Бог и Тимошка

      Глава 10         И снова начал говорить о процессе классового расслоения, о решающей роли экономического фактора. Говорил уже не так скучно, как Туробоеву, и с подкупающей деликатностью, чем особенно удивлял Клима. Самгин слушал его речь внимательно, умненько вставлял осторожные замечания, подтверждавшие доводы Кутузова, нравился себе и чувствовал, что в нем как будто зарождается симпатия к марксисту.          Он ушел в свою комнату с уверенностью, что им положен первый камень пьедестала, на котором он, Самгин, со временем, встанет монументально. В комнате стоял тяжелый запах масла, - утром стекольщик замазывал на зиму рамы, - Клим понюхал, открыл вентилятор и снисходительно, вполголоса сказал:          - Пожалуй, можно и здесь жить.       Сударев сидел спиной к Тимофею, не отрывая глаз от экрана ноутбука, где перед ним мелькали в экселе цифры сводного отчета и не нужно было поворачиваться, чтобы увидеть на лице Тимофея отчаяние, которое уже присутствовало в срывающемся голосе. Он очень долго думал, как выйти из ситуации с Тимофеевым ночным проступком и не перейти границы, но наказать так, чтобы Тимофею и в голову не пришло повторять таких фокусов. С момента проступка прошло почти три недели, но только сейчас выдалась возможность навестить Усадьбу и навести порядок.        Чтение вслух. Обычно Сударев занимал Тимофея таким на полчаса, не больше, но уже заканчивался второй час чтения, и он даже не думал останавливать Тимошу. Под монотонное чтение скучнейшей повести М.Горького он смог сосредоточиться на отчете, но Тимофей все чаще и чаще сбивался с текста, какие-то слова давались ему с трудом и в общем, Сударев был уверен, что Тимоша не понимает большей части текста в принципе. Спроси его чем марксист отличается от пьедестала - наверняка не ответит.        “Клима Самгина” не любил он сам, так что в некотором роде, это было и для него наказание, но для Тимофея скорее это пытка. И теперь по голосу понятно, что приди в голову Тимоши еще хоть раз мысль остаться ночью наедине с математическим анализом, он сразу вспомнит классика советской литературы.         - Хватит. - смилостивился все-таки Сударев. - Нудная книга, полностью согласен с тобой. Если еще решишь повторить свои ночные занятия - заставлю прочитать до конца.        Теперь уже пошел блеф. Ничего и никого он не заставит. Да и это чтение было бы не особо нужным, если бы не польза для самого Тимофея, который портил себе биологический ритм. И отчет на хрен никому уже не нужен. Времени остались считанные часы, если не дни, и было жаль каждую минуту, потраченную на нуднейшего “Клима Самгина”. Может потом Тимофей сожжет это в камине? Если захочет…        Как еще недавно он сам был наивным и уперто считал, что все так и будет идти вечно, что вечно он будет ездить в Усадьбу к Тимофею, быть с ним и что Тимоше не нужна будет иная жизнь. Обстоятельства стремительно складывались так, что он ничего не успевал! Не успевал сделать Тимофею загранпаспорт, не говоря уж о молдавском. Как в этой стране можно планировать что-то хотя бы на год вперед?! Никак. Мало его швыряла жизнь с середины восьмидесятых?        В 1994-м, когда Тимоша только-только появился на свет, ему уже было тридцать лет. Когда все только-только начиналось - ему был двадцать один год, отслужив в Советской армии он поступил в Московский институт управления имени Серго Орджоникидзе, потому что нужна была какая-то корочка, а в технических науках, как и в творческих, он был не силен, зато льготы отслужившим и низкий проходной балл, и отличная спортивная подготовка с званием мастера спорта по легкой атлетике обеспечили ему достаточно нехлопотную учебу, во время которой он занялся совсем другими делами… Не было смысла тратить время на уже никому не нужную плановую экономику, а надо было хвататься за все возможности, что в те исторические времена дарила жизнь - от торговли видеомагнитофонами до рэкета. И к распаду СССР Сударев уже подошел как достаточно авторитетным “бригадиром”, так и с “красным дипломом” по специальности “экономист”, что позволило ему встать чуть выше обычных “спортсменов” и взять в свои руки щедро посыпавшиеся туда предприятия, во время приватизации. Да уж, есть что вспомнить, но нечего рассказать детям. Чего только тогда не было и каких виражей не совершала судьба - от сумок, набитых баксами, до полностью заложенного имущества, вплоть до старой бэхи. И все же, он выплыл, не остался как многие, портретом из мрамора на кладбище. Стал респектабельным бизнесменом, членом разных государственных советов и теперь его иногда приглашали в университеты, чтобы мотивировать студентов биографией Игоря Анатольевича, которая в его изложении неким образом отличалась от реальной.        