Леви хочет жить

Леви теперь боялся ходить ночью в третью палату: Ренат и Юра могут обнаружить их с балетмейстером ночные встречи. Он неделю игнорировал Аркадия Игнатьевича, только неизменно угощая за передачками. Наконец парень не выдержал и, дождавшись, когда Юра и Ренат уйдут играть в карты в сон-час (они удивились, почему Леви не пошел с ними, но Леви придумал какую-то дурацкую отговорку и отвадил парней) отправился в третью палату. Балетмейстер лежал на боку лицом к стене. Спит? Парень едва тронул его за плечо. Он удивленно повернулся. – Я тут… – промямлил Леви. – Понимаю. Пока никого нет – садись ко мне на колени. – Но ведь день деньской! – Санитары в первой палате успокаивают вчерашнего победителя олимпиады, медбратья обедают. Сон-час, в конце концов. Маленько посидеть можно. Леви взобрался на колени к балетмейстеру, тот обнял его одной рукой за талию, а другой – чуть ниже плеч и засосал так, будто не видел год, а не неделю. Леви лег к мужчине под одеяло и спрятался, чтобы никто идущий в туалет и ненароком взглянувший в окно третьей палаты его не заметил. – Мой хороший, как я по тебе соскучился, – ворковал мадам. – Смотришь, как на музейный экспонат: глазеть можно, а трогать нельзя. Боялся, что твои друзья от тебя отвернутся? – Вроде того. Не знаю, насколько крепко они спят. Ладно если бы дед проснулся – он бы спросонья ничего не понял, но ребята сразу бы все поняли – и тогда мне крышка. – И что с того? Тебе с ними детей не крестить. Подружился ты тут по-настоящему только с Константином, а он в пятой палате, а не в третьей. Он же знает про нас, я прав? Леви покраснел. – Он ночью просыпается, если я дверь открываю, и лукаво смотрит на меня. Он подшучивал надо мной и выуживал признание, ну я и сказал, что люблю вас. – Ладно, не страшно. Он нас медбратьям не выдаст, он тут стреляный воробей и на них работать не будет. Может тогда я буду к тебе приходить? Косте уже все равно. Только ты предупреди его, хорошо? Вас сколько в палате? – Четверо. Я, Костя и еще два мужика. Одна кровать свободна. – Bien.* Есть просторы для творчества. Они крепко спят? – Оба мужика храпят как лошади. Не просыпаются даже в туалет. А вот Костя может проснуться, а потом дуться на меня весь день и демонстративно игнорировать. – Значит, он не такой хороший друг, каким кажется. Друзья принимают друг друга со всеми недостатками и не делают из них проблемы, не обвиняют и не насмехаются. Обидно, когда над тобой смеются просто потому, что ты сделал собственный выбор. Это твое право – быть со мной или нет. Да, я немного флиртовал с тобой в первый день знакомства, но ты это не считывал, зато Костя фыркнул на меня и сказал убираться в палату. – Я тогда подумал, что он прав, и что вы – ужасный извращенец. Оба засмеялись. – Познакомился ты со мной на свою голову… – протянул балетмейстер. – Но уже ничего не поделать. Ты – мой, а я – твой. Я так хочу раздевать тебя, медленно, обнажать каждый сантиметр твоей кожи. Она такая нежная, светлая… Хотел бы оставлять на тебе засосы и укусы, но твои родители… они не представляют, что Даша способна на такое, если ты им ее описывал как хорошую девочку. Мама подсунет тебе презервативы перед прогулкой до Дашиного дома? – Она так никогда не делала… – Даже если нет – у меня их полно. Ищу партнеров на одну ночь… А среди натурщиков геев много, многие мои коллеги уже переспали со мной. Один даже три раза – уж больно хорошо сосет. Я вообще очень люблю заниматься любовью, но не абы с кем. Так и заразиться недолго. Некоторые требуют от партнеров справки от врачей, но я как-то не могу… Мне повезло, что я ничем не болею, проверяюсь каждые полгода, лечился после тюрьмы. Был у нас в труппе один сифилитик – так мы его на оргии не брали, а он просился, говнюк, еще и обижался. Вернее, сплетня такая про него ходила. А в мире искусства большое внимание им уделяется. Здесь, в больнице, тоже постоянно сплетничают. Про Лопату сколько сплетен ходило, про меня… Узнали бы они, что мы с тобой тут делали, вообще бы бойкот объявили, а мне с этого смешно. Обсуждали бы неделю! Обсасывали как могли! А потом – бойкот. Или подкрались бы ночью и побили, наказав не