Облака на Луне

1 января, 2032 года Раньше первого января я любила писать какие-нибудь дурацкие новогодние обещания и планы, а теперь просто сижу и пытаюсь осмыслить случившееся. И у меня это никак не выходит. Голова болит после спиртного и бессонной ночи. Я делаю эту запись и слышу, как мама на кухне включила блендер, чтобы сделать мне какой-то новый супер-смузи, от которого я сразу воскресну. Аврора же заподозрила, что дело не только в алкоголе, но мы с ней еще ничего не обсуждали. Я все пытаюсь понять, догадывалась ли я о чем-то? Ну ведь догадывалась. В глубине души – да. Просто старалась не думать об этом. Вчера Рита устроила у себя дома очередную новогоднюю вечеринку. Только на этот раз к ней пришли все, ну или почти все приглашенные, и Рита, облаченная в длинное черное платье со стразами и с бокалом шампанского в руках, блистала во всех смыслах этого слова. Она всегда говорила, что шумные компании напоминали ей о беззаботной молодости: «Я и сама начинаю чувствовать себя моложе, Джесси! Раньше я никогда не понимала, зачем старые пердуны находят себе юных любовничков и любовниц, а теперь вот, кажется, дожила до этого возраста! И все же, если я стану чьей-нибудь сахарной мамочкой в обмен на иллюзию вечной молодости, просто пристрели меня, ладно?». Я сказала, что она уже сахарная мамочка для Локи, и этот пес живет лучше, чем я! Рита поржала, чмокнула меня в щеку и ушла к гостям. Я заметила, что одна молодая женщина (чуть постарше меня) постоянно держится рядом с ней, и понадеялась, что сегодня Рите наконец-то что-нибудь обломится, и она перестанет думать о сексе, с вожделением рассматривая грейпфрут в разрезе. Сама я о сексе тоже думала, если уж честно. Новогодняя вечеринка, наш первый с Никки Новый год вместе, в огромном доме Риты, где любая комната принадлежала нам (ладно, она принадлежала Локи, но мы все равно могли бы попытаться прогнать старого прохвоста с кровати) – мои мысли невольно уплывали в эту сторону, но я приняла решение, что приставать к Никки не буду, чтобы она в очередной раз от меня не сбежала. Однако… в итоге сбежала я. Всей компанией мы отсчитывали время до полуночи, а ровно в двенадцать гости начали целоваться и поднимать бокалы. Мы с Никки тоже поцеловались, но за ее улыбкой я чувствовала напряжение, и мне казалось весь вечер, что Никки какая-то отстраненная. Задумчивая. Я списывала все на то, что она не очень любит вечеринки, большие компании незнакомых людей и не настолько привычна к этой атмосфере, как я. Но когда Рита объявила, что пришло время десерта, и принесла к шампанскому великолепные тарталетки с кремом и свежими ягодами, к которым Никки даже не притронулась, я поняла, что нам нужно поговорить. Мы поднялись наверх, и я прихватила с собой шампанское и тарталетки, все еще надеясь, что это как-то поможет. Мы закрылись в спальне с той самой нереальной ортопедической кроватью, и я сказала: «Если ты устала от всего этого шума, можем посидеть здесь». «Да… у Риты очень уютный дом», — пробормотала Никки, усаживаясь на кровать и плотно сжимая колени. На ней была надета короткая юбка и красивая бирюзовая блузка из легкой, полупрозрачной ткани, и я весь вечер была увлечена тем, что рассматривала просвечивающие татуировки на ее спине. Я спросила, все ли в порядке, и что ее беспокоит. «Все в порядке, Джесси», — ответила Никки, но она казалась такой хрупкой и печальной, что ее слова никак не вязались с ее внешним видом. Я села рядом и попыталась ее обнять, а Никки вдруг поцеловала меня. Это был резкий, внезапный и какой-то торопливо-отчаянный поцелуй. Я отвечала на него, с беспокойством гадая, что же будет дальше, и что мне вообще делать, ощущая пальцы Никки у себя на спине, на пояснице, на груди и бедрах. Но так же резко, как и начала, Никки остановилась и отпрянула от меня. С нарастающим ужасом я заметила в ее глазах слезы. Никки прошептала: «Если это был последний раз, то пусть. Последний раз, когда я поцеловала тебя». «Никки, прекрати пугать меня!» — потребовала я, чувствуя, как заходится сердце. В полумраке спальни ее глаза сверкали безумием. И решимостью. «Я так больше не могу, — прошептала Никки, и слезы потекли по ее щекам. – Сначала я не хотела портить праздник, но я просто не могу начинать этот год с новой лжи». «Да в чем дело-то?! – заорала я хрипло. – Ты что, жената, что ли?! Или смертельно больна?! Никки, если ты сейчас же мне не ска….». «Я трансгендерная девушка», — сказала она. Слово с приставкой «транс» повисло в комнате, в одно мгновение сделав воздух тяжелым и придавив меня к кровати. Я смотрела на Никки. Никки смотрела на меня. «Я знаю, что о таком предупреждают заранее, а не через четыре месяца отношений, — всхлипнула Никки. – И мне нет оправданий. Я просто влюбилась в тебя, как полная дура, и боялась, что ты меня бросишь. Вот и все». Я смогла только спросить, не узнав собственный севший голос: «Трангендерная. Ты сказала, трансген…». «Я сказала именно то, что ты услышала, — рубанула Никки. – Я почти десять лет в гормонотерапии. Но я не делала нижнюю операцию». Я прикрыла глаза, ощущая легкое головокружение и буквально слыша, как в висках пульсирует кровь. И одна мысль: «Я знала. Ну я же знала это». Упорное избегание секса при явном желании, имя Николас на конверте, транс-флаг на аватарке. Я вдруг разозлилась на себя. Насколько надо было быть слепой и ТУПОЙ, чтобы не обращать на это внимания?! «Почему… почему ты думала, что я брошу тебя? – промямлила я. – Ты же всегда знала мое отношение к этому. Аврора – моя мать. Рита – моя близкая подруга. Я состою в числе активистов ЛГБТК-комьюнити. Почему ты скрывала?». «Я знала, что ты хорошо относишься к транс и небинарным персонам, Джесси. Но я не знала, захочешь ли ты видеть такого человека в качестве своего партнера. Я же знала, что ты лесбиянка. Знала, что ты встречалась только с цис-девушками. Возможно, если бы я сделала ВСЕ операции, мне было бы легче признаться, но… ты ведь понимаешь. Я просто не знала, как ты к этому отнесешься, и приемлемо ли это для тебя вообще». Я понимала Никки. Но я снова разозлилась. Теперь уже на нее. И я ничего не могла поделать с этим – злость и обида накатывали волнами. «А если бы для меня это было неприемлемо? Никки, ты играла с моими чувствами, черт возьми, ты понимаешь это? Это важные вещи, и о них нужно предупреждать заранее! Или ты ждала, когда я влюблюсь в тебя посильнее?! Это несправедливо!». «Я знаю… Прости меня», — она разревелась еще отчаяннее, закрыв глаза рукой. Я вспомнила, что обещала постараться понять ее, и заставила себя успокоиться и прекратить орать. Злость и обида мешались во мне с жалостью и нежностью при виде плачущей Никки, и, видит бог, никогда в жизни я еще не чувствовала такой растерянности, как в тот момент. Если бы мне было двадцать лет, я бы просто психанула и тут же убежала, как всегда делала раньше, когда мне что-то не нравилось, а по дороге домой в ярости пнула бы все попавшиеся мусорные баки, наслаждаясь произведенным грохотом. Но, кажется, к тридцати я все же чуть лучше научилась справляться со своими эмоциями. Чуть, но все же. «Никки… Я злюсь на тебя, это правда. Но я понимаю, что у тебя были свои причины, чтобы скрывать это. Я знаю, что ты не хотела сделать мне больно. И ты все еще дорога мне, мои чувства к тебе не изменились, слышишь?». «Изменились… — прорыдала Никки. – Ох, как изменились… Джесси, я тебя потеряю. Теперь точно». Ее трясло, и я не знала, что делать. Меня и саму трясло, но я заметила это только позднее, когда уже вышла из комнаты. «Ну хорошо, они изменились, — призналась я. – Но я не собираюсь тебя бросать, Никки. Мне просто… нужно время, чтобы осознать эту мысль и как-то к ней привыкнуть. Мне нужно подумать, ты понимаешь?». Не знаю, понимала ли меня Никки. Она продолжала плакать, как будто все уже было кончено. Я думала о том, что нам лучше не продолжать этот разговор сейчас, потому что это бесполезно. Никки плачет, а я боюсь ляпнуть что-нибудь лишнее и сделать ей еще хуже. Мне правда требовалось время, чтобы все обдумать. «Никки, пожалуйста. Мы еще раз все обсудим, когда обе успокоимся, ладно? Сейчас не лучший момент. Давай поговорим завтра? Ты можешь остаться у Риты, если хочешь. А я поеду домой. Так будет правильнее». «Да знаю я, чем все закончится… Ты уже разговариваешь со мной по-другому, — охрипшим от слез голосом произнесла Никки. – Я это чувствую. Ты говоришь со мной не так, как раньше. Я – оборотень для тебя». Я не знала, как это оспорить, чтобы это не выглядело газлайтингом, поэтому промолчала, лишь осторожно коснулась волос Никки. Может, она была права? Вдруг я и правда разговаривала с ней как-то иначе? От шока это возможно. Наверное. Я не знаю. Я вывалилась за дверь, оставляя ее в спальне одну. Прислонилась к стене. Заметила, что у меня трясутся руки и ноги, и что в таком состоянии я не смогу сесть за руль, и поплелась в ванную, чтобы умыться холодной водой. Однако, эффект произошел обратный, и, вместо того чтобы успокоиться, я, увидев в зеркале свое испуганное бледное лицо, вдруг разрыдалась и, включив воду, сидела ревела на полу минут десять. Я – оборотень для тебя. Конечно, это было не так. Я рыдала и осознавала, что мои чувства к Никки не изменились. И все же… ее признание многое меняло и… усложняло. Потому что раньше я даже не задумывалась о том, чтобы встречаться с трансгендерной девушкой. Я была к этому совершенно не готова. Я сидела на холодном кафеле и пыталась вспомнить все те разы и все те высказывания, когда я могла ненароком обидеть Никки. Вдруг я ляпнула что-то, не подумав, про ту же Риту или про члены?! Это было так глупо, так странно и так нелепо, что к моим рыданиям незаметно подключился и истерический смех. Не знаю, почему меня не настигла паническая атака, но все же мне удалось доползти до первого этажа. Я думала выскользнуть по-тихому через кухню на задний двор, и мне это почти удалось – даже Локи меня не заметил. Однако заметила Рита! Она что-то шепнула той девушке, с которой провела весь вечер и с которой целовалась в полночь, и побежала за мной. Рита никогда не вела себя как мамочка, разве что в шутку, но в этот раз ее голос прозвучал почти по-родительски строго, когда она спросила: «Джесси, ты что, плачешь?». И как она все видит вообще?! Когда я спускалась, Рита стояла ко мне спиной! У нее что, есть глаза на жопе?! Я, видимо, не смогла ничего ответить, точно не помню, но, кажется, я просто икнула с весьма несчастным и обреченным видом. «Сбежать собралась? – шикнула на меня Рита. – Ну нет, никуда ты в таком состоянии не поедешь!». «Рита, мне нужно домой. Я обещаю, что не буду садиться за руль. Просто вызову такси». «Пошли, я сама тебя отвезу», — Рита легонько подтолкнула меня к двери. Я спросила удивленно: «А ты разве трезвая?». «Вполне, — ответила она. – Чтобы напиться, мне нужно нечто большее, чем парочка бокалов шампанского. Сегодня я собиралась еще “Маргаритой” закинуться, но тебе повезло – начать я не успела. Так что, поехали». Сонный и ничего не понимающий Локи пришел на кухню и топтался возле двери, не зная, пойдет он с нами или нет. «Сиди дома, — велела Рита. – Ты остаешься за главного, понял? Назначаю тебя ответственным за вечеринку». Локи задумчиво склонил голову набок, и в другой раз я бы обязательно улыбнулась, но не в этот. Рита проводила меня в свою машину и включила обогреватель. Меня снова начало трясти. «Джесси… маленькая моя, что стряслось-то? Где Никки?» — спросила Рита. Не помню, как, но я ей все рассказала, стуча зубами, пока машина прогревалась. Рита слушала меня, вытаращив глаза и периодически восклицая: «Вот же ж блять!», «Серьезно?» и «Охренеть!». «А ты догадывалась? – спросила я тихо. – Ну, может… тебе было виднее». «Если ты имеешь в виду, есть ли у трансов какое-то особое чутье на трансов, то нет. Транс-радара не существует. Ну, либо просто мой не работает! Я еще могу заподозрить женщин своего возраста, которые поздно начали терапию, но с молодежью это уже не прокатывает. Никки, наверное, очень рано начала?». «Она сказала, что почти десять лет назад», — припомнила я. «В шестнадцать, значит? – посчитала Рита. – Да. Лучше раньше, конечно, но это тоже хороший возраст. Никки выглядит очень феминно. Взрослую маскулинность она приобрести явно не успела. А низ она не корректировала, значит? Только грудь? Или грудь тоже не трогала? Может, у нее от гормонов выросла?». Я зависла, как старый телефон Авроры при попытке открыть гифку. Рита спохватилась: «Прости, солнышко. Сейчас это неважно. Как ты вообще? Вижу, что так себе. Злишься, что она тебе раньше не сказала?». Я снова разревелась вместо ответа, и Рита меня обняла, заодно и согревая. Она пахла сигаретами и шампанским. «Что мне делать? – рыдала я в ее плечо. – Я люблю Никки, но я не была готова к чему-то подобному!». «Джесси, что именно тебя пугает? Да, Никки поступила плохо, не сказав тебе всей правды раньше, но по сути ничего не изменилось. Она все та же Никки, в которую ты влюбилась. Насколько сильно тебя смущает наличие у нее члена?». «Откуда я знаю?! – всхлипнула я. – Никки права. Я никогда не встречалась с трансгендерными девушками и никогда даже не задумывалась об этом! У меня нет отвращения к членам, если ты об этом. Меня привлекает женственность, а не конкретные органы. Но… там ведь столько нюансов, ты же понимаешь! У меня нет такого опыта. Я боюсь сделать что-то не так! Я выросла рядом с вечной дисфорией Авроры, господи, Рита, ты бы только знала, как тяжело это временами было! Ее дисфория могла обостриться от любого неосторожного слова, от взгляда кассира в супермаркете, от чьего-то комментария в Интернете! Даже после ВСЕХ возможных операций Аврора продолжала страдать! Что, если от отношений со мной Никки станет хуже?! Ну и секс, конечно! Да, мне не по себе! Я была только с обычными девушками, и мне сложно представить, как…». «Т-ш-ш, Джесси, успокойся. Давай разбираться по порядку, — Рита чуть отстранилась от меня, глядя мне в глаза. – Во-первых, обязательно скажи ей об этом. Что тебя привлекает женственность, а не определенные органы. Никки будет очень важно это услышать. И это уже уменьшит ее дисфорию, поверь мне. Во-вторых, это очень мило, что ты переживаешь о ее чувствах. Ты очень добрая девочка, Джесси. И о своих переживаниях тебе тоже нужно ей сказать. Никто, кроме Никки, не объяснит тебе, от чего у нее обостряется дисфория, и как она вообще все это переживает. Ты можешь гадать сколько угодно, но всего предугадать не сможешь. И да, иногда ты нечаянно будешь обижать ее. Это неизбежно. Но чем больше вы будете обсуждать все проблемы, тем меньше их возникнет. И, в-третьих, секс. Об этом тебе тоже, конечно, лучше говорить с самой Никки. Но если хочешь парочку дельных советов от старой доброй Риты, то вот они. Слушайте друг друга. Никки сама тебе объяснит, что и как ей нравится. Вы разберетесь, уж поверь мне. Об этом переживать не стоит. Главное, чтобы тебе хотелось. Если вы привлекаете друг друга, то все получится. И ей будет страшнее, чем тебе, помни об этом. Эта девчонка не зря столько от тебя бегала. Секс с цис-лесбиянкой пугает ее до усрачки, это мы уже поняли. И да, если тебя смущает то, как трансгендерные женщины используют свой член, то сразу скажу, что не совсем так, как мужчины. И не всегда, а некоторые вообще не используют. По личным причинам или потому, что от приема гормонов все меняется. Лично я – использую редко и по настроению. И еще кое-что. При первой же возможности выясни, собирается ли она все-таки делать операцию. Потому что, если собирается, если ее не устраивают собственные гениталии, то здесь уже совсем другой уровень дисфории. И тебе придется подготовиться к тому, что никакого секса, возможно, не будет до коррекции. Если же Никки все устраивает, как меня, и она не испытывает ненависти к тому, что у нее в штанах (ну, или под юбкой), то уровень ее дисфории будет больше зависеть от тебя и твоего отношения ко всему этому. Если ты дашь ей понять, что все ок, Никки тоже со временем успокоится. Но не сразу. Не жди, что это произойдет сразу. Все поняла?». От этой длинной, насыщенной ценными советами, спокойной и обстоятельной речи я, как ни странно, начала успокаиваться. А вместе с тем и догонять происходящее. Паника и эмоции отступили на второй план. «Сейчас мы немножко прокатимся, ты проветришься и успокоишься. А потом я доставлю тебя домой, хорошо? И сама сегодня же поговорю с Никки. Поверь, мне есть что ей сказать, и я знаю, как ее успокоить. А завтра к вечеру, когда вы обе выспитесь, обязательно встретьтесь и поговорите друг с другом на свежую голову. Все будет хорошо. Не плачь, Джесси». «А как же… та девушка? – пискнула я. – Ну, с которой ты планировала провести ночь? Из-за меня, из-за нас… у тебя все обломится. Я не хочу этого!». Рита громко рассмеялась и полезла в бардачок за своими вонючими сигаретами. «Как мило, что ты переживаешь о моей сексуальной жизни, Джесси! Конечно, я выгляжу, как древнее ископаемое, но все же я еще не настолько стара, чтобы та девушка была последней в моей жизни! Не переживай об этом, ладно? Намного важнее, чтобы вы с Никки помирились, чтобы у вас все было хорошо, и мне очень хочется в этом поучаствовать, раз уж я могу! Ты только потом не забудь меня позвать на вашу свадьбу, да и деток ваших я бы понянчила с удовольствием. Кстати, если вдруг Никки надумает переделать низ, напомни ей, чтобы сначала заморозила сперму! Если еще не поздно, конечно, и хоть кто-то из ее головастиков выжил!». От последнего ценного указания мне почему-то стало так смешно, что я снова истерически заржала. А Рита мне подмигнула и крутанула руль. Около часа мы катались по Провиденсу, после чего Рита, как и обещала, отвезла меня домой. 