И он расслабился. Увлекся открытыми возможностями по зарабатыванию денег, отсутствию угроз вроде киллеров и минированных автомашин, постройкой Усадьбы, открытым к путешествиям миром и утратил чутье. Пропустил тот момент, когда прирученный зверек в виде чинуши-взяточника превратился в пожирающего все на своем пути гигантского монстра. Настало время платить и ловушка захлопнулась.        Вчера арестовали основные счета, а в главном офисе холдинга идет проверка и то, что его люди самолично сожгли пару тонн бумаг в Подмосковье еще неделю назад, мало поможет. Возможность выезда тоже закрылась, а бежать как крыса, незаконно пересекая границу - Сударев не собирался. Если захотят - достанут и там.         - Идем, выпьем чаю. - Тимофей, почти не дыша, сидел за его спиной, явно наслаждаясь молчанием, и чаю выпить ему точно не помешает, погреть связки. Они еще понадобятся Тимоше позже.        У него примерно сутки, чтобы побыть тут, с Тимофеем, прежде, чем начнется самый главный этап охоты. Большого труда стоило узнать хотя бы эту информацию, и он распорядился этим знанием так, как хотел. Проведет это время с самым дорогим ему существом. Жена и дети без него выживут, но вот Тимофею придется труднее.        Конечно, он как мог застраховал Тимофея, но все неожиданности нельзя было учесть. Его не бросят тут в Усадьбе наедине с самим собой и наследством, с котором непонятно что делать. Есть еще верные люди, которые по-старому отвечают за базар и держат слово, но теперь эти люди нужны Тимофею.        Очень вкусный чай. Он сам покупал набор этого чая в Хитроу, в тамошнем представительстве универмага Хэрродс, для того, чтобы наслаждаться этим вкусом вместе с Тимофеем. Настоящий британский “Эрл Грей” от  Fortnum & Mason, Тимофею он нравится. Они оба прекрасно умели молчать друг с другом, Тимофей отдыхал от чтения, а Сударев любовался Тимошей.        Проверяет свой таймер и думает, что это незаметно. Мало ему часов на руке, нужно еще убедиться, что он контролирует время. Как Тимофей все-таки быстро вырос! Эти одиннадцать лет, кажется, теперь пролетели как один месяц. А столько событий ведь минуло!              Еще был кот. Когда Тимофей переехал в Усадьбу и только освоился, начал выходить из дома и комнаты, гулять по участку, Сударев заметил, что Тимофей засматривается на животных - кошек, неведомым образом проникающих на участок, через неприступные для людей стены. Охраны никаких дыр не обнаружила, расстояния до строений были тоже приличными, но коты появились и волновали Тимофея. Ничего опасного не было - Тимоша был проинструктирован о необходимости мыть руки после кошек, которые легко шли к нему на руки, ни разу не был поцарапан, однако, он привык высматривать своих пушистых приятелей и скучал по ним.        Казалось бы, проблема не стоила выеденного яйца! Сибирского котенка-подростка по имени Енисей Сударев привез к осени, когда отдали заводчики, и Тимофей был просто счастлив получить такой подарок. Енисей оказался весьма умным и воспитанным животным, оправдывающим свою цену в баксах, и никаких осечек за ним, вроде нежданных сюрпризов и подранной мебели не водилось. С Тимофеем он тоже быстро нашел общий язык и они стали почти неразлучны. Но, в частном доме с участком кота не удержать в доме или в пределах забора, а о вольерах для кошек тогда никто и не слышал. И котик пропал к следующей весне. Горю Тимофея не было края - он снова отказывался есть, выходить из своей комнаты и на него не действовали ни угрозы, ни уговоры. Сударев поднял на уши всю охрану, всех соседей, заставив искать кота в лесу, развесить объявления по поселку, но никаких следов Енисея так и не обнаружилось. Кота могли украсть, он мог далеко уйти и пострадать от собак и машин, это так и осталось неизвестным.        