говорить санитарам. – А что, если так и будет? – заволновался Леви. – Вдруг кто-то скажет – и всему конец? Нас запихнут в первую палату на вязки! – Знает только Костя, так? Лучше бы, конечно, чтобы никто не знал, но ты тут не виноват. В замкнутом пространстве прятать такие вещи сложнее всего. Мы 24/7 рядом друг с другом, все: Зера, Маркиза, который во второй палате, я, ты, Костик, Максим, Ренат, Юра, Лопата, дядя Ваня… Да все мы в одной лодке. Теперь мы во власти Константина, как ни крути. Значит, лучше, чтобы я к тебе ночами не приходил. Леви стало тоскливо, это отобразилось на его лице. – Ну, мой хороший, что такое? Приходи в сон-час, когда все играют в карты, вот, как сегодня. Мы будем искать лазейки. Минет, конечно, у нас уже не получится – мало ли что, но целоваться и гладиться мы вполне сможем. В этом тоже много приятного. Аркадий Игнатьевич обнял Леви за талию и прижал к себе, покрывая поцелуями его лицо. Он гладил парня по спине, вызывая у того мурашки или даже временами приятную дрожь, потом перешел на ягодицы под больничными брюками в клеточку, заставив Леви ахнуть, долго целовал в шею и облизывал ухо. Парень возбудился так, что стояк прямо-таки «вонзался» в брюки. Сейчас бы отдаться ему, в его опытные, изящные руки, позволить делать с собой все, что мужчина захочет…  – Нам придется прекратить, иначе будет конфуз – и тогда сплетни не избежать, – грустно сказал балетмейстер. – Скоро закончится сон-час, все жители этой палаты могут зайти сюда – а у тебя стоит. Впрочем, у меня тоже стоит. Иди на соседнюю кровать, передохни, а я буду вспоминать тюрьму – тогда любое возбуждение спадает. Леви сел на кровать Рената и сделал глубокий вдох. Выдохнув, он постарался вспомнить что-то мерзкое, например преподавателя, который его завалил, или инопланетянина, или вязки и удар по лицу от санитара. Через несколько минут возбуждения как не бывало. – У вас все нормально с… этим? – смущаясь, спросил Гройсман. – Да, все нормально, иди в свою палату и там полежи до конца сон-часа. Леви юркнул из третьей палаты, прошел мимо четвертой и… заметил несколько пар любопытных глаз, уставившихся на него. Он отчаянно покраснел и скорее ушел к себе в пятую палату, упал на кровать и перевел дух. Они не поняли, они не поняли… Было до смерти страшно. После полдника к Леви пришли однокурсники. Али не оказалось в наличии, пришли только Даша и Никита. Был четверг: в этом полугодии одна пара была не в среду, а в четверг. – Ряды редеют… – пробормотал Леви. – У ребят много домашних заданий, и они все сложные. А мы справились быстро. Кстати, у меня новость: мы с Дашей встречаемся. Леви был ошарашен, но поздравил пару с началом отношений. И как теперь врать? Впрочем, родители не знают об этой новости и узнать не смогут. – Как там козел вонючий? – спросил Леви, грызя печенье. – Его не оштрафовали, но вроде как, по слухам, сделали выговор, – поведала Даша. – Он не имел права так с нами поступать. Но в деканате нам сказали, что он таким «строгим» был всегда. А уволить никак: на его место другого такого специалиста в нашем городе нет. Я сказала Диане Романовне в деканате, что он обозвал тебя тупым, и вся группа это подтвердила. Ну, и поэтому выговор. Он получил свое, не переживай. И похлопала Гройсмана по плечу. – А у тебя что нового? – спросил Темнов. – Все как обычно: едим, спим, в карты играем… Солженицына читаю, почти дочитал. Костя у меня «В круге первом» взял, тоже почти дочитал, скоро мне вернет. Костя – это мой друг, он призраков видит и общается с ними на кладбище. – Да, ты говорил, – сказала Даша. – Так и живем… Скучно тут, ни телика, ни игр настольных, разве что порисовать – да и то не каждый день. В спокойном отделении вот все это есть. Буду ждать, когда меня переведут. – А Мирослава теперь Витгенштейном везде козыряет, – с доброй усмешкой сказал Никита. – Любимый философ. Философия, говорим мы, давно закончилась, а она: «Это у вас закончилась, у меня только началась!» Устали уже слушать про него. А кстати, он был гомосексуалистом, прикиньте? Мирослава где-то откопала сплетню. Он спал с потомком философа Дэвида Юма! Мы его не проходили, но Пушкин