2 января, 2032 года Вчера, когда я вернулась домой, сделала запись в дневнике и уже думала лечь спать (точнее, попытаться заснуть), ко мне явилась Аврора с маминым коктейлем в руке. «Твоя мама велела мне напоить тебя вот этим, а также выпытать, что случилось, — сказала она с извиняющейся улыбкой. – Можно к тебе, Несси?». «Я думала, вы с мамой уже ляжете спать, — тихо сказала я. – Вы говорили, что только до полуночи досидите». «Да… у нас тут кое-что случилось, — Аврора закрыла за собой дверь и присела рядом со мной на кровать. – Ничего серьезного, потом расскажу». «Вы-то хоть не поругались?» — испугалась я. «Нет. У нас с твоей мамой все хорошо, — заверила Аврора. – А ты, значит… поругалась с Никки?». «Не совсем… — я вздохнула, решив начать сразу с самого главного. – Никки призналась мне, что она трансгендер». Реакция Авроры на эту новость была прямо противоположна реакции Риты. Никаких «вот же ж блять» и «охренеть» я не услышала, только задумчивое «хм». «Хм?! – переспросила я. – И это все? Ты что, догадывалась о чем-то?!». Аврора сказала, что догадывалась, и я заорала: «Да как так-то?! Даже Рита ничего не подозревала, а ты как поняла?!». «Ну, уж я-то постарше твоей Риты буду», — обиженно заметила Аврора. «Моей?!» — переспросила я, но Аврора сделала вид, что оглохла. Внезапно я поняла, что она ревнует. Ревнует меня к Рите, но размышлять об этом у меня уже не оставалось сил, поэтому я просто уточнила: «А как ты поняла? И почему ничего мне не сказала?». «Никки давно на меня подписана, — ответила Аврора. – Иногда она задавала мне какие-то вопросы или оставляла комментарии под постами о переходе. Ты же понимаешь, что мало кто интересуется этим просто так. Да, я догадывалась, но я ничего не могла сказать тебе или спросить у самой Никки. Потому что о таких вещах не спрашивают. О таких вещах люди либо говорят сами, либо нет. Потому что любой вопрос из серии “а ты случайно не транс?” может очень сильно ранить и вызвать дисфорию». Я понимала. И все же мне было очень горько за собственную слепоту и нежелание замечать правду. «Ох, Несси, милая… Никки стоило раньше сказать тебе об этом. Да, я понимаю, хорошо понимаю, почему она молчала, но… Так нельзя. Ты, наверное, чувствуешь себя очень растерянной сейчас?». «Как никогда в жизни, — призналась я, делая глоток коктейля через трубочку. Свежий, немного цитрусовый, с легкой, приятной кислинкой. – Мы даже не поговорили толком. Я была… Я не знала, что сказать. Я боялась ляпнуть что-нибудь и обидеть ее». «Да, это хорошо, что ты взяла небольшую паузу. Но, Джесси… — Аврора погладила мою коленку. – Постарайся не затягивать с решением, ладно? Если ты не хочешь продолжать ваши отношения, Никки лучше узнать это как можно раньше». «Что? Нет, я хочу! – удивилась я. – Я все еще люблю Никки, и это не изменилось! Я так сильно всего раз в жизни влюблялась и думала, что уже никогда, а тут вдруг… Нет, я не собираюсь ее бросать, ни за что!». Аврора улыбнулась, и мне показалось, что ее это обрадовало. Но она все же заметила: «Милая, ты ведь понимаешь, что это может быть сложно? Ты готова к этому?». Я сказала, что понимаю и пока не готова, но я только что узнала, поэтому постараюсь подготовиться в будущем. «И это разумно, — согласилась Аврора. – Но ты также должна подготовиться к тому, что Никки, возможно, больше не захочет ничего менять в своем теле. Тебя это устроит? Ты уверена, что… не будешь подталкивать ее к каким-либо изменениям?». «Да, я уверена, что не буду заставлять ее выворачивать член наизнанку», — ответила я, заразившись прямолинейностью от Риты. Аврора рассмеялась и сказала: «Это хорошо. Именно это я и хотела услышать. Пойми, Джесси. Я знаю множество трансгендерных женщин, которые пошли на нижнюю операцию ради своих мужчин, в то время как им самим совсем этого не хотелось. И это принесло им много страданий в итоге. Поэтому… я хочу, чтобы ты понимала. Если вдруг ты осознаешь, что тебя что-то не устраивает, лучше будет прекратить эти отношения, чем пытаться изменить Никки и как-то повлиять на нее». «Я понимаю, — сказала я. – И я не хочу причинять Никки боль». «Это самое главное, моя сладкая булочка. С черничкой», — Аврора улыбнулась, обнимая меня, и я подползла к ней ближе, падая в эти объятия и наконец-то окончательно успокаиваясь. А от маминого коктейля меня незаметно потянуло в сон. «И почему мне все девушки попадаются с каким-то сюрпризом? – вяло спросила я, допив коктейль и устроившись у Авроры на коленях. – Одна вампирша, другая наркодилерша, третья – трансгендерная!». Аврора усмехнулась, поглаживая мои волосы: «Что ж, как по мне, последний вариант самый безобидный. Во всяком случае, для тебя». Аврора еще немного посидела со мной, и когда я начала засыпать, спросила: «Хочешь, останусь с тобой на ночь?». Я ответила: «Не надо… Иди к маме. Она тебя ждет ведь. Можешь ей все рассказать, пусть удивится». «О-о-о-о, Несси, твою маму сегодня уже ничего не удивит», — многозначительно заметила Аврора, а я, не успев подумать, что это может значить, провалилась в сон. P.S. Никки приехала ко мне на следующий вечер. Я услышала ее машину и выглянула из окна комнаты. Никки не торопилась выходить. Возможно, боялась встречи с моими родителями. Я уже накинула куртку и собралась бежать к ней, когда получила короткое сообщение на телефон: «Спустись, пожалуйста». Я выскочила за дверь, мельком заметив Аврору, которая выглядывала из кухни и наблюдала за мной, ничего не говоря. «Привет», — сказала я Никки, садясь в машину. «Привет», — ответила мне бледная Никки. Она больше не плакала, как прошлой ночью, но ее лицо выглядело осунувшимся и больным, и я догадывалась, что, несмотря на поддержку Риты, поспать Никки вряд ли удалось. Возле сиденья валялся, чуть склонившись набок, пустой стаканчик из-под очередного кофе, слегка протекший и заляпанный коричневыми пятнами. Я так и представила, как напиток проливается в дрожащих руках Никки, а она чертыхается, пытаясь вытереть кофе и слезы одновременно. Я также заметила, что на ней был надет теплый свитер не по размеру, которого я раньше не видела, и догадалась, что он принадлежит Рите. Похоже, домой Никки так и не ездила. «Хочешь, поднимемся ко мне?» — предложила я. «Я думала… может, лучше покатаемся? – тихо спросила Никки. – Выпал снег. На улице так красиво». «Хорошо, — согласилась я с облегчением. – Съездим к океану? Или к реке?». Никки кивнула, и мы поехали. Каждая из нас явно ждала, что другая заговорит первой, а нужные слова никак не находились. До океана мы доехали молча. Никки остановила автомобиль под небольшим деревом, где начинался каменистый спуск на берег и откуда открывался хороший вид на мутно-серое январское небо и воду. Редкие снежинки медленно падали на лобовое стекло и словно засыпали на нем. Я думала о том, что соскучилась по Никки, и мне хочется обнять ее, но она была такой напряженной и тихой, что мне казалось, легче переплыть Атлантику, чем подступиться к ней. И все же я начала первой: «Извини, что вчера вот так ушла и оставила тебя одну на вечеринке». «Нет… все в порядке, — Никки качнула головой. – Тебе правда нужно было время, чтобы подумать. Вчера мы бы не смогли толком поговорить. Ты тоже меня извини… за эту истерику. И за все остальное. Хотя я пойму, если мою ложь ты не сможешь простить». «Никки, не было никакой лжи, — осторожно начала я. – И, как я уже сказала, мои чувства к тебе не изменились. Я просто… растерялась. Я боялась сказать или сделать что-то не так. Извини, если я была слишком резкой или…». Никки бросила на меня смущенный, испуганный взгляд и спросила полушепотом: «Рита сказала, что ты любишь меня и не хочешь прекращать наши отношения. Это… правда? Или… просто сводница-Рита снова в деле?». Я усмехнулась, накрывая ладонь Никки своей: «Это правда. И то, что Рита сводница, и то, что я… люблю тебя и все еще хочу быть с тобой рядом». Никки тихонько усмехнулась от моей шутки и покраснела от моего признания. Ответила: «Я тоже тебя люблю, Джесси. Мне было так тяжело признаться тебе во всем… прости, что тянула так долго. Просто невыносимо было думать о том, что все закончится, когда… ты узнаешь». «Я понимаю. И все же постарайся так больше не делать», — сказала я. «Не буду, — пообещала Никки. – Хотя никаких секретов у меня больше и нет. Но я… Рита велела, чтобы я рассказала тебе все. О своем переходе, дальнейших планах и… в общем, все». Я сказала, что слушаю, и Никки начала, не выпуская мою руку: «У меня было две операции. Ринопластика, как ты уже знаешь, во время которой мне не только исправили перелом, но и чуть уменьшили нос. А также операция по удалению адамова яблока. Это все. То, что ты видишь здесь… — она ткнула пальцем в грудь под свитером. – Результат гормонов. Не самый большой результат, но мне никогда не хотелось огромную грудь, поэтому меня все устраивает. А нижняя операция… Да, я думала о том, чтобы ее сделать. И сейчас я как раз коплю на нее. Ты видела, в каких условиях я живу. Все потому, что я откладываю деньги на операцию и на обучение Лины в колледже. У моей матери нет средств на колледж, поэтому учебу сестры оплачиваю я». Внутри меня все сжалось от сожаления, и в то же время я едва не задохнулась от нежности и восхищения перед тем, какой прекрасной сестрой Никки была для Лины. «Но… Джесси, — она прикрыла глаза, собирая остатки сил для очередного непростого признания. – Я хочу, чтобы ты кое-что понимала. Я не уверена, что когда-нибудь сделаю эту операцию. Не уверена, что хочу этого. Не уверена, что смогу преодолеть свой страх. Не столько перед самой операцией, сколько перед долгим и мучительным периодом восстановления». Я вспомнила, как это было у Авроры, вспомнила с невольным содроганием, несмотря на то, что прошло больше пятнадцати лет с того дня, как я увидела ее, слабую и страдающую от боли на больничной койке. «Никки. Я тоже хочу, чтобы ты кое-что знала. Меня привлекает твоя женственность, меня привлекаешь ты сама, такая, какая ты есть, а не наличие у тебя набора определенных органов. Если ты захочешь сделать эту операцию, я тебя поддержку. Если не захочешь – поддержку тоже. Ты не обязана этого делать, если чувствуешь себя достаточно комфортно в этом теле». Никки всхлипнула и открыла глаза, наполнившиеся слезами. «Джесси… ох, Джесси, если бы ты только знала, как мне было важно услышать это от тебя. Уверена, что я смогу справиться с чем угодно, если ты будешь рядом». Я потянулась к ее губам, наконец-то осмелившись на поцелуй и объятие. Никки ответила сразу, подавшись мне навстречу. Наш поцелуй был со вкусом кофе, корицы и слез. Я думала о том, что мы впервые признались друг другу в любви, и теперь все будет еще серьезнее, чем раньше. То, что мы сказали друг другу в этой машине, давало нам ту близость, какую не мог дать даже секс. «Ох, Джесси… — шепнула Никки, когда от поцелуев закончился воздух. – Я столько лет заглядывалась в твою сторону. Всё думала, как было бы круто, если бы у меня была такая девушка, как ты. А потом ты ко мне сама подошла, когда я с тем чертовым транспарантом возилась, и я чуть не умерла. Я бы никогда не осмелилась познакомиться с тобой первой. И… уж тем более, завести отношения. Если честно, я до сих пор не верю, что это происходит». «Невозможные вещи», — я улыбнулась, и Никки повторила сквозь слезы: «Невозможные вещи». Мы еще немного посидели в машине, обнимаясь, глядя на медленные танцы снежинок за стеклом и слушая отдаленный шум волн. Я предложила Никки все-таки поехать к нам, выпить еще кофе, поесть мороженого и переодеться: «Этот свитер на тебе, как на вешалке. И пахнет Ритой, что вызывает легкую растерянность у моего и без того смущенного мозга». Никки рассмеялась, и мы поехали. По дороге я не удержалась от одного вопроса: «Твоя мать… была против твоего перехода, да? Я видела имя Николас на конверте. Извини, если не хочешь об этом, не говори». «Ты видела мое старое имя? – удивилась Никки. – И ни о чем не догадалась?». «Ну, скажем так, у меня промелькнула эта мысль, но я свалила все на неразборчивый почерк Миранды». «К сожалению, это не неразборчивый почерк, — Никки вздохнула. – Мать до сих пор меня мисгендерит. Говорит, что родила сына, и тот факт, что у этого сына мозги не на месте, не сделает ее сына дочерью. Говорит: «У меня только одна дочь. Лина! А ты мужчина, так и будь им, наконец!». Я почувствовала, как от этой жестокой фразы меня бросило в холодный пот, а вслед за ним пришло и ощущение дежавю. «Как у Авроры, — пробормотала я. – Мой дед… ее отец был таким же. До самой смерти называл Аврору Джейсоном». «Знаю, — Никки вздохнула. – Аврора писала об этом в своем блоге. Ее посты об отношениях с отцом помогали мне не сойти с ума. Я думала, что, если она как-то вырвалась из этого ада, то и я смогу». «И ты смогла! – сказала я. – А что насчет твоей сестры? Она тебя поддерживает, как я понимаю?». «О, Лина – просто солнышко, — Никки улыбнулась, тут же расслабляясь. – Она поддерживала меня с самого начала. Мы с Линой всегда хорошо понимали друг друга. Мне кажется, она даже не удивилась, когда я попросила называть меня Николь и обращаться ко мне как к девушке. Она словно всегда чувствовала истинную меня». Всю дорогу до дома мы болтали о Лине, а перед тем, как выйти из машины, Никки вдруг замешкалась и спросила, разом охрипнув от страха: «Джесси… Аврора не злится на меня? Она всегда была за искренность в отношениях, а я поступила с тобой, прямо скажем, не совсем честно. Ты уверена, что она захочет меня видеть?». «О, не волнуйся об этом, — сказала я. – У Авроры когда-то были свои секреты, и она знает, как тяжело признаваться в чем-то дорогому человеку. Она не злится на тебя». Конечно, я вспомнила Аврору с ее «устрицами», но рассказывать об этом Никки не стала. Насколько я знала, Аврора не освещала эту историю в своем блоге. Были вещи, о которых она не хотела говорить даже сейчас. И если когда-нибудь такое время настанет, возможно, Аврора поделится с Никки тяжелыми моментами своего прошлого. Я думала, что этим двоим есть о чем поговорить. 3 января, 2032 года Со всеми этими праздниками, вечеринками и переживаниями из-за Никки я совсем забыла выяснить, что там случилось у мамы и Авроры в новогоднюю ночь. И сегодня вечером я это узнала…. Еще вчера я заметила, что мама какая-то уж чересчур притихшая, задумчивая и отстраненная. Она словно все время размышляла о чем-то своем, и, как Аврора и предупреждала, почти никак не отреагировала на трансгендерность Никки. По-моему, она просто сказала: «М-м-м». И когда Никки заходила к нам в гости первого вечером, мама почти не участвовала в разговоре. Только приносила и уносила еду и напитки. Меня это насторожило, потому что у мамы всегда и на все было свое мнение, и частенько она бывала примерно так же резковата в своих суждениях, как мчащий на полном ходу паровоз. Ну и конечно, мне было страшно интересно обсудить с мамой… ну, ее опыт в отношениях с Авророй. В какой-то степени мы с ней оказались в схожем положении, и я бы не отказалась получить от мамы парочку дельных советов, потому что родительские советы уже не вызывали во мне такого бешенства, как в пятнадцать. Иногда наши мамы и правда дело говорят, и кое-что в этой жизни они все-таки понимают. Да, мы с мамой никогда не были близкими подружками, и ей было сложно говорить со мной о чем-то личном, но я надеялась, что в этом вопросе нам все же удастся найти точки пересечения. Поэтому сегодня вечером, улучив момент, когда Аврора была занята и ковырялась во внутренностях стиральной машинки в подвале (упрямо не желая вызывать мастера), я прокралась к бывшему сарайчику и нынешней маминой мастерской, где она работала над составлением праздничных букетов. В освещенном окне я увидела мамин силуэт и чуть склоненную над цветочным горшком голову. Я постучалась, но никто не ответил. Я открыла дверь. Мама стояла возле стола, в фартуке и перчатках, и перебирала один за другим цветки хризантемы, отрывая вялые и непригодные для букета стебли. «Ма-а-м, можно к тебе?» — осторожно позвала я, и от моего голоса мама буквально взлетела вверх, как Корица от звука включённого пылесоса. Хризантемы посыпались на пол, а мама заорала. Я тоже испуганно вскрикнула, отшатнувшись обратно к двери. Увидев, что это всего лишь я, мама схватилась за сердце, выдохнула, но орать все же продолжила: «Джессика! Какого черта?! Не смей так ко мне подкрадываться, ясно?!». «Я стучала, но ты не ответила!», — попыталась оправдаться я. «Чего тебе?!» — рявкнула мама в своей прежней «доброжелательной» манере. Я снова почувствовала себя пятнадцатилетней и решила, что безопаснее будет выскользнуть из сарая по стеночке. «Ничего. В другой раз как-нибудь», — я уже хотела развернуться и открыть дверь, как мама со вздохом шагнула ко мне и извинилась: «Прости. Я… немного нервная стала. Если хочешь… можешь посидеть здесь со мной. Только убери всякий хлам с кресла». Я убрала «всякий хлам», которым оказались мешки с грунтом и какая-то старая одежда. Обычно в этом кресле сидит Аврора и вяжет что-нибудь, пока мама возится с цветами. Они любят проводить здесь вечера, слушая музыку и болтая, занимаясь каждая своим делом. Но сегодня Авроре было не до вязания, потому что она покрывала отборными матюками производителей стиральных машинок и их потомков до седьмого колена, в общем, была слегка занята. Я устроилась в кресле, жалея, что не прихватила с собой Корицу, потому что в обществе любимой кошки мама всегда легче шла на контакт. Мама вернулась к работе и принялась собирать рассыпавшиеся цветы. Я заметила, что она убрала волосы под косынку, чтобы не мешались, а потом заметила на ее открытой шее и кое-что еще. Тонкую полосочку пластыря телесного цвета. Сколько раз такие полосочки носила я сама? «Мам… ты поранилась?», — спросила я, и снова мой голос прозвучал так, как будто мне было пятнадцать. Мама молчала и продолжала собирать хризантемы. Затем попросила меня передать ей упаковку с флористическими губками. Я передала. Мама с остервенением надорвала пакет, вытаскивая одну зеленую квадратную губку, и спросила: «Аврора тебе что-нибудь рассказала?». «Нет, — ответила я. – Но… что-то мне подсказывает, что… у вас были гости в новогоднюю ночь? Или… гость?». «Вольфганг заходил», — ответила мама как-то обреченно. Мы помолчали. Я слушала, как она шуршит пакетом и что-то раскладывает у себя на столе. Я поняла, что теперь мама все знает. И спросила