Тимофей отходил от потери долго и болезненно, не переставал ходить по территории и искать своего любимца, с которым привык даже спать, но и перестал трогать чужих котов и кошек, молча наблюдая, как они проходят по участку. И больше никогда Сударев не заводил домашних животных. И даже потом, когда уже Ирина завела разговор “детям бы котика” - Сударев сказал свое твердое “нет”. Никаких собак или котов.        Так много времени прошло от маленького растерянного Тимоши, ищущего своего полосатого друга, до этого юноши, который пил чай маленькими глотками и, одновременно, так мало! Казалось бы, это было еще вчера…       Наверно, когда-нибудь, Тимофей будет вспоминать этот день. Хотелось бы надеяться. Хотя, нужно постараться, чтобы вспоминал и один сюрприз был уже заготовлен, но ждал своего времени.         - Как ты смотришь на то, чтобы поехать покататься со мной? Мы доедем до Звенигорода и обратно. Вернемся к ужину.         - Я хочу. Спасибо! - ого, искреннее “спасибо” от Тимофея можно услышать только за действительно угодивший его желаниям подарок. - Мы не поедем в лес?       Мог бы и не спрашивать. Но Сударев знал, Тимофей это сделал не нарочно, для собственного спокойствия и обманчивого контроля над ситуацией.         - Что там сейчас делать?! В грязи по уши тонуть?!       Покидать пределы Усадьбы сейчас было не самым лучшим решением, об этом красноречиво свидетельствовали неодобрительные взгляды охраны, и робкое “Игорь Анатольевич!”         - Я уже пятьдесят лет Игорь Анатольевич… - проворчал Сударев, забирая ключи от машины. - Иди, Тимофей, одевайся.        Пойдет. Сегодня это Шевроле-Тахо, новая автомашина, которая наконец-то несколько дней назад, путем хитрых бумажных игр, стала третьей Тимошиной машиной. Нравятся ему эти сараи - пусть владеет. Черная, единственная расцветка для авто, которую Тимофей признавал достойной, спасибо Валере Старовскому, имевшему такой вот вкус.        Машине не было и года и Сударев почти не ездил на ней, потому что в Москве на таком танке разворачиваться неудобно, тем более если ты едешь в кортеже, и глупо ездить из Пресненского района на Сухаревку в огромной машине, как будто перевозишь картошку.        Но тут, в угодьях около Усадьбы она смотрелась, как и должна была - загородным внедорожником.        Тимофей появился быстро и опрометчиво решив, что раз наступила ранняя весна, то шапка теперь не нужна. Хотя, с такой копной волос может и вправду не нужна. Надо бы чуть подровнять волосы. Но жаль…       Тимоша ласкает взглядом машину, янтарные глаза теплеют, восхищенно проводит по переднему крылу кончиком пальца, и Сударев завидует бездушной машине, которой достается такая нежность и любовь. Но никто из людей, наверно, не заслужил любви Тимофея и не заслужит никогда. Просто потому, что Тимофей не понимает, что это вообще такое, и может быть, не понимал и не поймет никогда. Все что он мог отдать - он наверняка уже отдал Валере Старовскому и какие-то крохи давно перепали Судареву, еще до две тысячи седьмого года. Так что можно не бояться того, что завтра Тимофей отдаст свое сердце кому-то. Не отдаст. Конкуренты будут, в этом Сударев не сомневался, но никто их них не пробьет стену Тимошиной закрытой идеальности. Ни в прямом, ни в переносном смысле. И вся эта нежность достанется только машинам, которые неизвестно почему так владеют Тимошиным сердцем.         - Нравится?! - не мог не спросить Сударев, наконец-то сдав и выехав за ворота, отвык сам водить, и мало того, отвык водить такой танк.       - Она очень красивая и большая. - Высшая похвала от Тимофея досталась Тахо, - Спасибо.        Благодарит за возможность покататься. Не сводит глаз с дороги и всего, что видит - указателей, домов, еще голых мокрых деревьев и столов с пустыми банками и надписью на картонке “молоко”. И не спрашивает, почему вдруг они куда-то едут. Тимофей никогда не оспаривает его слов и почти никогда не задает вопросов. Будут ли они у него вечером, когда они окажутся вдвоем?       