будет полноценным человеком. Мама, папа, простите, я люблю мужчину. Мама, папа, я ездил не к Даше эти полгода. Он потрясающий, очень ласковый, он будет беречь меня. Идет в комнату, собирает вещи. Мама – в слезы, отец – спускает по лестнице. Но Леви счастлив даже после отцовского тумака, ведь бежит на второй трамвай, собрав вещи в рюкзак, с которым ездит на дачу. Теперь на пленэр он будет кататься с Аркадием Игнатьевичем и рисовать, рисовать его, древесную нимфу, бесконечно: в воде, в траве, под летним освежающим южным ветром и палящим солнцем, словно в Египте. В Тимьянской области очень тепло, стоит подготовить плавки, а если что – купаться голышом. А летом так бывает и жара под сорок. Лечь эдак после купания на травку, вдохнуть запах клевера и наслаждаться ветром, который приятно холодит половые органы, треплет за волосы, заставляет жидкость на теле испаряться и делает этим самым тебе теплее. А рядом – тот, кого ты так сильно любишь, и он любит тебя. Что еще нужно для счастья? Ни деньги, ни известность… только любимый рядом, только страстный секс на траве под луной, ночное купание. Оба искусаны комарами, но счастливы, идут в снятый домик спать. Или, если нет денег, то в палатку. С милым рай и в шалаше, правда? Так не зря говорят. Проехаться автостопом по области, посетить все известные озера, реки и пруды. И так провести все лето, все три месяца кататься, загорать, плавать и любить. Леви ужаснулся. Он – и автостопщик! Да он носа из дома не выказал бы вечность, будь его воля! Но новый опыт заставляет мыслить в ином ключе. Жить с родителями? Да, ему было удобно. Но зачем теперь, когда есть Аркадий Игнатьевич? Переселиться к нему даже на раскладушку, ведь он не любит, когда любовники спят с ним в кровати, можно даже спать на полу или на ткани для натурщиков. Пофиг, где спать, лишь бы он был рядом! Лишь бы он утешил, вспомнил, как в Тимьянской областной больнице грубо, но тайно нарушалась дисциплина, как они оба настрадались, но вышли... не победителями, всего лишь ранеными рядовыми. Если бы их обнаружили – оба провели бы в наблюдательной палате остаток лечения. Еще санитары бы говорили всякие пакости, чего Леви не хотел для балетмейстера: уж хватило в его судьбе грубостей и гадостей, сплетен и интриг. Нужно отыскать эту свободу, избавиться от неприятных воспоминаний, разорвать оковы боли. Леви непередаваемо хотел помочь балетмейстеру. Одни шрамы и обрезание чего стоят! Как он вообще выжил после этого? Как он столько лет провел в тюрьме? Тюрьма – это самое страшное, что может постичь человеческую душу. Даже не смерть, ведь после смерти можно общаться с медиумами – Костя это доказал. А в тюрьме общаться можно только с самим собой: ни книг, ни телевизора, а вокруг – бандиты и ублюдки. Обрезание… вилкой… На Леви обрушились подкрашенные его сознанием чужие воспоминания. Как же это должно быть больно… словно демоны Ада раздирают, как он говорил… Бедный, бедный… Сердце сжимается… Леви все же заснул спустя час размышлений и переживаний. Утром по палатам прошелся медбрат и приказал красиво заправить кровати: будет комиссия. Костя и Леви пытались красиво заправить, но у них ничего не выходило. Все одно – мусорная куча. – У тебя тоже куча? – весело спросил Костя. – Ну, куча, – буркнул Леви. – Ты чего? Ты на меня за что-то обиделся? – За насмешки. – Ладно, прости меня, пожалуйста. Простишь? И подал руку. Леви пожал ее. – Прощаю. Больше ни слова о нас с Аркадием Игнатьевичем. – Могила. Комиссия пришла после завтрака и утренней выдачи таблеток. Они даже не посмотрели в палаты или посмотрели мельком. Зачем, спрашивается, все старались заправить кровать под злобным взглядом медбрата? Все сели по местам, словно идет облава. Леви даже сжал колени – вот до чего его пугали незнакомые люди в психиатрической больнице. Может же оскорбить или ударить… все в клинике, кто в первый раз ложится, чувствуют себя как побитые собаки. Леви это понял, спустя три недели пребывания здесь. И ведь достаточно злого взгляда санитара или медбрата – и ты уже хочешь провалиться сквозь землю и сразу же представляешь, как тебя вяжут. Надо же так пациентов запугать! Леви подумал, что мама все это поняла и именно поэтому хочет побыстрее освободить его. Но еще месяц… Главное – что есть с кем поговорить, что почитать, и Аркадий Игнатьевич Резунков. Можно выжить, правда?.. Да даже в первой палате можно выжить, если не особо подавать признаки жизни – ведь зацепятся за что угодно и станут долбить морально по башке. Дяди и тети, одетые в деловые костюмы, разумеется, не знали, что здесь бьют. И заведующий помалкивал – это Леви понимал. Саре их не запугать. Пациент здесь уязвимее, чем в темном переулке. В переулке ты хотя бы имеешь право дать сдачи, а здесь тебя только свяжут на всю ночь, и ты будешь лежать и мучиться. А потом, после освобождения, будешь вялым и послушным. Всю ретивую воинственность как рукой снимет. Это парень тоже понимал. С Костей поговорить? – Ты за десять лет понял, что здесь бьют и никто ничего с этим не делает? – Это факт, – отозвался Ващенко. – Твоя мама могла попугать их