упоминал. – Прикол, – вздохнул Леви. Они пообщались еще немного, ребята ушли, оставив на этот раз не такую уж большую передачку, и Гройсман ушел рисовать: как раз смена добрая, рисовать дают. Он подошел к мадам и позвал его начеркать адрес (Леви его запомнил так, как ничто еще в жизни не запоминал, но на всякий пожарный нужно было и записать). Тот взял карандаш и написал, а также указал номер телефона, по которому нужно было звонить «Даше» и договариваться о встрече. Леви оторвал кусочек альбомного листа и написал уже свой номер, который балетмейстер засунул в бумажные салфетки. Леви обнял альбом и закружил его, когда мадам ушел. И тут… увидел любопытные глаза Максима. На его губах потихоньку расплывалась гадкая улыбочка. Парень рванул с места и отправился рассказывать остальным. Вот же свинья! Леви побежал за ним, чтобы оправдаться в случае очернения репутации. Он увидел, что в четвертой палате Зера резался с Костей в карты, Ренат сидел с Юрой и каким-то дедом, а Максим уже что-то рьяно шептал Ренату на ухо. Ренат едва сдерживался, чтоб не заржать. Юра подслушал и посмотрел на Леви с отвращением. Леви едва сдержался, чтобы не заплакать, и понуро ушел к себе в палату. Он взялся за Солженицына, но не читалось. Максим, падла такая, все разболтал! А ведь он даже не знает, что именно увидел! Да, наверное, интерпретировать несложно, но он же ничего не знает! Это будет просто грязная сплетня, которая охватит все отделение. «Прикинь, Леви любит мадам!» «Да они уже целовались!» «Старый гей хочет его трахнуть!» «Леви заразился тюремной гонореей!» Парня передернуло. Сейчас на него будут смотреть как на кусок дерьма и шептаться за спиной. Слезы брызнули из глаз, Леви шмыгал носом, упав лицом в подушку. «Вот поймает тебя какой-нибудь взрослый мужчина!» Мадам говорил правду, он просто был чертовым провидцем! Мимо палаты прошел медбрат. Он заглянул и увидел, как Гройсман ревет. – Чего ревешь? Что случилось? Обидел кто? – поинтересовался медбрат. – Да у меня однокурсницу изнасиловали, а я был в нее влюблен, – сказал полуправду Леви. Сейчас он плакал совсем по иному поводу. – Что поделать, в такие времена живем… Поставить тебе укольчик? Леви пошел за медбратом на укол, проходил мимо третьей палаты и даже не смотрел туда, хотя там, за стеклом, стоял обеспокоенный балетмейстер и слушал его всхлипы. Парню поставили укол, и он совсем успокоился. Отправился к себе, читать. В палату заглянул мадам. – Ты плакал? – Чего вам надо? – зло спросил Леви. – Да ничего, так, интересуюсь… – Максим увидел, как мы обмениваемся номерами, и все понял, а сейчас о нас знает все отделение! – прошипел парень. – Сплетни останутся сплетнями, мы ничем себя не выдали, – возразил балетмейстер. – Не садитесь с нами за стол, не просите у нас еды, а я не буду к вам ходить, и никакой Пражской! – рявкнул Гройсман. За дверью послышалось движение. – О, парочка ругается! – зычно сказал какой-то мужик. – Тимур Андреевич, это глупые детские сплетни. Вам парни сказали? У молодых людей спермотоксикоз, не обращайте внимания, – аргументировал мадам. Ренат, Юра и Максим чуть было не накинулись на Аркадия Игнатьевича, но он знаком их остановил. – Это у вас токсикоз! – рявкнул Максим. – Я сам все видел, он обнимал альбом после ваших там почеркушек! Вы обменялись телефонами? Наверное, вы еще тут по ночам развлекаетесь? Мне так кажется. «Наверное». Костя не рассказал. – Мы ночью все спим, а когда кажется – креститься надо, – парировал балетмейстер. – Да, я гей, но мне здесь никто не нравится. Про меня поговорили, обсосали – а теперь на Леви накинулись? Отвалите от Леви и занимайтесь своими проблемами. Мы с ним не пара и никогда ею не будем. Я не нарушаю распорядок отделения. А вы, мальчики, небось дрочите по ночам в постели? Да, Юрочка? Юра набросился на Аркадия Игнатьевича, что незамедлительно увидели санитары, схватили Юру и отвели в первую палату, повязали. Он орал и матерился, распространяя сплетню. Медбрат внушительного вида отправился к пятой палате. – Резунков, пидорас, ты что тут развел? Еще одно замечание – и следующий в первую палату на вязки, – пообещал он. «Он все слышал». Теперь дорога в