Он долго думал, стоит ли говорить Тимофею о будущем и пришел к выводу, что нет. Лишний раз волновать Тимошу, если сам еще не знаешь будущий сценарий досконально? Тимоша наверняка и так догадывается, что что-то идет не так. За последнее время Сударев так и не позволил себе ударить его, из-за страха перед самим собой. Но, то, что он сделает сегодня - Тимоша запомнит лучше, чем побои и вряд ли забудет.        Возможно, это последний вечер с Тимошей и последняя поездка с ним, когда он так близко рядом, в своем черном пальто, с горлом, замотанным шарфом, цепким взглядом, жадно запоминает все увиденное, легкий запах Тимошиного геля для душа.        Они доехали до Звенигорода, не стали оставлять машину и выходить из нее, но Сударев объехал медленно монастырь, чтобы Тимофей получше рассмотрел его, и даже думал, может все-таки остановиться и зайти в храм?       Если был бы один - может бы так и сделал, но Тимоше может быть некомфортно в незнакомом странном для него месте, а оставлять Тимофея в машине одного нельзя. Ладно, все равно грехов столько, что хоть построй он сам церковь на все свои деньги - все равно их не смыть.         - Ты не помнишь, - вдруг задал он вопрос Тимофею, - Тебя крестили в детстве? Ты был в таком вот доме? - Сударев указал на храм рукой.        Тимофей помотал головой, даже не отвечая. Значит, вопрос для него не значим, он не помнит или не вовсе не крестили. Хотя, тогда это же было модно, после распада Советов. Священников звали на все крупные открытия, освящать банки, автомашины и чуть ли не казино. И крестины детей заняли свое место в жизни “новых русских” дам. Молдаване вроде православные, или Валерка не разрешил?        - Значит не крестили, - все-таки сделал вывод Сударев, - значит, Бог тебя не видит, как говорят.        - А вас? - неожиданно задал вопрос Тимофей, все-таки прислушавшись к нему.        - За мной контроль, Тимоша. И учет, и расплата. Ладно, поехали домой.        Тимофей еще смотрел в боковое зеркало. Наверняка высматривал внедорожники или пикапы, что-то свое любимое. Но, его взгляд все чаще и чаще обращался на боковое, чем теперь на дорогу, хотя возвращались они проселочной.  Что там интересного? - Не выдержал Сударев, - Тачка какая-то?         - Там Ниссан Патфайндер, - сообщил Тимофей. - Я такой видел, когда мы ехали в ту сторону. Именно этот. У него правый дворник не работает.        У его охраны Патфайндеров не было, но, угадать кто это - несложно. А Тимоша, однако, очень внимательный к деталям. Жаль, что там, в Патфайндере не знают, что хвост даже пацан срисовал. Профессионалы… Значит, времени еще меньше чем он думал, и они уже тут.       Тесть улетел еще вчера утром, ровно за два часа об опубликовании официального приказа о снятии с должности, и уже Ира завуалированно сообщила, что все хорошо, что мама тоже летит к внукам. Деньги с их совместного с Северцевым предприятия упали куда надо, на Каймановых островах, доля Сударева как раз предназначалась для Ирины и детей, помимо других средств, обеспечивая их существование подальше от России. Ира баба умная, и знала, что скорее всего они разговаривают в последний раз, страстной любви между ними может и не было, но парой они были отличной. Продаст, если получится, потом квартиру на Пресненской и оставшиеся автомашины, которые не нужны Тимоше - легковушки и игрушку-кабриолет, которую он дарил Ирине на годовщину.        Темный, но на самом деле голубой, купол церкви, как раз по их сторону дороги. Это не такой большой храм как в монастыре Звенигорода, а сельский. Но, какая разница. Видимо, это знак. Сударев припарковал машину на пустой стоянке храма, но видел, что дверь еще приоткрыта, а значит, можно войти.         - Хочешь? - спросил он Тимофея и получил согласный кивок головы, - Не бойся, мы ненадолго. И там мало людей.        Тимофей не любит незнакомых мест и незнакомых людей, поэтому он сам вложил свою ладонь в руку Судареву. Вот уж меньше всего Тимофея заботит, как это со стороны, и меньше всего это волновало Сударева. Если Тимоше так спокойнее - значит, так надо.        