прямо: «Зачем он тебя укусил?». Мама опустила голову и замерла, перестав шуршать. А спустя еще минуту ответила: «Чтобы подтвердить свои слова. Сложно в такое поверить, ты же сама понимаешь. Я бы и не поверила, если бы… он этого не сделал». «Значит… — я вздохнула. – Наш Дракула решил раскрыть тебе свой секрет?». «Не думаю, что он этого хотел, — тихо отозвалась мама. – Просто я на него надавила. Я же не дура, я видела, что он не меняется с годами, и никакая пластика не даст таких результатов. Плюс я видела, что Аврора тоже что-то знает. Ну и… насела на них обоих». «И… что ты думаешь обо всем этом?» — осторожно спросила я. «Да что тут можно думать… — мама взялась за веточки хлопка. – Я просто в шоке. Аврора сказала, что это нормально, и что она сама несколько месяцев приходила в себя, когда все узнала». Я не могла оторвать взгляда от пластыря на маминой шее. Как это произошло? Что она почувствовала? Я знала, что. Помнила, что. Интересно, присутствовала ли при этом Аврора? Или она вышла в другую комнату, оставив их наедине в такой интимный момент? Они обе были уже достаточно спокойными к тому моменту, как Рита привезла меня домой, и Вольфганг уже ушел. «Но больше всего я шокирована тем, как ты с этим справлялась, — продолжала мама, ковыряясь в цветах и не глядя на меня. Даже с кресла я чувствовала ее смущение. – Как будто мало тебе было проблем дома из-за твоих непутевых родителей, а тут еще и это. Сколько тебе было, когда ты познакомилась с Лилит и… узнала все?». «Четырнадцать», — ответила я, и мама, охнув, приподняла очки и потерла переносицу. «Четырнадцать… Господи. А я-то еще ругала тебя за плохие оценки в школе. Как ты вообще с ума не сошла, вот, что удивительно. Кажется… кажется, я была не самой лучшей матерью. Хорошо, что рядом с тобой была Аврора, потому что я все проморгала». «Ничего, мам. Я все равно тебя люблю», — сказала я, и мама, вернув очки на место, посмотрела на меня со смущенной улыбкой. «Спасибо, Джессика. Я тоже люблю тебя. И мне правда… очень жаль. Я не представляю, как ты жила с этим столько лет. И в отношениях с Лилит… Ты была с ней, понимая, что она навсегда останется молодой и переживет тебя на пару сотен лет. Господи, просто в голове не укладывается. Ты несла очень тяжелую ношу». «Да… это было… не очень просто», — я сглотнула комок внезапно подступивших слез. Мама крайне редко говорила со мной по душам и еще реже – мне сочувствовала, поэтому сейчас ее понимание моей боли буквально разбивало мне сердце. «Наверное… после такого проблемы с Никки уже кажутся тебе полной ерундой», — мама слабо улыбнулась, явно понимая, зачем я пришла к ней в мастерскую этим вечером. «Ну… не совсем», — призналась я. «Джессика, я понимаю, ты растеряна, но вряд ли я смогу посоветовать тебе что-то дельное. Я была не только невнимательной матерью, но и нечуткой женой. Ты знаешь, что я не сумела поддержать Аврору так, как ей это было нужно. Я мешала ее переходу, вернее, я поддерживала лишь его внешнюю часть с приемом гормонов, но я постоянно отговаривала Аврору от операций. Потому что я боялась, с ней что-то случится, а я останусь одна с двумя детьми. Я больше думала о себе, чем о ней. Поэтому я не владею никакой мудростью, какую можно было бы передать тебе, понимаешь? Единственное, что ты можешь – это поучиться на моих ошибках. Никки должна чувствовать твою поддержку во всех своих решениях. Это главное». «Никки… говорит, что боится делать нижнюю операцию, и, возможно, этого никогда не случится. Ей страшно проходить через период восстановления. Это и правда настолько тяжело, да?». «Да, — ответила мама, и я заметила, что она слегка поежилась от этого воспоминания. – Если Никки все-таки решится, тебе придется быть свидетелем ее ежедневной боли. Сложно пережить, когда подобное происходит с любимым человеком. Заживление идет очень медленно, ну и… есть другие нюансы. И другие места, в которых заживление произойти и не должно, как ты понимаешь. В общем… это просто мини-версия ада, Джессика. Скажу тебе честно, лучше бы Никки на это и не решилась. Если ей и так нормально, то пусть оставит все как есть. Если она не страдает так, как Аврора в свое время, то ей просто незачем истязать себя подобным образом. Но это, опять же, между нами. Чтобы ты знала, к чему быть готовой. А Никки должна решить все сама». «Я понимаю, — кивнула я. – Спасибо, мам. И прости, что… в детстве я на тебя наезжала. Я не понимала, как тяжело тебе было справляться со всем этим». «Ничего, — мама улыбнулась и ласково провела ладонью по моим волосам. – Я надеюсь, что в твоей жизни все сложится полегче. Никки хорошая девушка, тебе с ней повезло, — и тут же, словно в очередной раз смутившись от собственной избыточной сентиментальности, мама строго попросила: — А теперь подай-ка ты мне лопату!». 8 января, 2032 года Вчера Никки предложила отметить пять месяцев со дня нашего знакомства. Так как на улице было жутко холодно, отмечали мы в основном в машине, целуясь, как ненормальные, и в морском ресторанчике на берегу, где подавали невероятную пасту с лососем, и где я чуток перебрала белого, потому что Никки была за рулем, и вся выпивка по акции досталась мне. А потом Никки предложила поехать к ней. И было, в общем-то, понятно, к чему все идет. Теперь у Никки не было поводов сбегать от меня, но мне важно было убедиться, что она действительно этого хочет. А главное – что этого хочу я сама. Скажу честно. Я нервничала. И всю последнюю неделю только об этом и думала. Никки казалась абсолютно спокойной, но за пять месяцев я уже поняла, что притворяться и скрывать свои эмоции она умеет весьма неплохо. По дороге мы купили ягодный чизкейк, потому что до десерта в ресторане не добрались, а сладкого хотелось. Ну и надо же нам было чем-то заняться у Никки дома… Не сразу ведь идти в спальню! Хотя в спальню мы все равно в итоге пошли сразу, просто с чизкейком. Я спросила, работает ли у Никки этот Морти-ночник на прикроватной тумбочке, и сообщила, что так и не нашла на нем кнопку включения. «Морти, включи режим космос», — велела Никки, и ночник тут же загорелся звездами на потолке! Вот ведь я тупая! Искала какую-то кнопку, когда Морти просто активируется голосом! Я немного поржала над собственной умственной отсталостью, а Никки мягко возразила, погладив меня по волосам: «Не говори так о себе, Джесси. Ты диджей. И ты просто привыкла прикасаться ко всем этим кнопкам и ползункам на пульте». Мы уютно устроились в кровати и болтали, поедая чизкейк со свежими ягодами и попивая пина коладу. Я заметила, что Никки почти не притронулась к своему кусочку, потому что она никогда не могла есть, если нервничала. Зато пина колада испарялась с пугающей скоростью, и я боялась, что Никки просто отрубится еще до того, как я сниму с нее футболку. «Никки, все в порядке? — осторожно спросила я, обнимая ее за плечи и целуя в щеку. – Если захочешь, я домой свалю. И не обижусь, правда. Просто такси вызову и поеду». «Нет. Я не хочу, чтобы ты уезжала, Джесси, — пискнула Никки. – Останься, пожалуйста». «Если хочешь, кино посмотрим», — предложила я. «Кино для взрослых?» — смущенно пошутила Никки, и я прыснула. И сразу вспомнила про Пэка, поэтому следующие десять минут рассказывала Никки всякие приколы из нашего детства, когда Пэк доставал меня своей коллекцией порнушки. Никки хохотала до слез, и я почувствовала, что, слава богу, она наконец-то хоть немного расслабляется. «А порнушку с трансами он тебе не показывал?» — спросила Никки, подходя к острой теме. «Да показывал, конечно. Я видела все виды порно, ну, кроме запрещенных законом, конечно! Но что-то мне подсказывает, что в той транс-порнушке все было не совсем так, как бывает в жизни». «Да, потому что рассчитана она в основном на мужчин. Которые хотят… ну, попробовать девушку с членом. Причем, чтобы эта девушка была в активной позиции». Никки снова погрустнела, и я сказала: «Ну, я-то не мужик. И у меня нет желания что-то эдакое пробовать, я просто хочу быть с тобой. Ну, то есть я не против что-то новое попробовать, конечно, но все только по твоему желанию!». Никки посмотрела на меня, и в ее глазах растерянность и сомнение мешались с надеждой. «Джесси… я… тоже этого хочу. Но я озадачена, если честно. Я даже не думала, что у нас с тобой до этого дойдет. Думала, ты бросишь меня намного раньше. А ты почему-то до сих пор здесь. Сидишь тут в моей спальне. Я в шоке, вообще-то». Я не выдержала и снова рассмеялась. Я любила ее до безумия, со всеми этими смущенными шутками и нервными взглядами. Я поцеловала Никки в ее сладко пахнущие пина коладой губы, подумав, что так она намного быстрее осознает, что я и правда здесь, в ее спальне и в ее кровати. Никки осознала. И из робких ее поцелуи довольно быстро стали жадными, как в офисе нашего сообщества и как в доме Риты в новогоднюю ночь. Я забралась на Никки сверху, а она довольно проворно расправилась с моей футболкой и спортивным лифчиком. Снять лифчик с Никки оказалось задачкой посложнее, но на каждый ее взволнованный вздох я отвечала поцелуем, и кое-как мы все же справились. Никки была очень красивой. В тот момент я даже не думала, что когда-то она выглядела иначе. Для меня она была просто Никки, моей девушкой, от которой у меня ехала крыша. Я не буду описывать здесь подробности того, как все было. А то мало ли, вдруг этот дневник когда-нибудь прочитают наши дети, и тогда я умру от стыда! Но немножко о своих впечатлениях я все же расскажу, потому что это мой личный дневник, в конце концов, и для чего еще он тогда нужен?! Это была прекрасная ночь. Мне всё очень понравилось, и смею надеяться, что Никки тоже. Да, местами было очень неловко, но пина колада и наше чувство юмора помогали разрядить обстановку. Хотя больше всего помогало взаимное желание, конечно. Рита была права, когда говорила, что это самое главное. И не могу сказать, что это было нечто совсем другое, отличное от того, что я испытывала раньше. По ощущениям это был такой же секс, как и с цисгендерной девушкой. И зря я так боялась накосячить. Поначалу я опасалась акцентировать внимание на отличиях Никки от цис-девушки, но она сама мне все объяснила, и, судя по ее стонам, справилась я неплохо, а дисфория Никки не усилилась и не вышла за пределы стратосферы. Нам просто было хорошо друг с другом, и в конце Никки даже пожалела, что тянула пять месяцев. «Если бы я знала, что все так будет, я бы тебе еще на площади все рассказала», — усмехнулась она, обнимая меня в темноте, после того, как Морти выключился, перейдя в спящий режим. Я представила себе Никки со сломанным транспарантом, которая объявляет о своей трансгендерности и предлагает побыстрее заняться сексом, и рассмеялась. «На самом деле я рада, что ты не торопилась, — ответила я. – За это время мы научились доверять друг другу и понимать друг друга. Возможно, все так хорошо еще и поэтому». «Но я все еще не верю, что ты здесь, — прошептала она. – Глупо, я знаю. Но я привыкла жить в виртуальных мирах. Мне казалось, что… в реальности со мной ничего подобного не случится. За шесть лет я разучилась верить». «Завтра я буду здесь, — заверила я Никки. – И я бы не отказалась все это повторить!». Никки тихонько рассмеялась и поцеловала меня. Утром я проснулась первой и ушла в туалет. Когда я вернулась, Никки уже не спала, а с грустно-сонно-растерянным видом сидела на постели. Я никогда не забуду облегчения, появившегося на ее лице, когда она увидела меня в дверном проеме спальни. «Ты все еще здесь?» — спросила она. «Да почему я должна быть не здесь-то?! — взорвалась я, немного смущенная тем, что из одежды на мне в тот момент было надето одно сплошное ничего. – Сколько можно? Сейчас я тебе покажу, что я здесь, чтобы ты уж точно не сомневалась!». Я нагло полезла к Никки в кровать, не слушая ее протесты о том, что «сначала кофе», и мы повторили всю вчерашнюю программу, а потом уже пошли заваривать кофе. Точнее, кофе заваривала Никки, пока я была в душе. Затем мы вернулись в кровать с кофе и вчерашним чизкейком из холодильника, а после завтрака… ну, ладно, мне ужасно стыдно, но я все равно напишу, что мы занялись сексом в третий раз! Я прям дорвалась, что называется! У меня уже всё болит, но как же я счастлива! Мы с Никки еле отлепились друг от друга, и я еле заставила себя поехать домой, потому что Никки нужно было закончить презентацию проекта на завтра. В гостиной меня встретила ухмыляющаяся Аврора, со спицами и вязанием в руках сидящая на диване, и спросила: «Хм, а кто это у нас не ночевал дома?». По моей довольной роже она, конечно, все поняла и спросила: «Как там у Никки дела?». «О, прекрасно. У Никки все просто прекрасно, — ответила я. – И у меня тоже». Аврора рассмеялась и предложила мне поесть салат с креветками, который она как раз недавно приготовила. И в тот момент я поняла, что и правда умираю с голоду! 13 января, 2032 года Я решила отблагодарить Риту за помощь в наших с Никки разногласиях, и вчера, когда мы с ней, как обычно, пошли на пятничный киносеанс, я принесла для Риты подарок. Выбрать его оказалось невообразимо сложно, потому что Рита такой человек, у которого уже есть все и даже больше, чем все. Поэтому, поломав немного свою не самую сообразительную голову, я заключила, что лучшее, что я могу сделать для Риты – это помочь ей наладить отношения с детьми. С сыном Рита уже более-менее общалась, и после той встречи на парковке они стали видеться чаще. Пару раз Норман даже приезжал в гости к Рите и Локи. А вот с Дорой все было сложнее. Она не отвечала на звонки Риты, не принимала ее подарки и деньги. И я подумала, что мне стоит узнать об этой девушке побольше, чтобы понять, как найти к ней подход и как свести их с Ритой в одном помещении. Я знала, что Доре двадцать четыре и прошлой весной она окончила художественный колледж. По запросу «Дора Пэрриш» я легко нашла ее страничку на Фэйсбуке и в Инстаграме. Дора была красивой девушкой, такой же темноволосой и зеленоглазой, как Рита. На ее странице было много фотографий с братом Нормом и с матерью, Филлис, светловолосой и голубоглазой женщиной, на которую никто из детей не походил. Также на страничке Доры были фотографии ее собственных работ из художественного колледжа и с различных выставок. И я подумала, что мне стоит продолжать путь именно в этом направлении. Дора была начинающей художницей, и сейчас ей нужны были связи, чтобы после колледжа найти свое место в суровом и беспощадном мире искусства. Я же знала одного человека, который это место уже нашел. Марти ответил после первого же гудка, словно держал телефон в руке: «Джесс! Давненько я тебя не слышал! Куда пропала?!». «У меня появилась девушка», — ответила я, и Марти весело рассмеялся, словно других объяснений не требовалось. Мы немного поболтали о Никки и о моей жизни здесь, а Марти рассказал о своей жизни после свадьбы с Джози. После чего я поинтересовалась, не знает ли он случайно, чем можно заинтересовать молодую художницу, а также скинула ему страницу Доры Пэрриш в Инсте. И тут мне нереально повезло! Потому что Марти сказал: «Дора… Пэрриш… Погоди-ка, да я ж ее знаю! Мы пару раз пересекались в Нью-Йорке, а один раз она приезжала на мою выставку. У Доры прикольные работы, но она еще не нашла себя. Слишком много заимствований у Джорджа Кондо. Но это не страшно, я в свое время тоже им вдохновлялся и лишь потом смог нащупать свою форму…». Я сказала, что знать не желаю, каким образом он эту форму нащупывал, но Марти все равно какое-то время трепался об особенностях кубизма и сатиры в картинах этого Кондо, и я ни черта не поняла. Пришлось аккуратно его перебить и перевести тему на свой план по сведению Доры и Риты в одном помещении. И чтобы это было достаточно интересное для Доры мероприятие, куда она легко согласилась бы приехать. «О, я знаю! – воскликнул Марти. – Если хочешь, я могу достать билеты на эксклюзивную выставку Линдси Кастэллы. Это первая выставка ее новых работ. Там будет много всяких толстосумов, которые раскупят часть картин в тот же день для своих частных коллекций. И для Доры это единственный шанс увидеть полотна вживую. Уверен, что она приедет. Я могу выслать ей два приглашения, и тогда она не догадается, что твоя Рита как-то связана с этим. И также достану два приглашения для тебя и Риты». «О, Марти! – взвыла я. – Я буду вечно молиться на твою голую задницу, если ты это сделаешь!». Я слышала, как Марти довольно ухмыльнулся и сказал: «Но взамен ты будешь должна тоже приехать! Я согласен только на этом условии, имей в виду. Если Рита приедет одна, я всех их выгоню, ясно?». Мне было ясно, и я сама до смерти хотела повидаться с Марти, хоть и понятия не имела, кто такая эта Линдси Кастэлла, и что она там рисует. Я лишь надеялась, что не разрезанных людей или еще какой-нибудь ужас. Уже вечером Марти прислал мне на почту два пригласительных, и я их распечатала, чтобы вручить Рите. Я надеялась, что она позовет меня сходить вместе с ней, потому что если нет, это будет то еще фиаско! Также я надеялась убедить Риту, что эта Линдси и ее картины стоят того, чтобы потащиться в Нью-Йорк. В конце концов, Рита сама относилась к сообществу толстосумов, и я подумала, вдруг она захочет украсить эксклюзивной картиной свою гостиную в скандинавском стиле?! Ну и на всякий случай, так как мой подарок выглядел довольно странно и мутно, я купила Рите еще и букетик цветов (у собственной мамы!) и ее любимый шоколад. Рита была приятно удивлена и прямо в кино принялась жевать шоколад, не забывая занюхивать его цветами. Да и к идее съездить в Нью-Йорк на выставку она отнеслась с энтузиазмом, к моему облегчению! И позвала меня! «Джесси, не стоило так беспокоиться, — произнесла Рита, похрустывая шоколадкой и протягивая мне дольку. Я отказалась, потому что жевала соленый попкорн. – Это очень мило с твоей стороны, но правда, я была только рада помочь тебе с Никки. У вас ведь все хорошо теперь? Судя по тому, что ты пропустила нашу прошлую кино-пятницу, все прекрасно, не так ли?». Я улыбнулась и заверила Риту, что прекраснее просто некуда. И спросила: «Что ты ей сказала тогда, на Новый год? Как тебе удалось ее успокоить?». «О… ну, если вкратце, то я просто сказала, что не стоит так расстраиваться из-за того, что ее писька чуть-чуть длиннее, чем у других девочек», — хохотнула Рита. Я едва не подавилась поп-корном от этого «чуть-чуть», а Рита добавила: «Ну, еще я, конечно, сказала, что такие девушки, как ты, Джессика, на дороге не валяются. Это шанс один на миллион – встретить такую добрую, красивую, веселую и талантливую девчонку, адекватно настроенную по отношению к нам, трансгендерам. Я сказала, что Никки будет полной дурой, если не поборется за тебя и не извинится за свое малодушие как следует». «Ого! – я почувствовала, что краснею и порадовалась, что в зале темно. – А что сказала Никки?». Рита хихикнула: «Сказала, что и сама все это знает. И уж точно не откажется от тебя так просто. Потому что любит тебя». «Да… Она сказала мне об этом», — я покраснела еще больше, опускаясь на сиденье, чувствуя, как от одних этих воспоминаний и мыслей о Никки у меня учащается сердцебиение. «Вот и молодец. А с сексом все в порядке тоже, как я погляжу?» — Рита явно жаждала поговорить на свою любимую тему и наклонилась ко мне в ожидании подробностей. Конечно, говорить с ней об этом мне было бы не так неловко, как с Авророй, но все же неловко. Поэтому я сказала просто: «Не знаю, имеешь ли ты к этому отношение, и ты ли вдохновила Никки, но все было просто лучше не придумаешь». «О, нет, моя хорошая Джесси, твою Никки вдохновила любовь, а уж точно не старая карга вроде меня», — улыбнулась Рита и в очередной раз хрустнула шоколадкой. 