третью палату точно закрыта. «Не садитесь с нами за стол, не просите у нас еды, а я не буду к вам ходить, и никакой Пражской!» Он это сказал. Бросил, бросил в состоянии аффекта. Но Аркадий Игнатьевич сказал, что они не пара и… Никогда ею не будут. Он это для отвода глаз, правда? Чтобы защитить его? Но на передачках балетмейстер и правда не появился, в туалете с Леви не разговаривал, ночью никуда не приглашал. Леви сам, сам этого добился. Парень плакал всю ночь, а наутро с опухшими глазами съел кашу, не почувствовав вкуса, выпил лекарства и ждал обхода, раз сегодня пятница. Песков как ни в чем не бывало зашел его проведать. – Как дела? Что с лицом? – спросил психиатр. – Н-ничего, – промямлил парень. – Ты ночью плакал? – Плакал. – Из-за чего? – Про меня тут парни сплетни распространяют, – пожаловался Леви. – Говорят, что я педик. – Ну так и не дружи с ними, – безразлично сказал врач. – Ты же не педик? Ты все про себя знаешь. К сплетням надо относиться с высоко поднятой головой. Понял? Жалобы есть? – Жалоб нет. Песков ушел. Отличная, мать его, поддержка! А мамы рядом нет. Рассказать некому на всем белом свете. И Аркадий Игнатьевич теперь его не любит. Леви лег под одеяло и стал тосковать. После обеда на сон-часе он читал. После полдника к нему зашел Костя. – Дрянь Макс, правда? – Он подсел к Леви на кровать. – Отстань. – Я же про вас с мадам все прекрасно знал, но ни одной живой душе не сказал. Ты это понимаешь? Ты же доверяешь мне? Леви повернул голову. – Доверяю, спасибо тебе большое. Мне к нему теперь нельзя подходить. – Ночью точно нельзя… Да, ты влип, – констатировал Ващенко. – Ты сильно его любишь? – Как истово верующий любит бога, – красноречиво признался Леви. – Да, старый гондон умеет в себя влюбить. Я иногда даже на него в ванной любовался. Я! А я только девушек предпочитаю. В него сложно не влюбиться. Тебе придется терпеть до выписки, уж потом развлекайтесь, как хотите. – Но он же сказал… – Нет. Он сказал это просто чтобы от тебя отвалили. – Правда? Леви вытер слезы. – Правда. Я уверен. Если что – потом позвонишь ему, как будешь дома. Встретитесь, поговорите. Да может он и на сон-часе к тебе зайдет. Он же тоже тебя любит? – Н-наверное, – заикаясь, предположил Гройсман. – Не переживай так. Все образуется. Не будь безутешным, как самоубийцы на кладбище. Ты же кончать с собой из-за него не собираешься? – Еще чего! – выпалил Леви. – Пошел он в задницу! – Во-о-от, правильный настрой! Костя хлопнул Леви по плечу и ушел играть в карты. Леви сказал, что не хочет, поэтому Ващенко ушел один. Вечером, после передачек и помывки, Гройсман очень захотел в туалет, зашел туда – а там сидит мадам, на «блатном» унитазе около окна. Балетмейстер повернул было голову, но Леви исчез за дверью. Припирало не по-детски. Парень все же решился и зашел в нужник, сел на унитаз. – Леви, ты плакал? – Отвалите! – Я сказал неправду, просто чтобы от тебя отстали! Поверь мне! Мы же обменялись телефонами, я твой не выбросил! Леви вздохнул. – Ладно. – Но нам уже не повеселиться: мне сказали: если что – положат на вязки. Придется терпеть до выхода из больницы. Но уж там я тебя трахну – будь покоен. Придешь ко мне в гости? – Приду. Я вас люблю. – И я тебя, котенок. Теперь не подавай виду, что у нас какие-то отношения. На передачи я ходить не буду, общаться с тобой – тоже. Потерпим, хорошо? – Хорошо. Леви поднялся с унитаза, вытер задницу, надел трусы и штаны и отправился к себе в палату. Там его ждали Костя, Ренат и Максим с картами. – Макс, давай, – распорядился Ващенко. – Леви, прости меня, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть, – скороговоркой сказал Максим. Он искренне смотрел в глаза, хотя видно, что извиняться не любил. – Прощаю, – ответил Леви. Они с Максом пожали руки. – Будешь в «Верю – не верю»? – спросил Костя. – Меня Зера научил. – Буду. Они стали играть в «Верю – не верю». Из первой палаты доносился вой победителя олимпиады: все никак не могли успокоить. «Каково сейчас там Юре?» – размышлял Леви. Но Юра сам виноват, он хотел побить Аркадия Игнатьевича, которого Гройсман защитил бы в любом случае, хоть грудью на амбразуру. Но сплетня-то