В церкви действительно никого не было, кроме женщины в платке, растирающей воду шваброй по плитке пола, она сурово посмотрела на гостей, и вернулась к своему занятию.         Тимофей изумленно молча осматривался, не выпуская, впрочем, руки из ладони Сударева. Видимо, он действительно в первый раз видел церковь, и она не была похожа ни на одно другое место, где ему приходилось бывать. И даже сравнить не с чем. Ни с клиникой, ни с детским домом.         - Трехмерные изображения. - вдруг сказал Тимофей, тихо-тихо, но Сударев его расслышал. Правда, ничего не понял.         - Почему тут везде трехмерные изображения? Как по сетке координат! - Тимофей еще крепче вцепился в руку Сударева.         - Ты про иконы?! -догадался Сударев, хотя все еще не понимал, это опять что-то в голове Тимоши, связанное с математикой, - Есть законы, по которым их пишут. Алгоритм, как ты называешь.        О, сейчас Тимофей, как это говорят, завис. В его голове наконец-то столкнулось искусство с математикой в одном предмете.         - Может, подсказать вам что? Или помощь нужна? - Их окликнул мужской голос, и Тимофей вздрогнул, почти прижавшись к Судареву. Священников он никогда не видел.         - Да мы так зашли, батюшка, - Сударев тут решил не играть в начальника, здесь ни его владения и даже не священника, - Свечку поставить. Тимофей?       Тимофей словно бы не видел человека перед ними, смотря только на иконы и Сударев так и держал его за руку.         - Тимофей, говорите? - Священник не смотрел на Сударева, только на юношу, - А вот ему и поставьте, Апостолу Тимофею. Хорошее имя. Значит, как Почитающий Бога. Отпустите его. Настало уж время.         - Держи. Коснись фитилем огня, а потом поставь в это углубление, - Сударев оставил за собой право опустить пятитысячную купюру в ящик, а за Тимошей - поставить свечку, уже даже можно было не сожалеть о том, что оговорился, назвав Тимофея настоящим именем. “Почитающий Бога”, значит… Что же, Тимоше вполне подходит. И свечки действительно сейчас стоит ставить за Тимошу, а за него самого уже поздно.        Чтобы скрасить остаток обратной дороги, Сударев расспросил что Тимофей имел в виду, говоря про трехмерные изображения, и получил в ответ щедрую (минуты на две, на сколько хватило Тимошиного красноречия, а это было действительно щедро) лекцию о линейном пространстве, перспективе и функциях. Что же, вот открытие, надо было знакомить Тимофея с искусством в картинах, а не через кино и книги. Но, теперь уже неважно. Захочет - сам узнает. Он умница и разберется.        Понежиться с Тимошей в джакузи - тоже часть сегодняшнего вечера. Патфайндер проводил их почти до поворота, потом отстал, видимо выполнив свою задачу и Сударев плюнул мысленно на него. Будь что будет. Вот сейчас лучше лежать в теплой воде, слушать ее журчание и смотреть, как Тимофей пьет свою холодную колу. Лимонады Сударев и сам не пил и разрешал Тимофею в исключительных случаях. Ничего в них нет полезного и незачем портить желудок с молодости. Но с пары банок раз в месяц ничего не случится.                      Тимофей довольно принюхивался, Сударев знал, что ему нравится запах “Neroli Portofino” и в Усадьбе пользовался только этим парфюмом, которым и пропахла ванная при хозяйской спальне. Места было в огромной чаше ванной достаточно, но Сударев все равно иногда касался кончиком пальцев ноги Тимошиной пятки.        Может, эта поставленная свечка как-то поможет Тимофею и завтра все пойдет так, как было предусмотрено, и Тимошу не тронут. Его и не должны трогать, он вовсе не причем, и слово, данное Судареву - будет сдержано.        На Тимофея все равно невозможно насмотреться вволю. Нет, Валериной крови там ни капли, даже при Юлиных стараниях так бы хорошо не получилось. Но, это тайна, которая была тайной еще до рождения Тимоши. Еще эта трогательная привычка опускать взгляд вниз, прикрываясь роскошными ресницами.         - Сегодня достаточно важный вечер, Тимофей. - Они не стали утруждать себя полотенцами, переместившись из ванны в спальню, - И позже, может быть, ты поймешь все, что должно будет случиться.        