немного – а им хоть бы хны. Заведующий тоже молчок. Здесь беспредел, как в тюрьме. И мы, пациенты, самые несчастные. Только санитар или медбрат спросонок решит, что ты берега попутал – сразу же вязки и по хлебалу. В женской, наверное, такого нет. Как только мадам ходит к ним за кремом? Как его еще не послали? – Видимо, он должен к ним ходить, а они должны ему крем давать. Врач, видимо, выписал. Комиссия ушла. Костя и Леви вышли в коридор и решили поболтать компанией. К ним присоединились Макс, Ренат и Юра. – А что б в картишки не сыграть? – предложил Юра. – Зера не даст, он проиграл и злой, – сказал Костя. К ним подошел медбрат и перевел Костю и Леви в пятую палату, а Рената и Юру – в третью. Стариков увели в спокойное отделение. Леви был изрядно напуган: как же теперь ходить туда к балетмейстеру? Но ничего не поделаешь: приказ медбрата – закон. Он отправился собирать вещи и переселяться. В пятой палате было всего пять мест – это хорошо. Три свободных – Леви быстренько занял «козырную» кровать у окна головой вправо, Костя лег на ту, что слева, головой к ногам друга. На еще одну пустую кровать поселили какого-то мужика лет пятидесяти, тоже из четвертой палаты. Он иногда играл в карты с Зерой и часто его выигрывал. То-то Захар Иванович обрадовался узнав, что его переселили! Хоть в одной палате не спать с «этой падлой», как его иногда называл хозяин карт. Тумбочка была удобная, прямо возле головы. Матраса было два – пусть тяжелые, твердые, брезентовые – все равно себя королем ощущаешь. Парни зашли в пятую палату и расселись кто где, ибо все мужики оттуда ушли кто куда. – А почему здесь матрасы такие идиотские? – спросил Ренат. – Чтобы если обоссали – не впиталось и легко было вытереть, – просветил Костя. Ренат прыснул. – Но обоссать-то могут только в первой палате, нет? – спросил Макс. – Бывало по-всякому, – заметил Ващенко. – Поселили к нам мужичка с синдромом Дауна – так он в первую ночь уссал кровать, его – в первую палату с матом. А он не понимает ничего, у него это непроизвольно. В памперсах потом ходил. Санитары его за глаза «тупорылой гнидой» называли. Здесь вообще нет уважения с обеих сторон. Лично я… дай мне калаш – расстрелял бы всю эту братию: и медбратов, и санитаров. Козлы вонючие. Чтоб я так жил! Распоряжаться людской свободой! Церберы, собаки. Я за десять лет натерпелся. И вязали, и орали, и толкали, и пихали, и в живот били, и пощечины давали, и в лицо плевали. Суки. В коридоре кто-то заорал. Парни тут же выглянули за дверь. Новенького привезли. – Суки! Чтоб вы сдохли! Мрази! Я вас всех убью! – орал новенький, пока три санитара его запихивали в первую палату, естественно, на вязки. Парни двинули туда и стали смотреть, пока не выгонят. – Я в коридоре насру! – угрожал мужик. – Я всем вам на головы нагажу! Вы хоть знаете, кто я такой?! – Ну, и кто ты такой? – подбоченясь, спросил санитар. – Я – победитель «Олимпиады-80!» Мне все поклонялись! Ко мне Брежнев приходил! Он меня медалью наградил! А вы отобрали ее! И он убьет вас! – Так он же умер, не? – готовясь заржать, спросил другой санитар. – Брежнев жив, он под Саратовом живет! С моей бабкой! – не унимался новенький. – Я – Коля Епифанцев! Не слышали разве? – Нет, не слышали, – заржал санитар. – Мы тебя вылечим, – сказал другой. – Это вас всех здесь надо лечить! – взвизгнул Коля, когда его привязали поплотней. – Ублюдки поганые! Я в магазин пошел! – И что ты там сделал? – задал будто бы риторический вопрос медбрат, который ставил ему укол. – Продавщица, сучка, меня оскорбила, ну я и убить ее хотел! Начал душить – меня и повязали. Сказала, что я жирный и куда мне столько конфет! – Ну и зачем душить? Сказал бы – сама такая, не? Не канает? – улыбнулся санитар. – Не канает! – настаивал на своем Коля. – Она почему-то возненавидела меня! Она постоянно на меня смотрела, когда я в магазин ходил, высокомерно так смотрела, словно я – толчок деревенский! Знал я, что она против меня задумала что-то! И ее надо убить, пока она это все в жизнь не воплотила! Санитары заржали. Парни ушли. Они вновь засели в пятой палате и стали обмозговывать увиденное. – Да он шизофреник, – просто сказал Костя. – Бред отношения и бред величия. – А ты откуда знаешь? – спросил Юра. – Я сам такой же, ну… изучал тему, – пояснил Ващенко. – Когда-то я сюда такой же приезжал – так меня на ноги ставили. Били по хлебалу, конечно, но только если я агрессивным был. После больницы – как огурчик. Никто заговоры не плетет, призраки уважают, тетя Марина и дядя Сережа – хорошие, ничего против меня не думают. А ведь везли меня сюда, когда я бил посуду и орал на тетю Марину… Дядя Сережа всегда «неотложку» набирал. И она ведь десять лет меня прощает… Хорошая она. – А меня мать отправила, – сказал Юра. – У меня тоже шизофрения. Ангелы со мной общались, ну, я рассказывал. Эх, зачем я только с ней поделился?.. Она меня – к психиатру, а тот – направление в стационар. Эх, житуха… Зера позвал всех играть в карты. Парни встали с кроватей и отправились в четвертую палату.    *Леках – это сладкий медовый пирог. **Хорошо (ивр.) ***Горе мне! (ивр.)