уже распространилась! Очевидных улик нет, да и мест в первой палате – тоже. Нет, его не повяжут, не повяжут… Леви ужаснулся своим мыслям, представив балетмейстера на вязках. Никак нельзя выдать их двоих. Так сложно: ни подойти, ни обнять, ни поговорить… Отчаянные горячие руки по спине, поцелуй в ухо, в шею, в губы, в ключицу… Так хочется быть его, служить ему, делать все, что мужчина захочет… – Леви? С тобой все нормально? – спросил Ренат. Он вывел Леви из оцепенения, и тот положил свои карты рубашками вверх и сказал, что это две дамы. – Не верю! – фыркнул Максим. Но там были действительно две дамы. Максиму пришлось забирать карты. В итоге выиграл Ренат. Он первый избавился от карт. Он умел когда-то быть честным, а когда-то и блефовать. Взрослые потребовали карты назад, пришлось отдать. Парни отправились чистить зубы. Погасили свет. Леви улегся на свою «козырную» кровать, а Костя – на свою. Мужики еще не вернулись, они сидели в туалете. – Костя, ты когда-нибудь… так любил? – ужасно смущаясь, спросил Леви. – Я? Нет, наверное, нет. Ты хочешь ему служить, делать все, что попросит? – Да. Я чертов болван, идиот… – Не ругай себя. Всякое бывает. Я отношусь к тебе с пониманием и не осуждаю. Прости еще раз за «заднеприводного». – Прощаю, – усмехнулся Гройсман. – А ты общался с призраком-геем? – Было дело, – поделился Костя. – У него был почти что муж, но этот муж, как оказалось, изменял ему, а потом убил ради денег. Вот такие высокие отношения. А у вас с мадам что-то вроде греческого покровительства, я прав? – Да, вроде того. Не мог поверить, что у Платона были любовники. Аркадий Игнатьевич не хуже, он такой умный… самая настоящая интеллигенция. Много о своем прошлом рассказывал, но это секрет. Он в Москве был, общался с подпольщиками. Мне бы так! Но я ничего, кроме рисования, не умею: ни петь, ни стихи писать, ни прозу. А там надо прямо быть разносторонним, как я понял. Хотя Аркадий Игнатьевич тогда только танцевать умел. Интеллигент ценит любой талант – я это понял. – Угу, – отозвался Костя. – Я, кстати, философский закончил. Я говорил? – Ого! Нет, не говорил! – удивился Леви. – Ты был таким… таинственным что ли, медиумом, властителем душ… – Скажешь тоже! – фыркнул Ващенко. – Я просто редко о себе рассказываю. Про дар – да, а про жизнь – нет. Не стесняюсь, просто неохота. Кстати, я тут подумал… в мемориальный салон не пойду: там люди. А я призраков люблю. Буду дальше работать сторожем на кладбище. Денег и так нема, так еще и удовольствие у себя отбирать! Тетя Марина и так меня примет, дядя Сережа даст еды. – Понял, – ответил Гройсман. – А кто твой любимый философ? – Гегель. Обожаю «Феноменологию духа». Хорошо, что в СССР Гегеля уважали т.к. на нем марксизм был построен. А я читал Гегеля просто так, для интереса. Хорошо, что хоть можно было... Эх, за мамой скучаю, – внезапно сменил тему Костя. – Она понимает, что я в больнице. С другими призраками она не общается – все меня ждет. Спрячется под надгробием и спит там, дремлет. А в земле тихо так, ни одного звука не долетает, разве что дождь барабанит, а под дождь спать так хорошо… Кстати, давай тоже телефонами и адресами обменяемся завтра? Завтра хорошая смена, дадут твой альбом. – Договорились. Вернулись мужики и приказали парням заткнуться. Оба замолчали и через какое-то время уснули. На следующий день, в субботу, нужно было мыться. Раз в неделю! Так и овшиветь недолго. Иногда санитары проверяли пациентов на вшей, но неизменно ничего не находили. Удивительно! Мылись начиная с седьмой палаты, но она была закрыта т.