21 января, 2032 года У Никки напряженка на работе, поэтому мы не виделись целую неделю. Думаю, мне нет смысла описывать здесь свои страдания, из-за которых Аврора подкалывала меня каждый чертов день. Никки скучала по мне не меньше, а в пятницу днем позвонила и спросила голосом умирающего тюремного узника, лишенного воды и хлеба: «Джесси, ты ведь приедешь ко мне сегодня? Пожалуйста, скажи, что приедешь, я так соскучилась! Пришлось пару ночей не поспать, но я все закончила, чтобы провести с тобой выходные». Мне было очень сложно не согласиться сразу, потому что от ее тихого, произнесенного дрожащим полушепотом «я соскучилась» у меня слезы на глазах выступили, а все тело бросило в жар. Но я все же задала вопрос, который должна была задать: «Может, тебе стоит сначала отдохнуть и выспаться? Уверена, что хочешь сегодня?». «Джесси, уж поверь мне, ХОЧУ!» — ответила Никки. И действительно, когда я приехала к Никки вечером, сонной она не выглядела. Не знаю, отчего дрожали ее руки – от очередной порции крепкого кофе или от возбуждения (хочется надеяться на второй вариант), но друг от друга мы не отрывались на протяжении трех часов. После секса Никки тоже не спалось, и она рассматривала и изучала мое обнаженное тело в свете ночника, проводя пальцами по моей коже. Это было приятно, но в какой-то момент я смутилась и не выдержала: «Никки, ты меня сегодня уже везде и потрогала, и поцеловала, что ты там еще ищешь?». «Ты просто очень нравишься мне… — вздохнула Никки. – Ты такая красивая». Конечно, я порадовалась, что она считает красивым даже мое отъевшееся на Аврориных запеканках тело, но заметила, что сама Никки прикрылась одеялом. Она все еще стеснялась своей наготы при мне, но я решила не давить. «Никки… почему ты все время удивлялась, что я до сих пор с тобой? – спросила я осторожно. – Ты думала, что я после секса тебя брошу?». «Думала, — ответила Никки прямо. – Боялась, вдруг тебе не понравится то, как я выгляжу или… я сделаю что-то не так, как ты привыкла». «Никки, ты не сделала еще ничего, что мне бы не понравилось. Ты очень внимательная и осторожная. Еще никто не был так чуток ко мне, я серьезно. Я не говорю, что с другими девушками было плохо, просто твоя заинтересованность в моих чувствах и ощущениях меня поражает. И ты очень привлекательная – как в одежде, так и без нее». «Спасибо, Джесси. Мне приятно это слышать, — Никки смущенно улыбнулась. – Просто… понимаешь… такое… уже случалось со мной. И хотя с тобой все совсем по-другому, отделаться от мыслей о прошлом довольно сложно». «Ты имеешь в виду свою последнюю девушку? — спросила я. – Никки, если хочешь, расскажи о ней. Расскажи о своих бывших вообще. В общих чертах хотя бы. Ты вот про моих бывших все знаешь». «Уверена? Обычно никто не любит слушать о бывших». Я сказала, что уверена, и Никки со вздохом начала: «У меня их было трое. Две девушки и один парень». «Парень?» – поразилась я и даже чуть привстала на кровати. Никки всегда говорила, что она лесбиянка, и в моем сознании даже мысль о парнях никогда не проскальзывала. Хотя Аврора ведь тоже в молодости пыталась встречаться с мужчинами. «Да, его звали Стэн, мы встречались всего пару месяцев, и до секса так и не дошло, — пояснила Никки. – Он был хороший, и ему тоже нравилось, как я выгляжу, но меня на него не торкало. Тогда я все-таки поняла, что мужчины – это не мое. Впрочем, кажется, мои отношения со Стэном были самыми здоровыми. Он был единственным, кто не пытался меня переделать». Пальцы Никки замерли на моем пупке. Она вздохнула, собираясь с силами для продолжения и натягивая одеяло повыше, чтобы закрыть свою грудь. И вряд ли из-за того, что замерзла. Я ждала. «Мою первую девушку звали Линдси. Мы учились в одной школе и начали встречаться, когда нам было пятнадцать». На этой цифре Никки замолчала, а я, сложив в голове два и два, поняла, что рассказ будет сложным: «Это было… до начала твоего перехода, получается?». «Да. Тогда я… еще носила мужскую одежду, а все звали меня Ником. И… как ты можешь догадаться, Линдси не поддержала мой переход. При том, что я рассказала ей все еще до того, как мы впервые поцеловались. Мне казалось, Линдси понимает, на что идет. Но, возможно, я слишком много хотела от пятнадцатилетней девочки. Мы встречались два года. И чем дольше Линдси общалась со мной, тем больше осознавала, какие изменения мне предстоят. Я, наконец, попала на прием к врачу, получила разрешение на заместительную гормонотерапию в шестнадцать. И начала меняться. Линдси… хотела… в общем, ей больше нравилось то, что было раньше. Ей не нравилось, что я отращиваю волосы, и она несколько дней со мной не разговаривала, когда я впервые явилась в школу в юбке. Не знаю, почему мы встречались так долго. Мне кажется, мы лишь ранили друг друга. Она хотела, чтобы я была более мужественной, а я никогда не была такой – ни до перехода, ни после. Возможно, поначалу Линдси запала на мою андрогинную внешность, но со временем, чем более женственной я становилась, тем больше ее это отпугивало. Ну, и в сексе, конечно, проблемы тоже были. Линдси не интересовали никакие виды секса, кроме классического. Ей хотелось, чтобы я всегда была активной. А у меня после начала терапии всё тело стало, мягко говоря, непредсказуемым. Грудь болела и увеличивалась в размерах, член то стоял, то не стоял, причем, я не знала, какой вариант пугает меня больше. Ну, и конечно, я все время рыдала, пока организм не привык к эстрогену. В итоге Линдси сообщила, что она не лесбиянка, и мы… расстались». Я слушала эту историю, вникая в интонацию Никки не меньше, чем в содержание. Я чувствовала, что говорить о своей первой любви Никки до сих пор тяжело. Они были с Линдси два года, а для подростков это немаленький срок. Мы с Лилит тоже были вместе два года перед тем, как она пропала. Это расставание обошлось мне в пару лет жизни, десятки часов психотерапии и в тонну погибших нервных клеток – Авроре. Я погладила Никки по волосам, успокаивая ее: «Если не хочешь дальше рассказывать, не надо. Я вижу, тебе это неприятно». «Дальше будет часть полегче, — сказала Никки. – В восемнадцать, уже учась в выпускном классе, я начала встречаться с новеньким, Стэном. Думаю, я начала встречаться с ним по двум причинам. Первая – он не знал меня до перехода. Для него я сразу была девушкой. Конечно, мои одноклассники просветили его довольно быстро, но Стэна это не смутило. Он был прогрессивным и очень добрым парнем. Также он говорил, что я красивая. А для меня в тот период это было особенно важно. И это стало второй причиной. Как будто у меня была какая-то инициация или что-то вроде того. Как будто я не могу считать себя девушкой, если не попробую встречаться с парнем. Звучит ужасно тупо, но, увы, я не сразу смогла разобраться в своих эмоциях. Ну и третьей причиной было то, что я устала от своей активной роли в отношениях с Линдси. И я точно знала, что со Стэном мне не придется переживать о применении своего члена. Впрочем, до этого все равно не дошло. Я так и не смогла влюбиться в этого парня. И сказала ему об этом прямо. Мы расстались на положительной ноте и до сих пор иногда общаемся. Стэн сейчас женат, и месяц назад у него родился первенец». Закончив рассказ про Стэна, Никки снова замолчала, и я поняла, что мы подошли к худшей части истории. Я взяла одеяло и укрыла нас обеих. Никки тут же прижалась ко мне, и я чувствовала, как напряжено, почти до дрожи, ее тело. «Ханна, — Никки произнесла лишь одно это имя и снова надолго замолчала. А потом повторила: — Ханна. Мы вместе учились в колледже. Она все время приходила на занятия с радужным рюкзачком, и я подумала: ну а вдруг? Ханна оказалась лесбиянкой. Я сказала, что я тоже. И ничего не сказала ей о своем прошлом. Поначалу мы просто дружили, и я помогала ей с домашкой. Ханна была умной девушкой, но некоторые вещи давались ей сложнее, чем мне, потому что я занималась программированием еще со средней школы. Затем… мы начали встречаться. После пары свиданий я сама все рассказала Ханне. И… поначалу мне казалось, что она отнеслась ко мне с пониманием. Я делилась с ней какими-то деталями перехода, она задавала мне вопросы и сочувствовала. Говорила, что ей тоже было бы ужасно тяжело родиться в мужском теле. Говорила, что я молодец, раз решилась на терапию. Я была… счастлива. Очень счастлива с ней. Я думала, что наконец нашла человека, который принимает меня. Ну, не считая моей двенадцатилетней сестры, разумеется». Никки снова ненадолго замолчала, и я застыла в ожидании продолжения. Звезды и галактики на потолке стали чуть тусклее – светильник Морти плавно переключался в спящий режим. «У нас с Ханной был секс, — едва слышно произнесла Никки. – Все было… в общем-то, нормально. Совсем не так, как с Линдси, потому что им нравились совершенно разные вещи, но нормально. Я радовалась, что наконец-то встречаюсь с девушкой, которую не особо интересует поведение моего члена. Ну а потом… Ханна все чаще начала заводить разговоры о нижней операции. Мы могли начать болтать об особенностях работы на “Unity” и “Unreal”, но наша беседа неизменно заканчивалась вдохновляющей перспективой вывернуть мои гениталии наизнанку и проделать во мне так необходимое настоящей женщине отверстие. Я… соглашалась с Ханной. Ей удавалось убедить меня, что так и правда будет лучше. Поэтому я уже тогда начала искать хирурга и откладывать деньги на операции. Я откладываю их до сих пор. Но операцию так и не сделала, потому что так и не смогла понять, мое ли это желание или Ханны». «Никки… мне очень жаль, — прошептала я, погладив ее по волосам и худенькой спине, очерчивая пальцами выпирающие лопатки. – Я даже вообразить не могу, как сильно это ранило тебя». Я вспомнила наш разговор с Авророй в новогоднюю ночь. И первое, что она сказала мне, узнав о Никки. «Но ты также должна подготовиться к тому, что Никки, возможно, больше не захочет ничего менять в своем теле. Тебя это устроит? Ты уверена, что… не будешь подталкивать ее к каким-либо изменениям?». Аврора понимала, лучше, чем кто бы то ни было, как это на самом деле важно для Никки. Возможность распоряжаться собственным телом. «Да… Это было очень непросто, — вздохнула Никки. – Я стала замечать, что Ханна… Черт, это сложно объяснить, но… в общем, в сексе мои желания игнорировались. До лучших, так сказать, времен. Ханна говорила, что все изменится, когда я переделаю себя. И вот тогда-то я вроде как узнаю, что такое настоящий секс. Меня это обижало, но я делала вид, что все в порядке, потому что боялась потерять ее. Я уже сама не понимала, испытываю ли отвращение к собственным половым органам или это чувства Ханны так глубоко вросли в меня. Также я замечала, что Ханна скрывает мою трансгендерность от своих друзей и подруг. Особенно от подруг. Некоторые из них были радикальными феминистками. Ханна уверяла меня, что она не такая, но… ее слова слишком часто расходились с действиями. И, общаясь с ней, я все больше начинала чувствовать себя недокем-то, понимаешь? Не нормальным полноценным человеком, а кем-то посередине. Бабочкой в стадии куколки. Мне словно только предстояло стать женщиной, а Ханна избрала своей миссией помочь мне в этом, стоически терпя при этом мои особенности. Впрочем, надолго ее терпения не хватило. Я узнала, что с одной из своих радикальных подружек она спит. Моя же самооценка была настолько в минусе, что я, даже узнав это, продолжила с Ханной встречаться. Ханне удалось убедить меня… Ох, как же стыдно в этом признаваться… Но ей удалось убедить меня, что измены в ее случае – это нормально. Что ей это просто необходимо. И что все прекратится, как только я сделаю “все необходимые операции”. Она так это называла. Необходимые. В итоге Ханна сама меня бросила, окончательно уйдя к той девушке, которая изначально была такой, как надо, и которой не надо было ничего резать и перешивать по-новому. Мне было очень… нелегко это пережить, и я погрузилась в учебу и работу с головой. Через год Ханна отчислилась, поняв, что хочет заниматься чем-то другим, и мне стало немного спокойнее, потому что я не видела ее каждый божий день. После этого расставания я приняла решение, что больше не хочу ни с кем встречаться. Что слишком сложно найти человека, который не будет пытаться сделать из меня либо настоящего мужика, либо настоящую женщину, а попытки такого человека найти – слишком болезненны. Я просто искала утешение в компьютерных и мобильных играх, а также в блоге Авроры, которая так хорошо понимала, через что мне пришлось пройти. И иногда… когда я видела фотографии или видео с тобой на ее страничке, я думала о том, как было бы здорово, если бы когда-нибудь у меня появилась такая девушка. Аврора часто писала в своих постах о том, как ты ее поддерживала, какими хорошими подругами вы были всегда. Как ты вытаскивала ее из дисфоричной алкогольной ямы. Как помогала ей почувствовать себя значимой и… правильной, такой, какая она есть. Я думала о том, какая же ты крутая и какая красивая. Это были просто мечты о чем-то невозможном. Но они грели мне сердце. Которое чуть не остановилось, когда ты подошла ко мне на той площади и предложила помочь. Ты принесла невозможные вещи в мою жизнь, Джесси. Извини, если я иногда веду себя странно. Я просто до сих пор не могу поверить в это». Еще на середине душераздирающего монолога Никки я начала пускать слезинки, а под конец уже ревела в три ручья. Я обняла Никки и поцеловала ее, прошептав сквозь слезы: «Ты не осудила меня… за измену Лилит. Хотя для тебя это было очень больной темой. Ты все равно… Несмотря на то, что Ханна тебе изменяла, ты постаралась отнестись ко мне с пониманием». «Это твое прошлое, Джесси, — шепнула Никки в ответ, поглаживая кончиками пальцев мою влажную щеку. – Я негативно отношусь к изменам, но я вижу, что ты раскаиваешься. Ты пережила ужасную трагедию – потерю Бьянки. И я доверяю тебе. Что бы там ни случилось в твоих отношениях с Лилит, я доверяю тебе сейчас, потому что верю – ты не хочешь причинять мне боль. Поэтому… я очень надеюсь, что однажды мы обе сможем избавиться от навязчивых мыслей о прошлом и просто быть счастливыми друг с другом». «Я уже… — выдавила я, не переставая рыдать и улыбаться при этом. – Очень счастлива с тобой». «И я тоже, Джесси, — она улыбнулась мне в ответ. – Я тоже». 30 января, 2032 года Уже через месяц мы с Ритой поедем в Нью-Йорк на выставку той самой художницы, забыла ее имя. И где мы должны будем встретиться с Дорой (Марти сообщил, что она обрадовалась приглашению и обязательно приедет). Поэтому я решила, что пришло время к этой встрече подготовиться. Точнее, подготовить к ней Дору. Я, конечно, всегда стараюсь верить в лучшее, но относительно дочери Риты никаких иллюзий не питаю. У меня самой были сложные отношения с мамой, и после развода родителей я долго не хотела с ней видеться. А если посмотреть на Дэмиана, то он с Тришей, похоже, никогда общаться не захочет. И все же мне стоило прощупать почву. И с этой целью я поехала сегодня в творческую студию «Я рисую», где Дора работает после окончания колледжа. Как я поняла, она там кто-то вроде менеджера и преподавателя живописи для взрослых. Сама я живописью никогда не увлекалась, и, к сожалению, во мне нет ничего от мамы или Бобби. Но я подумала, что это неплохой повод записаться на занятия! А заодно попытаться поговорить с Дорой, если она там будет… Дора там была. Мы с ней весьма мило посидели в уютной, светлой и просторной студии, где повсюду стояли мольберты, холсты, и где странно пахло всякими красками. Дора сама записала меня на занятия и ввела в курс дела. Я спросила, можно ли вообще научиться рисовать после тридцати, и Дора ответила: «Конечно, можно! Поверьте, Джессика, я говорю это не для того, чтобы выкачать из вас деньги и записать к себе на уроки! Рисование доступно каждому человеку в любом возрасте, все зависит лишь от нашего желания, от нашей тяги к этому делу. Все люди от природы творческие создания, все мы любим выражать себя и свой внутренний мир. А рисование и живопись – это что-то вроде психотерапии. Не обязательно знать какие-то теоретические основы, чтобы выплеснуть свои эмоции и переживания». В разговоре я мельком упомянула имя Марти и сказала, что он мой друг из Нью-Йорка. Дора обрадовалась, что я его знаю, и мы немного поболтали о работах Марти, которым сама Дора явно восхищалась. Узнав, что мы с ним даже жили в одном доме какое-то время, Дора прониклась ко мне почти благоговейным интересом, и я решила, что взяла верный курс! Но про Риту пока ничего говорить не стала. С этим разговором явно лучше повременить и подождать, когда Дора начнет доверять мне чуть больше, потому что одним лишь упоминанием имени Марти ее явно не задобришь. Дора понравилась мне, но характер у нее твердый, как у Риты, это сразу видно. И чувство юмора у нее не хуже! «Первой работой, которую я увидела у Мартина, была “Разрезанная дама”. Я подумала тогда: “Ну вот, еще один психанутый, обиженный мамочкой маньяк, сублимирующий свою ненависть к женщинам в живописи”. Ну, работа, согласитесь, кошмарная! Башка в одной части холста, ляжка в другой, кисть руки, как клешня краба, торчит в противоположном углу! А где-то посередине лежит огромный нос, который, по-моему, вообще попал туда от какого-то упитого бомжа и никак не связан с упомянутой дамой! Это было моим первым впечатлением. Но чем больше я изучала его творчество, тем больше проникалась им, находя в картинах Мартина тайные послания. Это не он ненавидел женщин, ломал их и резал. Это делало общество. А Мартин просто отражал реальность в своих работах. Отношение мира к женскому телу, его объективация, в результате которой женщина не чувствует себя цельным существом, а смотрит на себя как на разные, не связанные друг с другом части. Вот слишком большой нос, вот толстые ноги, вот выпирающий живот. Женщина не видит свой целостный, гармоничный образ, она видит лишь недостатки, каждый по отдельности, увеличенные, словно под лупой. И тогда я поняла, что Мартин настоящий гений. Вам очень повезло жить с этим гением под одной крышей, Джессика!». Я живо вспомнила, как этот гений сидел голой жопой на столешнице и пытался отряхнуть яички от крошек начос. Но, конечно, Доре таких подробностей жизни своего мэтра лучше не знать! 