Никакой реакции, снова опущенный вниз взгляд, влажные кончики темных волос. О чем он сейчас думает? О том, чтобы побыстрее прошла ночь и он бы остался наедине со своими задачами и учебниками? Скорее всего. Тимофей его терпит. И это уже можно считать с его стороны большой уступкой.        Инструмент и аптечка ждали своего часа с самого приезда Сударева. Острейший скальпель, кровоостанавливающие и обезболивающие средства, больно будет им обоим, но помощь Тимоше в приоритете.         - Я хочу смешать кровь, Тимофей и хочу оставить на тебе след, такой, чтобы ты помнил меня. Неважно, но ты будешь помнить кому ты принадлежишь на самом деле. Просто ложись на живот. Будет больно, но постарайся не дергаться, чтобы не сделать хуже себе.                Поднял вопросительно брови, но не спросит. Он сам приучил Тимофея к любой неожиданности со своей стороны.        Расслабленная спина, с нежной, нетронутой ничем кожей, полоска цепочки. Сударев отвел пряди волос от шеи, поцеловав начало позвонков. Тимофей положил голову на сложенные руки и наверняка закрыл глаза.        Он много прочитал и посмотрел, как это сделать так, чтобы шрамы не исчезли через пару лет. Конечно, Тимофей может потом пойти к пластическому хирургу и убрать инициалы И.А.С. со своей левой лопатки, но зная Тимофея - вряд ли.         - Вот, потерпи, еще чуть-чуть. - Тимофей и так лежал, замерев от испуга и боли, но все уже почти кончилось, остался последний шаг, и Сударев полоснул по собственной ладони, приложив ее к окровавленной лопатке Тимофея, подержал минуту и потянулся за аптечкой, увидев, как у Тимоши бледнеют губы. - Сейчас я заклею.  Ты потом поймешь.        Глаза мокрые, Тимофей все-таки заплакал от боли. Сударев сцеловал эти слезы, потом прижал его к себе, свою ладонь он просто залил перекисью и перебинтовал. Тимофею же вколол обезболивающее, чтобы боль не задерживалась. Рана тоже хорошо заклеена и обработана, и о Тимофее позаботятся.        - Спи. Иди ко мне, я знаю, ты мерзнешь…       _____        - Открой им. - Надо же, им даже дали позавтракать. Какие вежливые! По радиотрубке пробурчали что-то еще и Сударев кое-как разобрал слова, мобильный телефон он отключил еще вчера. Раз его пасут уже тут, то зачем еще разговоры? - Ворота, твою мать, открой, или ты хочешь, чтобы тут потом ремонт делали?!         У него есть не более пяти минут, пока они явятся за ним. Сударев отставил пустую чашку из-под кофе, встал, давая знак встать и Тимофею.        - Вот что, Тимоша, иди наверх, надень свитер, на это тебе минута, потом спустись, обуйся и надень пальто. На это еще одна минута. Время пошло.        Если все будет так, как он предполагает и знает по печальному опыту других, то о Тимофее лучше позаботиться, чтобы не замерз.         - Слушай меня, Тимофей. - Сударев взял его за руку, одобрительно кивнув при виде черного теплого свитера, - Через три минуты тут будут люди. Много людей. Кое-кто даже с оружием. Ты не должен никого бояться, чтобы не случилось. Это твой дом и о тебе позаботятся, может быть, не сразу, не прямо в эту минуту, но с тобой ничего плохого не случится. Обещаю тебе. И, через две минуты - ты Илья. Илья Андреевич Зайцев. Как в клинике. Хорошо?       Тимофей только кивнул, в знак согласия. Сударев поднес его ладонь к своим губам, поцеловав в последний раз, потом приложил к своему лбу.        - Наверно, мы никогда больше не увидимся, Тимоша. Ты потом решишь, хорошо это или плохо. Но, я люблю тебя. Я, правда, люблю тебя. Больше всего на свете.        —-       Они уже рядом. Белый пазик и три машины, две чиновничьи камри и майбах шишки повыше. Вот из автобуса, въехавшего в ворота, сыпятся бойцы в камуфляже без нашивок, но Сударева интересовали не они…а тот, кто вышел из майбаха. Вяхирев. Большая шишка, но не с самой верхушки…        Они с Тимошей вышли на крыльцо дома. Сударев так и не отпускал его руки, но, поставив чуть себе за спину. Сам он не удосужился ни надеть пальто, ни уличных ботинок. Зачем?        - Что-то вы, Роман Евгеньевич, - он обратился к вышедшему из майбаха высокому мужчине примерно одних с ним лет, - со всем цирком заехали. Цыган с медведями только забыли.