к. пациентов было не так много, значит, с шестой. Максим приготовил шампунь, мыло и полотенце и уже сидел в коридоре, договорившись с соседом дядей Сашей, что они пойдут первыми. Дядя Саша был инженером, худощавым и в очках. У него была тяжелая депрессия из-за смерти жены. Костя уже общался с ним и обещал зайти к ней и сказать, что у ее мужа все хорошо, он жив и почти пережил депрессию и, самое главное, что он живет дальше. Леви познакомился с мужчиной и позавидовал его стойкости: его должны были выписать уже в понедельник. Депрессия покинула его, он стал живее и бодрее. Он был очень благодарен своему доктору за помощь и уже планировал, как снова пойдет на работу. – Начальник, – слегка скрипучим от сигарет голосом рассказывал он, – разрешил месяц не работать: видел, как мне хреново; ну я тут месяц и пролежал. Помогли мне. Спасибо докторам, самая нужная и важная профессия! Леви подсчитал, что он в больнице месяц. Осталось чуть меньше месяца. И все это время придется терпеть чертову дисциплину Тимьянской областной психиатрической больницы и не посещать третью палату. Так было грустно от этого – хоть вешайся. Но у него в альбоме были телефон и адрес, которые он и под страхом смерти не стер бы ластиком. Максим и дядя Саша отправились мыться, а Леви сидел на последней скамейке и грустил. Теперь они друг для друга – музейные экспонаты: смотреть можно, а трогать – нельзя. Из третьей палаты шмыгнул балетмейстер, видимо, в туалет. Длинные светлые волосы, пусть и грязные, летели за ним, словно фата. А на обед сегодня сосиска с макаронами… И рисовать можно, и помыться… А завтра мама придет. Она по телефону обещала. Только бы не тащила такое количество еды… Позвольте представить: Леви Иосифович Гройсман – самая большая передачка в отделении! Леви усмехнулся про себя. И теперь не поделиться с балетмейстером, никаких конфет и шоколадок… Зато можно кормить Костю: ему тоже никто не приносит. А Костя и так уже закормлен Ренатом, ну и Леви – за компанию. Помнится, в передачке осталась пластиковая бутылка с вишневым соком… Надо разделить сок между всеми поровну. Настала очередь мыться пятой палате, Леви схватил шампунь и мыло, а также полотенце, и пританцовывая отправился в ванную. Они мылись парами, он взял в пару Костю. Оба присели на скамейку в ожидании очереди: кто-то из шестой очень долго мылся. Наконец дядька вышел, и парни отправились в ванную. Леви сел в ванную, а Костя решил в поддон: такими были два способа мыться в отделении Тимьянской областной психиатрической больницы. Обычно в поддоне мыли стариков, но, чтобы побыстрее управиться, туда садились все кто захочет. Первая палата мылась в воскресенье, плевать на них на всех. Леви тер себя мочалкой, которые тут выдавали, а санитар почему-то назвал мочалку «вихоткой» и вручил ему. Наверное, он не из Тимьянска. Наконец-то он помыл жирные волосы и чувствовал себя на миллион долларов. Ему выдали новую одежду, старую он с удовольствием скинул в бак для использованного белья. Одеться во все свежее было в больнице отдельным видом наслаждения, а еще сменить белье на кровати. Леви отправился менять белье, которое уже выдавали. Ему попалась полосатая желто-серая наволочка, и он даже почувствовал себя крутым среди обычных белых наволочек пятой палаты. Вот так больница меняет людей. Конечно, выпишешься – вернешься к прежней жизни, но прежним уже не будешь. Леви читал Солженицына, Костя – тоже. За окнами шел мелкий снег и дул сильный ветер. Хорошо так, в тепле… Но решетки на окнах, разумеется, все портили. Да еще какие: геометрические фигуры и обычная клетка. Небось, чтобы никто даже руку не просунул. Книга у Леви кончалась, он решил поменяться с Ващенко и читать «В круге первом», пока он читает «Архипелаг ГУЛАГ». Книги в больнице быстро кончались, ведь читали их часто и подолгу. – Леви, я дочитал, – послышалось с кровати Кости. – Давай. Костя отдал ему книгу. – Что теперь делать? Скучно, – с сожалением произнес медиум. – Так давай я тебе «Архипелаг ГУЛАГ» дам. – Ты же его еще не дочитал! – Я согну уголочек и дочитаю дома. Держи. Они обменялись книгами. Костя тут же бросился читать. – Тебя любви к чтению факультет научил? – внезапно нарушил тишину Гройсман. – Именно. Мы столько успели прочитать за пять лет – закачаешься. Только я все свои книги, кроме Гегеля и Канта, продал. Они и так-то больно подержанными были, антиквар у меня купил. Я заработал кучу денег. Он еще спрашивал, где я их взял. Очень просто: на помойке! Ходил выносил мусор, размышлял, где немецких классиков достать за дешево – ан вот они лежат, родненькие! Какой-то дед-профессор в соседнем доме свою библиотеку выкинул, или выкинули родственники: умер он, короче. Ну я и забрал его книги. Они еще были с дореволюционным