7 февраля, 2032 года Мой племянник решил «стать взрослым» на четырнадцатое февраля и приходил ко мне спросить совета «об этом». Ох уж эти подростки. Вместо мозгов у них в голове «это»! Начал Дэмиан издалека. Мы сидели на складе, пили кофе, и Дэмиан показывал мне валентинку и кулон на цепочке, который он купил в подарок Стефани. Я сказала: «Это очень круто, дорогой! Будь мне шестнадцать, ты точно сразил бы меня наповал!». «А сколько… сколько тебе было лет, когда ты впервые, когда вы с Лилит, ну….». «Занялись сексом?» – подсказала я. «Ага», — Дэмиан уткнулся в свой стаканчик, краснея. Мне было всего пятнадцать, и говорить об этом племяннику не очень хотелось, но я все же не стала врать. Дэмиан тут же начал сокрушаться: «Ну вот, а мне уже шестнадцать, и я еще не пробовал!». Судя по степени его страданий, Дэмиан не успел запрыгнуть в последний шаттл и остался один на необитаемой планете на следующие двести лет. «Но это может случиться на День Валентина! – поделился он. – Стеф позвала меня к себе, потому что ее родители уезжают! Как думаешь, это значит, что мы можем… ну, что она хочет? Она ж не стала бы звать меня на четырнадцатое просто так!». Я сказала: «Тебе виднее, это же ты с ней с детства дружишь. И все же я бы на вашем месте не торопилась. Нужно точно быть уверенными, что вы этого хотите». «Я точно хочу!», — воскликнул Дэмиан, а я вздохнула: «Да я в этом даже не сомневаюсь! А Стефани твоя хочет? Ты уверен в этом?». «Ну, не знаю… Вроде да! Мы с ней уже делали кое-что… Ну, всякие штуки, просто до самого интересного не доходило». «Самое интересное оно для тебя, но уж вряд ли для Стефани, — мрачно заметила я. – Это, между прочим, больно и не очень-то приятно поначалу». «Черт… Я как-то не подумал», — Дэмиан завис, глядя в пространство. «Думай почаще! – я похлопала племянника по башке. – Это очень полезный навык!». «А что мне делать тогда? – Дэмиан посмотрел на меня огромными испуганными глазами. – Джесс! Что делать? Это че, правда так больно? То, что мы раньше делали, Стеф нравилось! А это не понравится, да? Че мне делать тогда?». Я снова тяжко вздохнула и рассказала своему племяннику «че ему делать», вспомнив, как с подобным вопросом ко мне много лет назад обращался Пэк. Дэмиан слушал внимательно и вникал, и ушел домой задумчивый, как никогда, с полупустым стаканчиком остывшего кофе, словно приросшим к его руке. Но ничего, немного подумать этому горячему юноше явно не повредит! Пишу это и чувствую себя восьмидесятилетней фрау Рихтер! 10 февраля, 2032 года Вот уже почти две недели я занимаюсь живописью у Доры Пэрриш. Не уверена, что у меня открылся какой-то великий талант, но все равно получается гораздо лучше, чем я думала. Хотя, скорее всего, дело в Доре, которая объясняет все настолько подробно, что даже слон почувствовал бы себя Леонардо да Винчи. На днях Никки заехала за мной после занятий, а я как раз забрала с собой первую законченную картину акрилом. На ней был изображен вид на реку Провиденс с моста Кроуфорд-стрит в пасмурных дождливых тонах февраля. Дора говорила, что в этой картине я прекрасно выразила свои чувства к городу – спокойную нежность и принятие Провиденса таким, какой он есть. Я понятия не имела, откуда Дора все это взяла, потому что я просто как следует ляпнула на холст серой краской и размазала ее. «Господи, Джесси! Я не знала, что ты умеешь рисовать!», — воскликнула Никки, вытаращившись на мой «шедевр», с трудом впихнувшийся на переднее сиденье. «Я тоже не знала», — сказала я. А на следующее наше занятие, когда мы начали новую работу, я сделала вид, что очень сильно сомневаюсь в выбранной теме, и позвала Дору на чашечку кофе после урока, чтобы немного посоветоваться. Мне было страшно, а если честно, то совсем уж стремно! Я знала, как подвести беседу к Рите, но оттягивала этот момент до последнего, потому что понимала — если у Доры такой же вспыльчивый характер, как у Риты, то мне лучше хотя бы подождать, пока остынет кофе, прежде чем она выльет его мне на голову. «Джессика, не волнуйтесь, я понимаю, что вам страшно выбирать в качестве своей второй работы портрет человека, и это довольно сложная тема, но ведь Аврора – ваша мама, близкий для вас человек, чье лицо вы хорошо знаете. Уверена, ей будет приятно получить такой подарок», — убеждала меня Дора. И тогда я взялась за дело: «Понимаете, Дора… Мне очень важно нарисовать Аврору так, чтобы она получилась красивой. Потому что… если я вдруг лоханусь и нарисую ей слишком большой нос или слишком маленькие губы, Аврора может словить приступ дисфории. Аврора транс-женщина, и она всегда очень внимательно относилась к своей внешности, ей было важно выглядеть женственно в классическом, общепринятом понимании этого слова. И в то же время… я очень боюсь переборщить. Нарисовать ее слишком какой-то модельной и не похожей на себя. Тогда Аврора поймет, что я пыталась ее приукрасить, и, чего доброго, решит, что на самом деле она страшная, раз нуждается в украшательстве. Понимаете?». Я говорила и внимательно следила за изменениями в лице Доры. При слове «транс-женщина» одна бровь Доры слегка уползла вверх, щеки побледнели, а рука потянулась к чашке кофе. Про себя я стала молиться, чтобы Дора не оказалась какой-нибудь радфемкой, но вроде бы она встречалась с парнем, так что, это было маловероятно. Наверное. «Хм… Джессика. Надо же… Какое совпадение, — она откашлялась. – Моя… моя мать тоже транс-женщина». Бинго! Я уставилась на Дору, изобразив удивление. И поставив ей мысленный плюсик за то, что она назвала Риту матерью, а не отцом. «Серьезно? А кто она? Случайно, не Рита Пэрриш? Я еще, когда вашу фамилию узнала, подумала про Риту, но спрашивать не стала, решила, что это просто совпадение». «Да. Ее зовут Рита, — девушка вздохнула, бросив на меня быстрый смущенный взгляд. – Вы с ней знакомы?». «Ага. Мы познакомились через Аврору, можно сказать. Мы все состоим в одном ЛГБТК-сообществе и вместе ходим на собрания. Рита упоминала, что у нее есть сын и… дочка». Я не стала раскрывать все карты и говорить, что мы с Ритой близкие подруги и каждую пятницу торчим на ночных киносеансах, обжираясь попкорном и посмеиваясь над парочками, занимающимися сексом. «Как тесен мир… — Дора немного печально качнула головой, но тут же взяла себя в руки, снова став жесткой и решительной, она спросила прямо: — Джессика, а у вас хорошие отношения с Авророй?». «Эм… да. Мы всегда были близки», — ответила я честно. Я думала, что мне придется постараться, чтобы разговорить Дору, но она заговорила сама. Возможно, ей было легче довериться мне, потому что наши матери были похожи. «К сожалению, я не могу сказать того же о себе и Рите, — она вздохнула. – Мы уже несколько лет не разговариваем. Вернее… я не разговариваю с ней. Вам это, возможно, покажется жестоким. Я вижу, что вы Аврору очень любите. Она, наверное, была хорошей матерью?». «Ну… насколько это вообще возможно для человека с депрессией и дисфорией – да, — ответила я. – Аврора очень старалась». «А переход? – уточнила Дора. – Сколько вам было лет, когда она объявила об этом? Или, может, это случилось до вашего рождения?». «Мне было около семи», — ответила я. «Я была чуть постарше, — кивнула Дора. – Рита, наверное, думает, что я не общаюсь с ней из-за этого. Но это не так. Ребенку обычно все равно, как выглядит его родитель и кем он там себя считает. Важнее всего, чтобы этот родитель просто был рядом. Был твой опорой и поддержкой, когда ты в этом больше всего нуждаешься. Был твоим большим и сильным островом безопасности. Вы согласны с этим?». Я сказала, что да. Потому что Аврора всегда была такой. Была моим Островом. «А вот Рита была островом проблем, разочарований и ежедневных кошмаров. Я никогда… вообще никогда не получала от нее того, в чем нуждалась. Рита всегда была зацикленной на себе и своих проблемах, а от нас с братом просто откупалась. Норм был маленьким и радовался новым игрушкам, а вот мне хотелось уже чего-то большего, чем очередная кукла или дорогущая приставка. Мне хотелось поговорить с ней. Обсудить свои проблемы в школе, отношения с одноклассниками, обсудить мальчика, который мне нравился. Но чем занималась Рита? Собой. Она разговаривала со своими любовниками и любовницами гораздо больше, чем с собственными детьми…. Простите… Простите, Джессика, — Дора поняла, что ее понесло не туда и она сказала больше, чем следовало. – Извините, вы знакомы с Ритой, и я не должна говорить о ней таких вещей. Боюсь, что я не смогу помочь вам с этой картиной. Я сделаю все, что в моих силах, конечно, но эта тема для меня все еще очень больная». «Рита очень любит вас, — прошептала я, понимая, что, если не скажу этого сейчас, то Дора просто убежит, поспешив закончить тяжелый разговор, смущенная собственной откровенностью. – Она очень часто говорит о вас. С годами она осознала свои ошибки и очень раскаивается». В зеленых глазах Доры блеснули слезы, и она посмотрела на меня мрачным пристальным взглядом, унаследованным от Риты, закусив нижнюю губу: «Вы с моей матерью… вы ведь не просто знакомые, да?». «Мы подруги, — созналась я и на всякий случай добавила: — Просто подруги и ничего большего! И я говорю чистую правду, Рита с ума сходит, она уже вся измучилась от попыток наладить с вами связь. Она очень… скучает по вам, Дора. Я понимаю, что прошу о многом, прошу о невозможном, можно сказать, но, пожалуйста, поговорите с ней хотя бы один раз». Дора снова вздохнула, откинувшись на спинку кресла. Что ж. Хоть на ее лице и не было счастья и всепрощения, кофе на мою голову пока тоже не лился. «Джессика. Буду откровенной. Вы мне очень нравитесь. Мне приятно с вами заниматься. И я понимаю, что Рита ваша подруга. Но вы знаете только ее версию происходящего. Вы не были на моем месте, потому что, как я поняла, Аврора не устраивала у вас дома бордель, и вам не приходилось слушать по ночам через стенку рыдания собственной матери, которая хотела все это прекратить, но боялась остаться без гроша за душой. Мы очень сильно зависели от Риты. И она творила, что хотела». «Рита рассказывала об этом, — вновь призналась я. – И она очень раскаивается и винит себя во всем. Но что она может теперь? Что она может изменить в своем прошлом? Она может изменить лишь настоящее, но вы не даете ей шанса. Да, возможно, она этого не заслуживает. Но… разве человек, который не заслуживает шанса, стал бы так страдать, Дора? Ей было бы просто наплевать на вас, только и всего». Девушка на мгновение задумалась, и что-то мелькнуло в ее лице, но тут же исчезло: «Я вполне могу поверить в ее страдания. Но лишь потому, что Рита всегда страдает, если не может добиться своего. Она привыкла добиваться. А тут вдруг дочь, которая не уступает ей в упрямстве. Я могу поверить, что Рита хочет победить. Но не верю, что нужна ей на самом деле. Уверена, что, если даже я когда-нибудь пойду ей навстречу, Рита тут же потеряет ко мне интерес». Я могла попытаться убедить ее в обратном. Сказать, что с Норманом Рита встречается и общается регулярно, что она в курсе всех его дел с учебой и даже помогает ему с поступлением в колледж, но ничего говорить не стала. Потому что Дора просто боялась. Боялась, что Рита снова ее отвергнет, снова сделает ей больно, боялась почувствовать себя брошенной и ненужной, как в детстве. А справиться с этим страхом не так легко, и ничьи убеждения здесь не помогут. Но я сделала первый шаг и могла лишь надеяться, что хоть что-нибудь в душе Доры пошатнется. А портрет Авроры я все-таки начала. Не знаю, сможет ли мне помочь Дора в его создании, но я поняла, что хочу это сделать все равно, сама, несмотря ни на что. 14 февраля, 2032 года Сегодня был наш первый День Валентина вместе! Мы с Никки сходили в недавно открывшийся кинотеатр, где посмотрели фильм в виртуальных очках вроде тех, что мне подарила Никки на Рождество. Спецэффекты оказались очень крутыми, но вот сам фильм туповатым, и мы с Никки в основном только ржали. Сейчас уже поздний вечер, и я пишу эту запись из квартиры Никки, пока она сама моется в душе, а курьер везет доставку из ресторанчика вьетнамской кухни. И вот, что меня настораживает! Я не получила сегодня валентинку от Пэка! Он же всегда их мне присылал, все двадцать лет, что мы знакомы! Ну, это просто уже нерушимая традиция. Когда я пожаловалась Никки, она сказала: «Ты переживаешь, что не получила валентинку от парня. Мне уже стоит напрягаться?». Мы как раз ехали в этот момент на машине и были неподалеку от моего дома, поэтому я решила, что лучше один раз показать, чем сто раз рассказывать. Моя коллекция валентинок от Пэка! Да, возможно, это не то, что Никки всегда мечтала увидеть, но я надеялась, что ее это хотя бы развеселит. И да, она ржала так, что упала с кровати, повторяя при этом: «Я люблю Лану, но ты тоже классная»! «Вот видишь! Теперь ты понимаешь? – воскликнула я. – Он просто не мог нарушить традицию! Я ждала очередной убойный прикол о том, что мы родственные души, разлученные жестокой судьбой, и этот шедевр должен был отправиться в коллекцию к остальным, но где же он?!». «Я понимаю, — Никки улыбнулась мне с пола, собирая открытки в стопку. – Возможно, тебе стоит завтра позвонить своему другу и узнать, как у него дела. Наверняка есть какая-то серьезная причина, почему он нарушил вашу традицию». Я решила, что так и сделаю. Фигли Пэк от меня отвертится! Сижу вот и думаю о том, что совсем скоро у Никки День Рождения. Через пять дней. А я еще не купила ей подарок! Я пыталась выяснить, чего Никки хочет, но она полезла ко мне целоваться и сказала, что ничего, потому что у нее уже есть я! 16 февраля, 2032 года Проснувшись пятнадцатого утром, я первым делом позвонила Пэку (ну ладно, первым делом все-таки был кофе и Никки). Пэк ответил мне странным голосом, как будто говорил из бочки какой-то. Я сразу на него наехала, но не всерьез, а по приколу, конечно: «Пэк! Ты какого хрена мне валентинку не прислал?! Что это значит? Ты меня разлюбил там или как? Я же страдаю, между прочим! Весь смысл моей жизни заключен в твоих валентинках, чертов ты испанский сердцеед!». «Чего? Валентинку?», — спросил Пэк, как будто впервые слышал это слово. Я даже засомневалась, что позвонила по тому номеру! «Валентинку, дубина! Вчера было четырнадцатое февраля! А ты впервые за двадцать лет нарушил традицию! Как мне жить-то теперь?!» — надрывалась я в трубку, пока Никки давилась хохотом на фоне. «Ох… черт, — Пэк, кажется, наконец, проснулся, ну, либо протрезвел. – Валентинка… Неужели вчера уже четырнадцатое было… Я… правда совсем забыл, Джесс. Прости». Пэк не шутил и не угорал и даже не говорил о том, что он – любовь всей моей жизни, и тут я уже по-настоящему заволновалась. Должно было случиться что-то очень серьезное (и очень плохое), чтобы Пэк не заметил завешанные сердечками улицы Провиденса и забитые бело-красно-розовыми сладостями пекарни и магазины. «Эй… Пэк? Ты как? Что-то случилось?». Молчание. И его хриплый голос через две невыносимо долгие минуты: «Да ничего особо серьезного… наверное. Но… Кажется, мы с Ланой расстались». Я не смогла вот так сразу переварить эту новость, поэтому мы договорились встретиться и поговорить с глазу на глаз. Я сказала Пэку, что могу к нему заехать, а он предложил встретиться на нашей заброшке. На той самой, где мы с ним поцеловались в четырнадцать, впервые напились виски с колой, и где меня укусил «вампир». Тот дом еще стоял на прежнем месте, медленно разрушаясь. Обычно я старалась обходить его стороной (к тому же, по соседству еще и жил Вольфганг), но ради Пэка согласилась. Я подумала, что встретиться именно там для него по какой-то причине важно. Пэк любил тот дом. Он вырос на той улице. Когда я приехала, Пэк уже ждал меня на крыльце и парил вейп. Я сразу пожалела, что не взяла свой. Ради Никки я решила отказаться от вредной привычки, пользуясь тем, что гормонов радости мне в последнее время хватало и так. На Пэке не было куртки – только одна черная толстовка, и я подумала, что он выглядит замерзшим. Заброшенный дом по Хэйвен-авеню изменился с тех пор, как я была здесь в последний раз. Возле забора примостилась красная табличка от городской администрации: «ЗДАНИЕ НАХОДИТСЯ В АВАРИЙНОМ СОСТОЯНИИ И ПОДЛЕЖИТ СНОСУ». Я заметила, что крыша частично обвалилась, погребая