переводом, но читать было можно, несмотря на всякие яти да твердые знаки. Продал и Платона, и Аристотеля, и Августина, и Декарта… но Гегеля и Канта не смог, оставил. Иногда перечитываю, как тоска нападает. А у тебя есть такие книги, которые от тоски спасают? Леви задумался. – Мама Джейн Остин любит. А я – Островского. Чем-то вот притягивает – и все. Казалось бы, все ненавидят школьную литературу, а я – люблю. И Достоевского. «Бесов» и «Идиота» обожаю. Теперь вот Солженицына полюбил. – Ну, это классика! – добродушно пробасил Костя. – А философия? – Канта совсем не понял… Гуссерль интересный, но сложный. Пожалуй, пифагорейцы понравились. И Платон. – А как же без них?! – улыбнулся медиум. – Базовое меню для тех, кто хочет войти в философию без проблем. Начинать с Гуссерля – значит, обречь себя на мучение от отсутствия опоры. Мне вот Гуссерля не преподавали, сам из-под полы доставал, на немецком читать пытался со словарем. В свое время очень увлекся и язык выучил. Шпрехаю вот… – Даша мне тут про царство изначальных очевидностей говорила, это что? – До любого концепта есть некий первичный бульон, в котором варятся заготовки под этот концепт. Они идут часто из повседневного опыта. Есть такая штука, как редукция – это значит очищать наш опыт от всего привнесенного, оставлять только наши переживания, наш отгороженный от всех мир. Только там все становится очевидным и ясным. Но все же жизненный мир принадлежит всем нам, мы черпаем из него очевидности. Этот мир существует до всякой науки и теории. Этот мир – фундамент познания. Такие пироги. – У-у-у, – протянул Леви. – Прикол. Здорово, что девчонка может такое понять. Она, кстати, стала встречаться с Никитой. – Тоже твой однокурсник? – Ага. Они вместе приходили в четверг. А мы с Аркадием Игнатьевичем условились, что я буду звонить ему, чтобы договориться о встрече, и называть его Дашей… Как-то неудобно получается… А моя мама уже знает про Дашу, что мы с ней в кино ходили на «Список Шиндлера». – Так пусть сам тебе звонит! – возмутился Костя. – Не надо, вдруг еще мама трубку возьмет, а еще хуже – отец! – покачал головой Леви. – Тогда да, ты ему звони и говори, что он – Даша. Мама же про них с Никитой не знает? – Не знает. – Ну вот! – Костя сложил пальцы в знак «класс». Продолжили читать. Читали до обеда, после обеда – продолжили на сон-часе. Но Леви не читалось. Можно же тонуть в объятиях балетмейстера, нюхать его чистые волосы… Но там Ренат… Может, проверить?.. Леви соскочил с кровати, вышел из палаты и взглянул в четвертую. Там Ренат и Максим играли в карты с мужиками и Зерой. Значит, взрослые малолеток пустили… Бывает. Из третьей палаты вылез последний ее житель, кроме балетмейстера, и пошел в туалет с огромным рулоном бумаги. Это шанс! Леви едва слышно открыл дверь в третью палату. Аркадий Игнатьевич лежал спиной к парню, накрывшись одеялом. Спит? Леви тихонько погладил мужчину по плечу. Тот дернулся и повернулся. – Мы в опасности, ягодка, зачем ты пришел? – Я просто… не могу без вас, я так хочу, чтобы вы меня поцеловали! Сюда никто не войдет в ближайшие пятнадцать минут! Лицо балетмейстера смягчилось. – Ну, иди ко мне. Леви забрался под одеяло к мадам, тот положил свои длинные пальцы на щеки и уши парня и медленно начал целовать его. Рука заскользила по спине Леви, стала гладить ягодицы и даже внутреннюю сторону бедер, касаясь уже поднявшегося члена. Парень часто задышал и уже не соображал ничего и не видел ничего вокруг. Но балетмейстер был начеку и вовремя спрятал его под себя, когда мимо прошел медбрат. – Там кто-то был? – пробубнил в ребра мужчине Леви. – Медбрат. Тс-с-с-с… Мы играем с огнем, мой хороший. Давай-ка иди к себе. Мне очень страшно. – Хорошо. Леви вылез из-под одеяла, посидел на кровати Рената, чтобы успокоить стояк, и направился к себе в палату. – Будь осторожен, – сразу же бросил Костя, когда Леви вошел. – Нас не палил никто! – Мало ли что. Потерпи до выписки. – Гройсман снова сел за книгу. О, его руки, о, горячее дыхание… скорей бы на Пражскую, где никто не помешает… Леви бросил Солженицына и завернулся в одеяло, чтобы помечтать. Так, он приходит, его провожают до кухни, где угощают чаем с пирожными, а потом… берут на руки и кладут на кровать, а там… боже, как хочется дрочить, но нельзя: здесь Костя… возбуждение было таким сильным, что парня всего затрясло, он не мог унять себя и со всей дури залепил себе пощечину, крикнув матом. – Ты чего? – удивленно воззрился на него сосед. – Терпение вырабатываю, – сказал Леви. Костя покачал головой и принялся снова читать. После полдника разрешили порисовать, и Костя начеркал в альбоме свой адрес и телефон, сказав: «Звони после шести утра хоть целый день до девяти вечера, тетя Марина рано телефон включает, а полдесятого я уже на работу еду, на Ключевское кладбище», – предупредил Ващенко. Ключевское кладбище было далековато от Северного переулка, где жил Костя, но на сорок шестом автобусе можно было доехать за двадцать-тридцать минут. К вечеру мадам вышел из туалета счастливым: подействовало слабительное. Он шмыгнул к себе в палату и стал намазываться кремом, уже своим. Он делал это каждый день, просто никто не замечал. Для лица – один, для рук – другой. Ренат смотрел на него как на идиота. – Думаешь, мужчине не нужно за собой ухаживать? – фыркнул балетмейстер, заметив взгляд парня. – Нужно, но это слишком… – А кто границу поставил? Иди я тебе помажу, очень увлажняет. Ренат вежливо отказался и ушел наблюдать взрослые картежные поединки. Эх, сегодня так хорошо! Приходила мама, принесла еды… Ренат теперь являлся обладателем не меньшей передачки, чем Леви, что и продемонстрировал на ужине. Он сожрал кусище колбасы, завернутой в сыр, и запил это колой. Костя попросил у Рената сайку, тот дал, а сок дал Леви. Юра ел свою передачку вдали от всех, озлобленный и одинокий. Его еще не выпустили и долго не выпустят. Только столовая и туалет – вот и весь распорядок. Мыться – завтра. Он понуро жевал банан, наблюдая за компанией парней. Что он такого сделал, что теперь его отвергли? С ним теперь не дружат? Да и к черту их всех! Юра решил ни с кем больше не общаться и даже не играть в карты. Пошли все на хер! Он дожевал банан, отдал передачку медбрату и ушел в наблюдательную палату, никому ничего не сказав. – Юра, похоже, с нами общаться не хочет… – задумчиво протянул Максим. – Сам виноват, не фиг было драку устраивать, – аргументировал Леви. – Ты мадам защищаешь опять? – насмешливо бросил Макс. – Опять вы за свое! – вмешался Костя. – Ты же извинился! – Ладно, извините, – пробурчал Макс. А сплетня разнеслась по всему отделению со скоростью гепарда. Все, кроме сотрудников, знали, что с третьей палатой что-то не так, и это что-то очень конкретное. Юра, конечно, орал, но сотрудники не обратили на него внимания и просто связали. Балетмейстер отделался лишь выговором. Все висело на волоске, нельзя было совершить и малейшей ошибки… Зера пожурил Леви, но в карты играть не запретил. – Браток, это все твои дела и все дела. Ну нравится этот хрен, пусть нравится. Не осуждаю. Я в молодости по бабам бегал – так меня мать извела, на говно прямо исходила, теперь никого не осуждаю. Леви было удивительно слышать от такого блатного мужика такие речи. Он думал, что Захар Иванович запретит ему играть в карты, а мужики в палате начнут поносить. Хихикали за спиной – да, но открытой конфронтации не было. Парень со спокойной душой лег спать и сладко заснул. На следующий день, в воскресенье, пришла мама: просто навестить. Но все же она притащила пирожные. – Ну мам! – восклицал Леви. – У тебя еще много осталось, да? Ну хорошо, мы с папой их съедим. – Нет, оставь пожалуйста, – сказал Леви, только взглянув на свой любимый крем-брюле. – Хорошо, сыночек. А у меня новость: через неделю, смотря по состоянию, твой доктор переведет тебя в спокойное отделение! Леви воспрял духом и заулыбался. Там и телик, и игры, и книги целый стеллаж (как ему рассказывал Костя), и цветы в кадках, и в туалете есть подобие дверей, и не воняет, и нет первой палаты – это главное! Но там не будет и Аркадия Игнатьевича. Впрочем, им все равно нельзя… Нужно будет с ним попрощаться до выписки, а потом, когда все окажутся дома, обмануть маму и приехать на Пражскую. – Круто, мам! Он обнял мать и чуть не заплакал.     *Хорошо (фр.)