под собой второй этаж, где мы с Лилит впервые поцеловались, и где висела та доска с вырезанным посланием Коринфянам. «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится…». Я зажмурилась, прогоняя воспоминания, и подошла к крыльцу. Дверь за спиной Пэка была снесена с петель, открывая проход в кромешную тьму. За его спиной было наше детство. Куда мы уже никогда не вернемся. «Осторожно, крыльцо прогибается, давай по очереди пройдем», — предупредил меня Пэк и скрылся в доме первым. От гостиной почти ничего не осталось. Никакой мебели – только остов камина, исписанный замысловатыми граффити. И не было больше старого дивана, на котором мы пили виски с колой. «Пустовато здесь теперь, да? – вздохнул Пэк, усаживаясь на дощатый пол, на то место, где раньше стоял диван. – Этот дом доживает свои последние дни. Я поэтому тебя сюда позвал. Ты тоже его любила, как и я. Этой весной его снесут». «Ох, — сказала я, усаживаясь рядом на пол. – И что построят на его месте?». «Какой-то другой дом, насколько я знаю, — Пэк пожал плечами. – Вроде бы участок кто-то выкупил уже. Так что, скоро по соседству с дядей Вольфом будет стройка, ох, не завидую я ему…». Мы немного помолчали, глядя на камин. С этого ракурса он смотрелся как-то иначе, чем с дивана. «Расскажешь о Лане? – спросила я. – Вы расторгли помолвку?». «Угу, — кивнул Пэк, затягиваясь и выпуская облачко пара со сладким фруктовым ароматом. – Давно еще. Эмоционально мы уже давно не вместе на самом деле. Просто жили вместе и пытались как-то починить то, что сломалось. То, во что было вложено столько сил». «Пэк, хороший мой, мне очень жаль», — я взяла его за руку, невольно вновь вспоминая себя и Лилит. Расставание с ней во второй раз далось мне еще тяжелее, чем в первый. То, во что было вложено столько сил. «Я очень сильно любил ее. До сих пор люблю ее. Но мы делаем друг друга несчастными, вот в чем дело. У нас… разные представления о будущем. Разные ценности. Разные желания. Лана хотела стабильной жизни, хотела детей и мужа, который не выдает тупые шутки даже в те моменты, когда нужно просто сесть и серьезно поговорить. Особенно в такие моменты». «Но… я думала, что у вас с Ланой похожее чувство юмора… — удивилась я. – Казалось, вы так хорошо друг друга понимали, даже вон валентинки мне вместе сочиняли». Пэк улыбнулся: «Да. Но от этого устаешь, Джесс. В какой-то момент мои шутки ей уже поперек горла встали, а я… просто не могу остановиться. Я не умею быть серьезным. Я напялил на себя этот адвокатский костюм, словно он мог изменить меня, но этого не произошло. Я просто научился играть роль. Ты знаешь… когда ты уехала в Нью-Йорк, во мне что-то словно перещелкнуло. И с тех пор мне не дает покоя мысль о том, чего я не сделал, хотя мог бы. Каждый день, вставая на работу и выпивая кофе, стоя в пробке, я думаю о том, что живу чьей-то чужой жизнью. А когда наступит моя? Она вообще когда-нибудь наступит? А тут еще женитьба и дети на носу… Я представил, что так и доживу до старости, никогда даже не попробовав, ни разу не прикоснувшись к своей мечте. Я никогда не был таким смелым, как ты, Джесс. Я просто придуривался, но смелости мне недоставало. Безбашенности какой-то. В хорошем смысле, когда ты можешь просто рискнуть и бросить все ради чего-то, что находится так далеко, что его даже не видно. Даже точки на горизонте не видно, но ты просто упрямо знаешь, что оно там есть. Мне хотелось быть, как ты. Но Лана не хотела видеть меня таким. Мы часто… ссорились. В итоге она вернула мне кольцо, собрала вещи и ушла. А я продолжаю по инерции ходить каждый день на работу, которую ненавижу. Как полный идиот. Я просто не могу остановиться. Словно что-то сломается, если я брошу». Я взяла вейп из руки Пэка и тоже затянулась, потрясенная его речью. Что я могла ответить ему? Да, десять лет назад я бросила все и уехала в Нью-Йорк вместе со своей девушкой, полная мечт и планов. И где они были теперь? И Нью-Йорк, и мечты, и девушка? Я поняла, что эта жизнь не для меня, я устала от ночных клубов, получила выгорание, и меня до сих пор немного потряхивает от слишком громкой музыки, я работаю в магазине музыкальных инструментов своей мамы, живу с родителями, а с Лилит мы разошлись. Кто бы мог подумать, что Пэк будет мной восхищаться?! Но, несмотря на то, что я разочаровалась во всем, что раньше казалось мне классным, Пэк еще не разочаровался. Пэк еще не попробовал. Это был его путь, который он мог пройти по-своему. И его путь мог бы быть совсем не похожим на мой. «Попробуй, — сказала я, сжимая его руку. – Сделай это, Пэк. Никто не знает, получится ли у тебя, и будешь ли ты в итоге счастлив, но ты точно не будешь счастлив, если не попробуешь. А если у меня с Никки ничего не сложится, я приеду к тебе и мы организуем крутейший стендап дуэт, как советовала Аврора!». Пэк рассмеялся и тут же вдруг вспомнил о чем-то, кинул вейп на пол и полез рукой в карман. Вытащив маленькую открытку в форме сердечка, он протянул ее мне: «Для твоей коллекции. Прости, что с опозданием». «Все-таки купил!» — поразилась я, открывая валентинку. Там чуть корявым и прыгающим Пэковым почерком было написано: «Ты любовь всей моей жизни, Джессика Лоуренс! Помнишь, как мы предавались юной страсти на этой заброшке?! Я знаю, что тот день навсегда остался в твоем сердце! Однажды я женюсь на тебе, если только не встречу Лану Дель Рей, конечно. Спасибо за то, что ты рядом». Последняя строчка была единственно-серьезной фразой, и я знала, что Пэку она далась нелегко. Мы посмотрели друг на друга и обнялись, и я даже не стала бить Пэка по спине, как обычно. А он в моих объятиях вдруг расплакался. Я видела его плачущим лишь на похоронах Бьянки, поэтому немного испугалась. Я чувствовала, что нужна ему сейчас сильнее, чем когда-либо, поэтому просто гладила его по волосам и шептала, что все наладится, что он сможет это пережить, ведь никакая боль не вечна. «Ты тоже это пережила, Джесс… Да, я понимаю, что расставание с Лилит или с Ланой не идет ни в какое сравнение со смертью Бьянки, боже, но это все равно…». «Очень больно, — шепнула я, целуя его в колючую щеку. – Знаю. Я знаю». «Ты правда думаешь, что мне стоит попробовать? Стоит поехать в Нью-Йорк? Я там даже никого не знаю…». «Ну, ты уже знаком с моими друзьями, — напомнила я. – Я поговорю с Арни, наверняка у него найдется местечко в арт-коммуне для тебя. А еще я могу устроить тебе встречу с Джози. Она уже много лет в стендапе. Покажешь ей свои наработки, возможно, она поможет тебе с первыми выступлениями или что-то посоветует». «Ох, Джесс, ты правда сделаешь это для меня? – Пэк всхлипнул, вытирая нос тыльной стороной ладони. – Я даже не знаю, как тебя благодарить… Это просто…». Мы еще немного посидели на старом, прогнившем полу, обсуждая переезд в Нью-Йорк, и Пэк записывал в заметки на телефоне все, что ему нужно сделать. Но довольно скоро я начала замерзать, поэтому мы решили перебраться в местечко потеплее. Пэк предложил угостить меня кофе с кусочком пирога и шариком мороженого. Я с готовностью согласилась, но поняла, что перед уходом должна сделать кое-что. Что я просто не смогу покинуть это место, покинуть его навсегда, если не сделаю это. «Пэк, ты не мог бы подняться со мной на второй этаж. Там… в одной из спален должна быть вещь, которую я хотела бы забрать». «С тобой – в любую задницу, Джесс, но ты уверена, что нас не похоронит заживо под крышей?». Мы решили, что будем действовать очень осторожно, и Пэк пошел первым, освещая скрипучую лестницу фонариком на телефоне. Перила подозрительно шатались, поэтому мы старались за них не держаться. Нам повезло. Обвалившаяся часть крыши погребла под собой в основном ванную с туалетом и половину коридора. Спальня же оказалась цела, хотя потолок в ней основательно прогнулся, угрожая рухнуть до того, как дома коснется ковш демонтажников. Пэк рвался пойти со мной, но я не хотела подвергать его риску, к тому же, я была намного легче, поэтому сказала, что справлюсь сама. Она была там, та деревянная табличка. Каким-то чудом она даже не сгнила и все так же поблескивала своей лакированной поверхностью в тусклом свете зимнего солнца. Я не стала читать текст. Я знала его наизусть. Я просто сняла деревяшку со стены и вышла из комнаты. Мне казалось, что я забрала отсюда оставленную часть себя. И теперь могу покинуть этот дом навсегда. «Тебе была нужна эта штука? – удивился Пэк. – И все?». «Да, и все, — сказала я. – Можем ехать». 17 февраля, 2032 года Jessie-Nessie Ну что, как там прошел день Валентинчика? Сделали ВСЕ, что планировали? Xd Dark Lord Damian Сделали, но не ВСЕ. Когда дошло до ТОГО САМОГО, Стеф как-то испугалась, ну и я решил, что лучше еще подождать, наверное. Ну и не стал ее уговаривать. Мы просто киношку пошли смотреть. Jessie-Nessie Оу, солнышко, какой же ты милый! Настоящий джентльмен! Знай, что тетя Джесс тобой гордится! Dark Lord Damian Хах, я запомню XD И буду вспоминать всякий раз, когда терпеть уже невмоготу станет. Jessie-Nessie Вот и правильно! Некоторым девочкам требуется больше времени для этого! И это не значит, что ты Стефани не нравишься! Dark Lord Damian Знаю. Я только с тобой из взрослых и могу об этом поговорить! Папа говорит, если я пересплю со Стефани, он с меня шкуру спустит. Jessie-Nessie Милый, мне сложно представить твоего папу спускающим шкуру. Просто у него… ну, так скажем, для твоего папы подростковый секс – это больная тема. Dark Lord Damian Ага. Не волнуйся. Когда до этого дойдет, мы будем предохраняться. Я ни за что не повторю ошибку своих родителей. Jessie-Nessie Родной. Ты не ошибка. И твоя сестра не ошибка. Мы все вас любим. Но презиками все же запаситесь! Dark Lord Damian Хорошо, я уже! XD 19 февраля, 2032 года Сегодня был День рождения Никки. Мне легко запомнить эту дату, потому что она через пять дней после дня Валентина. Я долго думала и долго ломала голову, как нам провести этот день. Я всего лишь продавщица в магазине собственной матери, а мои старые треки со Спотифая почти не приносят доход, поэтому мои материальные возможности… эм… ограничены, да и впечатлять всякими крутыми штуками вроде очков виртуальной реальности и котов с искусственным интеллектом я не умею. Так что… пришлось вспомнить уроки естествознания в школе, на которых я лепила облака из ваты! Примерно месяц назад Никки дала мне экземпляр ключей от своей квартиры, чтобы я могла уходить и приходить когда мне удобно. Наши рабочие графики часто не совпадали, я закрывала магазин раньше, и Никки сказала: «Мне нравится, когда ты заезжаешь за мной на работу, но не нравится, что тебе приходится ждать. А когда ты меня ждешь, я уже не могу думать о работе. Но мне было бы очень приятно, если бы ты ждала меня дома. Когда ты там, готовишь что-нибудь вкусное на кухне и напеваешь Guns’n’Roses, мне сразу хочется вернуться поскорее». Она дала мне ключи и поцеловала меня, и это было очень трогательно. Но ее квартира все еще оставалась неуютной и необжитой, и, чтобы Никки было еще приятнее туда возвращаться, я решила ее немного украсить. Хотя бы спальню. Я позвала Лину, и мы вместе готовили для Никки сюрприз! В спальне мы наклеили на потолок облака из строительной ваты и провели под них светодиодные лампочки. Да, это не виртуальная реальность, но это то, что я умею! И Лина сказала, что вышло очень круто! Особенно в темноте эти светящиеся облака выглядели совсем как настоящие! Кухню мы украсили обычными праздничными шариками – золотыми, белыми и черными. Накануне я испекла торт (не без помощи Авроры, признаюсь), и мы с Линой воткнули в него двадцать семь свечек, с большим трудом не испортив украшения. «Ты такая молодец, Джесс! – сказала мне Лина, вынимая криво стоящую свечку и устанавливая ее заново. – Все, что ты делаешь для Никки, идет от чистого сердца, и я так безумно рада за вас обеих! Никто не делал столько для моей сестры. Никто о ней так не заботился, и я это ценю, имей в виду! Ты лучшая из всех возможных девушек для Никки!». Лина меня конкретно засмущала, и я не понимала, что такого я для Никки делаю, особенно в сравнении с тем, что она делает для меня! «Не обязательно делать что-то помпезное, вроде ужинов на яхтах и прогулок под Луной с лучшим итальянским вином урожая 1982-года, — сказала Лина серьезно. – Все это просто пыль в глаза, просто брехня, и Никки это не нужно. Ты без всей этой мишуры помогаешь Никки чувствовать себя нужной каждый день. Думаешь, я не замечаю? О, нет, Джесс, я ее сестра, и я все вижу! Как ты постоянно заезжаешь к ней на работу в обед, чтобы привезти ее любимый кофе с пирожным. Как посылаешь ей всякие милые вещи в мессенджере, от которых она постоянно улыбается, зная, что ты думаешь о ней. Как готовишь для нее что-нибудь с собой, если она не успевает позавтракать. Это и есть любовь, как по мне. Забота и нежность в мелочах. И да, скажу тебе по секрету — я никогда не видела свою сестру такой счастливой и расслабленной, как в последние полгода. Не знаю, заметила ты или нет… Возможно, нет, ведь ты не знаешь ее так долго, как я, но в последнее время Никки стала относиться к себе с бОльшим принятием». Я заметила. Я не могла быть точно уверена, потому что действительно знала Никки не так давно, но теперь, когда это озвучила еще и Лина, я окончательно убедилась. Ну и, конечно, были изменения, о которых знала только я. Например, что Никки наконец-то начала называть свои половые органы так, как они назывались, а не «ЭТО», и стала реже носить утягивающее белье, от одного взгляда на которое мне хотелось плакать! «Но у меня будет все видно!», — причитала она поначалу, крутясь перед зеркалом. А я говорила: «Не преувеличивай, ничего там не видно, особенно в свободных джинсах! Зато у тебя ничего болеть и чесаться не будет! Никки, ты очень красивая, в любой одежде и без нее! Такая, какая ты есть! Если подгон себя под стандарты причиняет тебе дискомфорт, возможно, ну его к черту, а?». Никки стала более расслабленной, Лина была права. И как-то, когда мы лежали в постели, она прошептала: «Так странно… Почему-то теперь, когда ты каждый день видишь мой… эээ… член, я чувствую себя больше девушкой, чем когда скрывала его. Я так стеснялась этого раньше… а с тобой все как-то легко почему-то». «Еще бы ты не стеснялась, когда твоя ебанутая бывшая внушила тебе, что женщина может быть только с вагиной! – я злилась всякий раз, когда вспоминала последнюю девушку Никки. – Женщина может быть разной. Важно лишь то, как она себя чувствует». «Спасибо, Джесси, — она прижалась ко мне. – Я так рада, что не стала менять себя тогда ради нее. Только теперь я понимаю, что Ханна никогда не приняла бы меня. Даже если бы я сделала себе вагину, Ханна убедила бы меня в том, что я все равно не женщина, потому что у меня нет менструаций, и в итоге ушла бы к той, у кого они есть». Когда Никки вернулась домой с работы, все было уже готово, и мы с Линой, тортом, свечками, шариками и подарками уже ждали ее, чтобы заорать «СЮРПРИЗ» и напугать до смерти. Но случилось странное – Никки почти не испугалась, вместо этого она разревелась! Увидев нас, торт и всякие штуки, которые мы приготовили, наши смешные костюмы, она подошла к нам, обняла нас обеих одной охапкой, прошептала «мои любимые!» и разревелась! Я просто обалдела, да и Лина, которая знала Никки кучу лет, по-моему, обалдела тоже. Я спросила, все ли в порядке, и, может, мы сделали что-то не так? Никки ответила, продолжая всхлипывать и дрожать: «Нет, вы все сделали идеально, в том-то и дело! У меня никогда не было милых домашних семейных дней рождений, потому что мама постоянно напивалась и притаскивала домой мужиков, которые, даже если поздравляли меня, то от их поздравлений мне хотелось удавиться! А когда я пошла в колледж и стала жить в общаге, я вообще старалась не замечать этот день. Отмечала его только вместе с Линой в какой-нибудь кафешке, и, милая, это всегда было очень классно, но мне не хватало вот таких простых семейных праздников с самыми близкими людьми. Я всегда мечтала, что когда-нибудь отмечу этот день вместе со своей девушкой, а потом, возможно, когда у нас появятся дети... Но это были просто мечты, я не верила, я не думала, ох...». Никки уже не могла говорить и совсем разревелась, а Лина усмехнулась и сказала: «Да, давненько я тебя такой чувствительной не видела. Наверное, с тех пор, как ты только начала принимать гормоны! Ты тоже тогда рыдала от каждого слова и от любой песни! Даже от BTS!». Я же просто поцеловала Никки легким поцелуем в ее чуть распухшие губы и прошептала: «Я люблю тебя. И отныне все твои Дни рождения будут только такими». Лина захлопала в ладоши, включила веселую музыку, и мы сели есть торт и распаковывать подарки. Это были просто мелочи, которые мы вместе выбрали в торговом центре, всякие приятные штучки, но Никки радовалась каждой из них, словно ребёнок, и мое собственное сердце щемило от радости и боли за нее. От облаков в спальне Никки пришла в особенный восторг – она никак не могла поверить, что мы сделали это всего лишь за день. Да, она не знала, чего нам это стоило, и знать об этом ей было не обязательно, поэтому я спрятала свои заляпанные засохшим клеем руки за спину! Ближе к полуночи Лина оставила нас вдвоём и уехала в общежитие, а мы с Никки валялись на кровати и смотрели на эти облака, вспыхивающие то розовым, то фиолетовым, то желтым, а то голубым. «Ну вот, теперь мне будет жаль съезжать с этой квартиры, — прошептала Никки. — Но мы не сможем оставаться здесь вечно, и однажды, надеюсь... я бы очень хотела, чтобы мы начали жить вместе. Но не в этой квартире, боже упаси. Да, здесь теперь стало намного красивее, но она все равно маленькая и дешевая. Мне бы не хотелось, чтобы ты жила в таких условиях». «Мы найдём квартиру, — сказала я, прижимаясь к ее плечу. — Она будет только нашей, и мы все сделаем там по-своему». «А... что насчёт своего дома когда-нибудь в будущем? — прошептала Никки. - Я знаю, что пока рано думать об этом, но с тобой, Джесси, я уже не так боюсь мечтать о невозможных вещах. Ты бы хотела, чтобы когда-нибудь мы купили свой собственный дом?». Я даже приподнялась на локтях от удивления и посмотрела Никки в глаза. Раньше мы не обсуждали эту тему, и я боялась, что Никки моих мечт о домике за городом и детишках не разделяет. Ну, в конце концов, ее работа была связана с высокими технологиями, и мне казалось, что вряд ли Никки захочет ковыряться на грядках или выращивать розочки! «Если честно, то это единственное, о чем я мечтаю! — воскликнула я. — А ты бы этого хотела?! Правда хотела?!». «Ну, в таком случае, нам повезло, потому что у нас одна и та же мечта. Я уже давно устала от Провиденса, Джесси. Мне хотелось бы переехать в пригород и, возможно, перейти на удаленную работу. Я и сейчас, можно сказать, работаю удаленно, в коворкинг-зоне, а в самом офисе появляюсь от силы раз в неделю на каком-нибудь скучном совещании или презентации». Полночи мы с Никки взахлёб обсуждали наши планы на будущее, и в тот момент они стали такими реальными, что я вдруг испугалась. Потому что мы с Лилит тоже мечтали о чем-то подобном, мы даже выбирали и смотрели дома, черт побери... А потом все просто закончилось. 5 марта, 2032 года 9:33 Вот и настал день икс! Хах, я чувствую себя снова одиннадцатилетней, когда пишу это! Но на самом деле у меня нет времени все тут расписывать, потому что нам с Ритой уже пора выезжать в Нью-Йорк! На выставку той самой художницы, я опять забыла, как ее зовут. Вчера вечером болтала с Ритой и вроде бы она ни о чем не догадывается. Ну, об истинной цели нашей поездки, я имею в виду. 15:40 Доехали мы без приключений, встретились с Марти, но он не смог провести с нами много времени, потому что ему нужно было помогать в организации выставки. Рита сказала, что уже сто лет не была в Нью-Йорке, поэтому мы просто гуляли по знакомым ей улицам, и она пыталась вспомнить, что здесь находилось раньше. Было довольно прохладно, поэтому мы пили много горячего кофе, а Рита как всегда много курила, завернувшись в длинный шарф. У нее было хорошее настроение, и она все время шутила, что хотя бы денёк отдохнёт от Локи, который остался на попечении у Никки. «Пусть она теперь чешет его старое лысое пузо и слушает, как он пердит!». Я немного нервничаю, потому что понятия не имею, как все пройдёт, и как поведёт себя Дора, когда встретится с Ритой. Да, в тот день в кафе мы с Дорой поговорили не так плохо, как я боялась, но все же больше мы эту тему не затрагивали. Я продолжала ходить на занятия по живописи, и Дора продолжала меня учить, но на личные темы мы почти не разговаривали. Я буквально чувствовала, как она отгородилась от меня. Ведь я была подругой ее матери, и Дора не могла мне доверять, не могла до конца расслабиться в моем обществе. Я все-таки закончила портрет Авроры, и получилось неплохо, а Аврора так вообще чуть в обморок не грохнулась, когда я ей его подарила! Она раз десять переспросила: «ТЫ САМА нарисовала? Вот прямо ТЫ? РУКАМИ?». К счастью, у меня был даже записан процесс рисования, поэтому Аврора смогла собственными глазами увидеть, что я нарисовала портрет РУКАМИ. И как только шок и удивление прошли, она очень растрогалась и обняла меня. Я спросила, нравится ли ей, похоже ли вышло, и Аврора ответила: «Я как будто смотрю в зеркало, Несси. Но не в обычное, а наполненное твоей любовью. Мне очень нравится, родная. Я повешу его на стенку в гостиной!». Маме тоже понравилось, и даже она, всегда такая скупая на комплименты, оценила мою работу: «Очень похоже вышло, ты молодец, Джессика! Мне нравится, какую палитру ты выбрала! Авроре очень идут бирюзовые и золотистые оттенки. А меня нарисуешь?!». Я пообещала, что нарисую, хотя, если честно, маму мне будет рисовать еще страшнее, чем Аврору! Бобби тоже сказал, что картина классная. Он даже немного погрустнел и признался, что скучает по живописи. «У тебя есть свой стиль, Джесс». Я понятия не имею, о каком стиле он говорил, ведь это всего лишь моя вторая картина! И все же я чувствую, что ехать на художественную выставку теперь, когда я сама хоть немного попробовала себя в живописи, мне намного интереснее, чем было бы два месяца назад. К тому же, приятно снова заниматься чем-то творческим, раз уж с музыкой у меня больше не клеится. 23:54 Это случилось. Не могу сказать, что все прошло как-то хорошо или плохо. Все было скорее... неоднозначно. Да и Рита все еще в шоке! Я только недавно смогла ее, наконец, успокоить, и она перестала рыдать! Поначалу все шло спокойно и даже скучновато. Выставка открылась выступлением самой художницы, и я, кажется, наконец-то запомнила ее имя – Линдси Кастэлла, потому что оно было написано повсюду, в том числе и на бейджике самой художницы! Речь была длинной и непонятной, и я подумала, что рисовать у нее получается все же лучше, чем говорить о рисовании, в отличие от той же Доры, которую я могла слушать бесконечно. Потом все стали рассматривать и обсуждать картины, кто-то общался с художницей, а я искала среди гостей Дору, в ужасе от мысли, что все зря, и она так и не приехала. Ну и короче, первой ее увидела Рита, а не я! Я вдруг почувствовала, как что-то вцепилось в мой локоть с такой силой, что я чуть не завыла и не выронила бокал с шампанским. Вцепилась в меня, конечно, Рита, и я уже хотела наорать на нее, но, проследив за ее взглядом, поняла, что она уставилась на свою дочь, которая как раз болтала с Линдси Кастэллой возле огромной картины с изображённой на ней женщиной в белых мусульманских одеждах. «Это моя дочь, господи, Джесси, это же Дора...». Я спросила, где именно и как она выглядит, короче, попыталась притвориться, что вижу Дору в первый раз. Рита была в таком шоке, что не заметила моей паршивой актерской игры. В этот момент к художнице подошёл еще какой-то мужчина в дорогом костюме, и они о чем-то заговорили, а Дора вскоре оставила их и начала фотографировать полотна вблизи. Я пихнула Риту своим все еще болящим и прищемленным локтем: «Подойди к ней! Ну же! Сейчас отличный момент! Она там совсем одна стоит! Давай, Рита! Она ведь не пошлёт тебя на хер прямо на выставке, у всех на виду!». «О-о-о-о-о, ты не знаешь мою дочь!», — воскликнула Рита, чуть приваливаясь к стене. Мы стояли возле какой-то древней вазы, и от манёвра Риты ваза угрожающе закачалась. Я подумала, что как раз-таки немного знаю ее дочь, но говорить ничего не стала, лишь продолжила подбадривать и уговаривать Риту. Через мучительно долгих пять минут она все же решилась, залпом выпив сначала свое шампанское, а потом и мое! Я наблюдала за ними украдкой на тот случай, если Дора все же плеснёт напитком Рите в лицо или еще что-нибудь такое выкинет. Но все было вроде бы спокойно. Они обе стояли ко мне спиной, а за шумом голосов я не слышала их разговора, но, во всяком случае, никто не кричал. Они говорили довольно долго, прогуливаясь вдоль полотен, и Дора продолжала изредка делать кадры с разных ракурсов. В конце концов, мне надоело шпионить, и, поняв, что смертоубийства не будет, я отошла к столу с закусками, где съела странную штуку с чёрной икрой и поболтала с Марти. Он снова был страшно занят, и мы договорились встретиться завтра в более спокойной обстановке, а также повидаться с остальными ребятами, раз я сейчас в Нью-Йорке. Но когда мы закончили болтать, я поняла, что потеряла Риту и Дору! Они обе пропали из поля зрения, и я не на шутку разнервничалась, да еще и захотела в туалет после всего этого шампанского! Быстро обойдя зал и не найдя Риту, я решила все же сначала сходить пописать, а затем продолжить поиски. Однако, не успела я переступить порог дамской комнаты, как поняла, что искать больше никого не нужно. Я сразу узнала его – этот неповторимо вонючий запах Ритиных сигарет! Я прошла вдоль кабинок, ища, какие заперты и откуда идёт дым. И вдруг услышала всхлип! Рита плакала и курила, сидя на толчке! «Рита! — испуганно позвала я, уже успев сто раз проклясть себя за то, что полезла не в своё дело и вмешалась в отношения Риты с Дорой! — Где ты?! Рита! Давай поговорим, пожалуйста!». Я услышала, как Рита громко шмыгнула носом, потом звякнул крючок, и самая дальняя кабинка открылась. Рита сидела на закрытом унитазе, с сигаретой в зубах, пачкой в руках, и с размазанной по лицу косметикой. «Да все в порядке! — сказала она, шмыгая носом. — Знаю, что по мне этого не скажешь, но я просто вот... перенервничала, наверно. И расклеилась что-то». Я зашла в кабинку, прикрывая дверь, и Рита уступила мне немного места на толчке. Уж не знаю, как мы обе там поместились, но каким-то чудом все же поместились! «Как ты вообще? — спросила я. — Как поговорили?». Рита помолчала, сделала пару затяжек и ответила: «Ну... однозначно лучше, чем в прошлые разы. Это все, что я пока поняла. Дора не послала меня сразу. Она даже рассказала, как у нее дела и где она работает. И что одну из ее учениц зовут Джессика Лоуренс, надо же, представляешь, какое совпадение!». Я закусила губу, не зная, что сказать в своё оправдание. Рита вдруг усмехнулась и обняла меня за плечи, отчего я чуть не грохнулась с толчка. «Да-да, Джесси, я все знаю. Знаю, что это твоя работа и что ты сделала это ради меня. Мне хочется открутить тебе голову и одновременно затискать до смерти, так сильно я люблю тебя и так сильно я тебе благодарна за то, что ты провернула все это только ради того, чтобы я поговорила с дочкой. Я никогда этого не забуду». «И... все-таки. Как вы поговорили?» — спросила я полушепотом, радуясь, что голову мне не откручивают, и слегка растроганная тёплыми словами Риты. «Дора… изменилась, — Рита вздохнула. – Очень повзрослела за те годы, что мы не общались. Я больше запомнила ее трудным подростком, но сейчас она взрослая женщина. Мне сложно к этому привыкнуть, сложно избавиться от ощущения, что я общаюсь с чужим незнакомым человеком, и что теперь всегда будет так… Потому что пропустила всю ее жизнь. Я уговорила ее завтра позавтракать со мной в кафе… Дора тоже снимает номер в отеле неподалеку». «Но это же круто! – обрадовалась я. – Это большой шаг вперед!». «Не знаю… — Рита вздохнула. – Я сделаю все от меня зависящее, но не уверена, что мы сможем наладить отношения и снова станем близки. Дора меня не простит, и, возможно, это нормально – не прощать такое. Но знаешь, Джесси, что я подумала, пока сидела тут на толчке и ревела? Я подумала, что… не всегда самыми близкими людьми становятся наши родственники. Кому-то везет, как тебе и Авроре, например. Но очень часто… этого не происходит. По нашей вине или нет – не важно. И я подумала — даже если моя дочь никогда не посмотрит на меня с любовью и теплотой, я смогу это пережить, потому что у меня есть ты, Джесси. И за последние годы ты стала мне как дочка. То, что ты сделала сегодня, поразило меня. Я очень сильно люблю тебя. Надеюсь, твои Никки с Авророй не разревнуются! Они обе уже и так поглядывают на меня с подозрением!». В соседней кабинке кто-то спустил воду. Я сидела, оглушенная словами Риты, и чувствовала, как по щекам у меня текут слезы. Сердце кололо от нежности, а нос щипало от дыма. Я обняла воняющую сигаретами Риту и сказала, что тоже люблю ее. Рита содрогнулась и расплакалась в моих объятиях еще сильнее. Сигаретный окурок упал на кафель, и я раздавила его подошвой. «Прости меня, — шепнула я. – За то, что полезла не в свое дело и вмешалась…». «Нет, Джесси… Не нужно, я не сержусь на тебя. Ты действовала очень аккуратно, мягко. Ты познакомилась с Дорой, и это было отличным решением, правда. Только благодаря тебе она вообще решилась поговорить со мной. И я сама… если бы не ты, никогда не решилась бы. А потом жалела бы об этом всю оставшуюся жизнь». Когда Рита немного успокоилась, а наши жопы затекли сидеть на крышке унитаза, мы поехали в отель, покинув выставку немного раньше. Рите нужно было отдохнуть и привести себя в порядок перед завтраком с дочерью. И так как она перебрала с алкоголем, мне пришлось весь вечер отпаивать Риту травяными чаями в комплекте с таблетками от головной боли. Сейчас она уснула на моей кровати, а я, наверное, не буду ложиться. Хочу присмотреть за Ритой и убедиться, что все будет в порядке. 6 марта, 2032 года Вот это новости! Я охреневала весь день и всю обратную дорогу до Провиденса! С утра, пока Рита с трагически обреченным лицом ушла на бранч с Дорой, я поехала в коммуну, чтобы встретиться с ребятами, а именно с Арни, Митч и Тэкуми. Джози и Марти, которые живут в собственном домике в пригороде, должны были приехать к нам в гости, чтобы посидеть всем вместе. Я очень боялась словить по дороге каких-нибудь не очень приятных флэшбеков, напоминающих о Лилит, поэтому вызвала такси и даже не смотрела в окно, переписываясь всю дорогу с Никки. Конечно, я понимала, что все равно обречена на флэшбеки, особенно когда увижу кафе напротив коммуны, где мы с Лилит часто покупали булочки с голубикой и взбитыми сливками, или когда снова увижу нашу бывшую комнату с облаками и глазами на стенах, в которой после нас еще жила Бьянка… Я даже не знала, каких флэшбеков боялась больше. Да, после той последней «валентинки» от Бьянки мне стало чуть легче ездить в Нью-Йорк и навещать друзей, но все же… это было до сих пор больно. Я провела в этом городе всего полтора дня, а уже чувствовала усталость от его шума и толчеи. Мне казалось — даже если я не буду никуда двигаться и просто встану посреди улицы, меня подхватит человеческим потоком и понесет вперед, а я никак не смогу это контролировать. Мне было душно и тесно в нем. Я хотела домой. Я скучала по Никки. Я все время думала о нашем разговоре под облаками из строительной ваты. О том, что когда-нибудь мы могли бы переехать в свой дом за городом, и эта мысль не давала мне покоя. Я боялась, что слишком тороплю события, ведь мы встречаемся всего полгода, а потому решила, что обязательно запишусь на прием к доктору Маршаллу, хоть у меня и все хорошо в жизни. Я боялась, что накосячу в отношениях с Никки и тоже все испорчу. Когда я думала об этом посреди Нью-Йоркской давки, мне становилось так страшно, что меня начинало тошнить. Пока я ехала на такси в арт-коммуну, я написала Никки отчаянное признание в любви, глупое и наивное, потому что мы не виделись всего один день и я вела себя, как ребенок. А Никки написала в ответ, что тоже очень соскучилась, и прислала мне свое селфи с грустным лицом и стаканчиком кофе, а следом — селфи со смешной рожицей, и я разревелась! Кажется, мне противопоказаны бессонные ночи, потому что от этого у меня начинаются беды с башкой. Но встреча с друзьями и с Арни, которого я уже сто лет не видела, все же помогла мне развеяться и начать ненавидеть Нью-Йорк чуть меньше. Особенно после того, как Арни сообщил мне свою супер-новость! В арт-коммуне же ничего как будто не поменялось. Кроме моей бывшей комнаты. Я не стала подниматься наверх, чтобы даже краем глаза ее не увидеть, но от Арни узнала, что там сейчас живет тот парень с далматином, и что Марти перекрасил для него стены. Облаков больше не было. На их месте был космос. Впрочем, тоже с глазами! Я немного расстроилась, когда узнала, что все комнаты в коммуне сейчас заняты, ведь это значило, что Пэку некуда переехать! А потом Арни сказал: «Знаешь, Джесс… Тут такое дело. Я немного подустал от Нью-Йорка и его ритма жизни. А еще я очень скучаю по тебе. Теперь, когда Марти съехал и живет с Джози, в общем… Я как будто остался совсем один. Тэкуми крутой чел, но он словно сам по себе всегда, понимаешь? Мне не хватает рядом друга. И я подумал, что было бы неплохо пожить какое-то время в Провиденсе. Мы могли бы чаще встречаться, а твой друг Пэк поселился бы пока в моей комнате здесь. Что скажешь?». Но я ничего не смогла сказать, потому что заорала от радости! 9 марта, 2032 года Отмечали вчера с Никки полгода знакомства в недавно открывшемся Sci-Fi ресторанчике, где всю еду подавали роботы. Да, они были глючные, и мой робот вместо десерта привез сырную тарелку, но все равно было весело и необычно! Никки рассказывала, как создавала робота сама – это был ее проект в школе, за который она получила высший балл. «Он управлялся с телефона и умел только отвечать на запрограммированные фразы, сообщать погоду и ездить туда-сюда по полу. Я называла его К-9, в честь робота из «Доктора Кто». «И сколько тебе было лет, когда ты его создала?» – спросила я, потягивая клингонский бладвейн из «Звездного пути», который на вкус был как обычное сливовое вино. «Двенадцать или около того», — ответила Никки, пожимая плечами, а я сказала, что она просто чертов гений! Я в школе даже обычную диораму не могла склепать без помощи Бобби, а Никки сделала управляемого робота! Когда вечером мы приехали к ней домой, Никки принялась рыться в старых вещах, доставая коробки из-под кровати. В одной из них и лежал тот самый робот, больше похожий на Валли, чем на К-9, потому что был сделан из какой-то жестяной банки с приделанными снизу колесиками от роликовых коньков. Включить его не получилось, потому что сел аккумулятор. И пока мы ждали, когда робот подзарядится, Никки продолжила перебирать вещи и делиться своими находками со мной. Когда мы наткнулись на альбом с детскими фотографиями Никки, я думала, что она не захочет показывать их мне и почувствует себя некомфортно. За все полгода я не видела ни одной фотки Никки до перехода. Но Никки открыла альбом и спросила: «Хочешь посмотреть?». Ее голос звучал немного взволнованно. Я взяла ее за руку и сказала, что, конечно, хочу. Я вспомнила, как мы с Авророй смотрели кассеты с записями ее репетиций, на которых она была восемнадцатилетним парнем в кожаной куртке на три размера больше и надписью KISS на щеке. Аврора тогда смеялась сама над собой и говорила, что больше не испытывает дисфории по отношению к себе из прошлого, потому что сейчас выглядит так, как всегда хотела. Но что чувствует по этому поводу Никки? Я боялась, что ей станет неприятно, и мне хотелось показать, что я люблю ее с любой внешностью. На детских фото Никки была очень милой. Я невольно заулыбалась, увидев ее в три, четыре и пять лет. Да, ее одевали как мальчика и коротко стригли волосы, но это все равно была моя Никки! Я видела ее черты в этом маленьком детском личике с насупленными бровями и большими глазками. В голову сразу полезли совершенно идиотские мысли о том, как могли бы выглядеть наши дети! Да что со мной происходит вообще?! «Ну, как видишь, мать мой гендер определяла всегда очень четко. Голубые рубашки, галстуки, брюки. Никаких ярких цветов, никакого розового, все только голубое, синее или в крайнем случае – зеленое», — проворчала Никки, слегка краснея. «Ты очень милая», — прошептала я, целуя ее в щеку, отчего Никки покраснела еще больше, но продолжила листать альбом. На школьных снимках я ожидала увидеть мальчика, но даже на тех фото, где Никки было семь и девять лет, я продолжала видеть девочку, которую одевали в мальчишескую одежду и коротко стригли. Да даже я сама одевалась почти так же, только волосы у меня были длинные, и отрезала я их со страшным боем уже в тринадцать. Никки, немного приободренная моей реакцией, включила ноутбук, чтобы показать свои подростковые фотографии, которые хранились уже не в альбомах. Она сказала: «Спасибо, что продолжаешь говорить обо мне как о девушке. Многие автоматически переходят на мужские местоимения при виде моих детских фоток». Мне стало очень горько и обидно за Никки, и я представила, как она чувствовала себя в такие моменты! «Большинство людей… — она вздохнула. – Просто не понимает, что я не «стала» девушкой. Я всегда была ей. Ты, Джесси, редкий человек, который это чувствует, и которому не нужно ничего объяснять. Ты даже не представляешь, как я благодарна тебе за это». На подростковых фотографиях Никки была уже намного больше похожа на себя нынешнюю. В 12-13 она продолжала ходить с короткой стрижкой, а в 14 начала отращивать волосы. Я замечала в этих фотографиях ее индивидуальность, потому что Никки уже, очевидно, сама выбирала себе одежду, и в основном это было что-то рокерское и гранжевое. Ее стиль и сейчас был почти таким же, только чуть более женственным, потому что Никки теперь носила еще и платья с юбками. И пока я с умилением и улыбкой разглядывала ее подростковые фото, Никки вся залилась краской и выдохнула, почти прохрипела, словно лишившись кислорода: «Это просто отвратительно и жалко. Если бы я выглядела так сейчас, я бы умерла. Мне так стыдно, что ты это видишь». Я удивилась ее реакции, и в то же время я ее понимала. Как можно мягче я попыталась сказать: «Никки, мне очень нравятся изменения, которые произошли в тебе за эти годы. Ты очень красивая, и я без ума от тебя. Но для меня эти фотографии не настолько ужасны, как тебе кажется. Я все еще вижу на них милую девушку, феминную даже до принятия гормонов, я все еще вижу на них тебя». «Джесси, я понимаю, ты не хочешь меня обидеть, и я это очень ценю, но меня просто тошнит от этого лица, от этого огромного носа, ты разве его не видишь? А вот здесь у меня прям отчетливо кадык торчит…». Никки ткнула пальцем в экран, но я, как ни приглядывалась, никакого кадыка не углядела. Я не стала спорить, так как понимала, что в критическом восприятии Никки все выглядит совсем иначе, чем в моем – влюбленном по уши. Я обняла ее ссутуленные плечи и шепнула: «Я говорю искренне, Никки, ты мне нравишься на этих фотках. И если бы мы были одного возраста и учились в одной школе, есть большая вероятность, что я бы в тебя влюбилась!». Никки слабо улыбнулась и пролистала фотографии еще чуть вперед, к тому времени, как она начала принимать гормоны и носить более женственную одежду, то есть к шестнадцати годам. «Почему именно Николь? – осмелилась спросить я. – Это имя так похоже на твое… прежнее. Я помню, Аврора мне говорила, что хочет совсем другое имя, не похожее на Джейсона. А твоя сокращенная форма отличается только написанием одной буквы». «Ну, у всех по-разному, — ответила Никки. – У меня, наверное, изначально не было неприязни к своему имени, потому что меня практически никто не называл Николас. Все звали меня Никки, а это нейтральное имя. Никки может быть и девушкой, поэтому я не сильно триггерилась. Николасом меня звала только мать. И мне хотелось, чтобы все продолжали звать меня Никки, а изменилось только полное имя. И Николь мне правда нравится». «Мне тоже, — я чмокнула ее в щеку. – Очень нравится имя Николь. Да и Никки быть тебе безумно идет». Никки заулыбалась, окончательно расслабляясь, и мы начали целоваться и предаваться фантазиям о том, что было бы, если бы мы учились в одной школе. И фантазии эти, надо сказать, были не очень-то приличными! Мы так разошлись и увлеклись, что не заметили, как робот зарядился и изрек из угла, напугав нас до смерти: «Мое имя К-9, я мини-робот-информатор, готов к работе!». Я в этот момент сидела на Никки, и на мне не было ничего, кроме лифчика, который Никки как раз снимала! Мы обе подпрыгнули, уверенные, что в квартиру кто-то зашел! «Чертов робот! – заорала Никки, когда первый шок прошел. – Я разберу тебя на запчасти!». И мы заржали, обнимаясь и падая на пол. Мы хохотали так сильно, что чуть не описались, и я чувствовала себя такой счастливой, как будто начинала жить заново. Впрочем, возможно, так оно и было. 29 августа, 2032 года Я почти полгода не открывала дневник. Это как так? Да в смысле?! Мне казалось, я всего на пару месяцев подзабросила… 30 августа, 2032 года Ладно, запишу по порядку все, что вспомню. Потому что через много лет я буду помнить это еще хуже, а мне хотелось бы все-таки запечатлеть некоторые события, чтобы перечитывать их в старости. Да, у нас дофига всяких видосов, где эти события тоже есть, но это все не то. С каждым годом я убеждаюсь, что нет ничего лучше старого доброго дневника, потому что здесь все мои эмоции! С годами мы забываем, что чувствовали в моменте. Есть только улыбки на фото и видеозаписях, но мы не помним, какими людьми в тот момент мы были. Мы с Никки теперь живем вместе. Она предложила мне съехаться на мой День рождения, когда мне исполнялось тридцать два. К тому времени я и так практически у нее жила, и это было не очень удобно, поэтому мы решили поискать новую квартиру, хоть у нас и были классные облака на потолке. Поиски длились несколько недель, и мне не нравился ни один вариант. Я была настолько увлечена процессом и погружена в ежеминутный просмотр фотографий бесконечных квартир (которые на фото выглядят ничуть не лучше, чем в реальности, а их хозяева этого даже не стесняются), что листала предложения аренды прямо в кинотеатре во время нашего с Ритой пятничного сеанса. Рита это заметила и внезапно предложила: «Так зачем вам что-то искать, поживите в моей свободной квартире!». Я вытаращилась на нее. Впрочем, в темноте кинозала моих вытаращенных глаз все равно не было видно. «У тебя есть свободная квартира?!». «Конечно, — ответила Рита так, словно у всех людей в мире было по несколько квартир, которые им некуда девать. – И даже не одна! Мне просто лень их сдавать. Ну, знаешь, это все так нудно… А деньги у меня и так есть. Но я бы с радостью пустила вас с Никки пожить в одну из своих квартирок. Будете платить только за коммуналку, а за аренду я с вас ничего брать не буду». Я сказала: «Рита, мне совесть не позволит бесплатно жить в твоей квартире. Да и Никки на это точно не согласится». Но Рита только махнула рукой: «Глупости. Я с ней поговорю. Потому что срать я на вашу совесть хотела, и оставьте, пожалуйста, эти бредни. Вы молодые, и, конечно, вам нужно собственное жилье. Так вот, живите у меня и копите деньги, пока есть такая возможность. Через пару лет возьмете домик в ипотеку, и все будет так, как вы мечтаете. Не круто разве?». Это было круто. Это было очень круто! Но, как я и подозревала, Никки согласилась далеко не сразу. Я ее понимала, ведь Рита была моей подругой, и Никки не хотела оставаться у неё в долгу. «Джесси, меня смущает вся эта ситуация! Я хорошо зарабатываю, у нас есть деньги, чтобы снимать квартиру без чьей-либо помощи! И на операцию я больше не коплю, так зачем нам это?». Я не уговаривала ее, а просто предложила съездить и посмотреть квартиру. И когда Рита накормила нас черничным тортом и напоила шампанским на крыше с джакузи, это все решило. Впрочем, возможно, все решил просторный и светлый кабинет с антикварным письменным столом, вдохновившим Никки немедленно сесть за работу. Так мы и переехали. И живем в этой квартире уже три месяца, постепенно привыкая друг к другу и к новым ощущениям. Раньше Никки никогда не жила с девушкой, и я боялась, что мое постоянное присутствие будет ее нервировать, ведь, однажды привыкнув к одиночеству, от него уже сложно отвыкнуть обратно. Но все вроде бы в порядке – в нашей новой квартире достаточно места, а мы с Никки почти не ссоримся. Мы вместе около года, но пока у нас не случилось ни одной крупной ссоры. Для меня это тоже в новинку, потому что с Лилит мы ссорились постоянно. А с Никки… все так спокойно, и мы хорошо понимаем друг друга. Но с психотерапевтом я все же регулярно созваниваюсь. Томас помогает мне бороться с тревожностью и страхом от мысли, что мое счастье в один прекрасный момент просто возьмет и закончится. Он говорит, что страх потери естественен для каждого человека, и особенно для меня, учитывая то, что я пережила. Иногда перед сном Никки крепко обнимает меня и успокаивающе шепчет: «Джесси, я никуда не денусь. Я люблю тебя и хочу быть рядом, с какими бы сложностями мы ни столкнулись в будущем. Я правда этого хочу». И я ей верю. 10 сентября, 2032 года Ладно, конечно, не все всегда идеально, и хоть мы с Никки ни разу не ссорились так, чтобы не помириться до вечера, период притирки еще идет. Когда только начинаешь жить с кем-то, эйфория длится примерно месяц, а после начинается «я хочу убить тебя, потому что ты засыпала крошками всю клавиатуру!». Конечно, у Никки есть привычки, которые меня подбешивают. И я уверена, что у меня самой есть привычки, которые выводят ее из себя, потому что иногда Никки смотрит на меня сурово и пристально, но ничего не говорит при этом. Чую, однажды она взорвется и потребует, чтобы я никогда не протирала пыль на ее рабочем столе, сдвигая на пару миллиметров стоящие там предметы и разрушая ее идеальную симметрию чокнутого перфекциониста. Впрочем, если не брать во внимание мелкие бытовые несостыковки наших характеров, которые забывались сразу, стоило нам залезть на крышу и оказаться в джакузи, пару раз мы все же поругались по более серьезным поводам. Одна из таких ссор была из-за (кто бы сомневался!) нижней операции. Никки довольно сильно стрессанула после разговора с Авророй обо всем этом. Она впервые обсудила эту тему с кем-то, кто через операцию прошел, обсудила именно вживую, и они разговаривали в подвале пару часов, пока я от нечего делать крутилась возле мамы в саду и играла с растолстевшей неповоротливой Корицей. Никки выползла на свежий воздух очень бледная и пожаловалась, что ее подташнивает. Кажется, Аврора ее не щадила подробностями, но, возможно, это было к лучшему, потому что после того разговора Никки окончательно передумала и приняла решение больше не откладывать деньги на операцию. А поссорились мы, потому что Никки, нервная и опасная, как водородная бомба, заявила: «Джесс, ты должна знать, что я никогда и ни за что не соглашусь на этот кошмар! Поэтому, если у тебя все-таки есть какие-то проблемы с этим или в глубине души ты надеешься, что я решусь проделать внутри себя новую дырку, лучше скажи об этом прямо сейчас!». Я, конечно, сказала, что все в порядке и ничего я не жду, потому что это было правдой, черт возьми, но Никки мне не поверила, и я догадывалась, почему. Пару дней назад у нас был… эм, немножко проблематичный секс, и Никки снова начало казаться, что она все делает не так, хотя на самом деле это просто я устала, и у меня был чертов ПМС. Но Никки расстроилась, у нее вылезли старые комплексы, и как бы я ни пыталась ее убедить, что секс не всегда бывает идеальным, она очень сильно загналась. Потом я тоже психанула от того, что Никки мне не верит и думает, что я мечтаю ее переделать и поэтому не возбуждаюсь, а Никки уехала от моих родителей одна, оставив меня злобно играть с Корицей. Я хотела вообще домой не возвращаться, но Аврора все-таки меня выгнала со словами: «Поговори с Никки, родная. Она очень остро все это воспринимает, и ей тяжело, но, пожалуйста, постарайся ее понять. Я, возможно, слишком ее напугала сегодня, но это не тот случай, когда допустимо приукрашивать действительность. Не позволяй Никки накручивать себя всю ночь, не ложитесь спать в ссоре». Так мы и помирились, и Никки рыдала, когда я приехала к нам домой. Она сказала: «Ты, наверное, считаешь меня трусихой, ведь у тебя всю жизнь перед глазами был пример Авроры, которая героически терпела всю эту боль, но, Джесси, я вообще не такая! Я к этому не готова! У меня начинает башка кружиться, если я себе палец порежу! Я чуть не откинулась от ринопластики и удаления кадыка, и тогда я поклялась себе, что это в последний гребаный раз! Да, я слабая, и даже если ты разочаровалась во мне, я все равно вряд ли смогу измениться… Я боюсь, что ничего не буду чувствовать во время секса, потому что, каким бы крутым ни был хирург, такой риск все равно есть». Я обняла Никки и сказала, что она вовсе не слабая и не трусливая, а все ее страхи вполне оправданы. И не стоит идти на операцию без сильного желания, как это было в случае Авроры, которая точно была уверена, что терпит все мучения не зря. Да, насчет секса Никки все еще иногда загоняется и комплексует, поэтому мне пришлось ей рассказать, что с моими цисгендерными девушками тоже далеко не всегда все было прекрасно и феерично (иногда больно и неприятно, а иногда – вообще никак), чтобы Никки на их фоне не чувствовала себя какой-то ущербной и недоделанной женщиной. И мне кажется, только после этого ей немного полегчало. 2 октября, 2032 года Сначала я не понимала, почему доктор Маршалл все время пытается вывести меня на разговор о Лилит. Ведь я сейчас встречаюсь с Никки, зачем вспоминать то, что было сто лет назад? Но этот заумный психиатрический черт постоянно поворачивал мои мысли в сторону Лилит, пока я, наконец, не сдалась и не признала, что подавленные чувства могут повлиять на мои отношения с Никки. «Вы в курсе того, как сложилась жизнь Лилит после вашего расставания?» — обратился ко мне доктор. Я сказала, что спрашивала у ее отца, но он тоже не в курсе, потому что их отношения с дочерью столь же близки и доверительны, как отношения морского котика и браконьера. «Ну а что насчет соцсетей? – поинтересовался Томас Маршалл. – Мы ведь всегда проверяем соцсети наших бывших, разве нет?». Я гордо заявила, что не проверяла. «Как вы думаете, почему? – спросил доктор. – Потому что вам было все равно или, наоборот, не все равно?». Я сказала, что, конечно же, все равно, и демонстративно достала айфон, чтобы залезть на страничку Лилит и доказать приставучему психотерапевту, что мне пофиг. В итоге на этой страничке я зависла до конца нашего сеанса. А до конца нашего сеанса было еще сорок пять минут. Наверное, мне все-таки не пофиг. И в то же время я не могу сказать, что чувствовала хоть что-то, глядя на ее новые фотографии и посты. Она удалила все фотки, на которых мы были вместе. Но это меня вообще не удивило. Я была готова «познакомиться» с новой девушкой Лилит, но ее там тоже не было. Только сама Лилит, только ее любимый Нью-Йорк и ее книга! Лилит все-таки выпустила книгу в настоящем издательстве! Похоже, после нашего расставания она сосредоточилась не на новых отношениях, а на писательстве. И, в отличие от меня, творческий кризис с ней не случился. Даже наоборот. «И что вы чувствуете по этому поводу, Джессика?» — подоспел доктор Маршалл, внимательно глядя на мое охреневшее лицо. А я вдруг почему-то улыбнулась. «Я рада за нее. Лилит это заслужила, и она давно мечтала об этом. Она очень хорошая писательница». «О, это замечательно! А что еще вы чувствуете?» — глаза Томаса сузились, и мне показалось, что он сейчас вытащит из меня душу, постирает ее, высушит, погладит и засунет обратно. «Вы всегда до всего докопаетесь, да?!» — возмутилась я, а доктор ответил: «Всегда». «Ну ладно! Я чувствую еще и зависть, ясно?! – взорвалась я. – Я бросила писать музыку, у меня ничего не складывается в творчестве, и я очень скучаю по тому времени, когда могла сочинять! А у Лилит все зашибись! Хоть она этого и заслуживает, и я ПРАВДА, блин, рада!». «Я верю вам, Джессика. Ваша первая реакция была очень искренней. Но иногда мы можем испытывать совершенно разные чувства по одному и тому же поводу. И позитивные, и негативные одновременно». Это заставило меня задуматься. Но на следующем сеансе с доктором я поняла, что радости за Лилит во мне все же больше, чем зависти и обиды. Да, она выпустила свою книгу, и это было очень круто. Но я не знаю, счастлива ли Лилит. Возможно, ей одиноко. Возможно, ей даже не с кем разделить свою самую большую тайну и поговорить о том, какая она. У меня же есть Никки, и я счастлива. Я очень надеюсь, что однажды интерес к музыке вернется ко мне, но даже если этого не произойдет, я смогу это пережить. Я все еще чувствую обиду на Лилит, это правда. И вместе с тем надеюсь, что у нее все будет хорошо. А еще я расплакалась, когда увидела фотографии нашего Моти на ее страничке. Больше не нашего Моти. 23 октября, 2032 года Арни теперь живет в Провиденсе. Периодически он выступает в местных ночных клубах, которые приглашают его с радостью, потому что Арни, как-никак, популярный диджей. Меня все еще тошнит от ночных клубов, поэтому я не посещаю его программы, но Арни не обижается. Мы стали часто встречаться и ходить друг к другу в гости. С Никки Арни тоже отлично поладил, и, кажется, они друг другу нравятся. Во всяком случае, я не наблюдаю неловкого молчания, если оставляю их в комнате наедине. Вчера вечером мы с Арни пили кофе перед его работой, а я ждала, когда Никки освободится, чтобы вместе поехать домой. Арни осторожно заметил: «Никки такая красивая и хрупкая девушка. Никогда бы не подумал, что она… родилась парнем. Или… черт, наверное, это трансфобно так говорить, да?». Арни прикрыл рот ладонью, так искренне смутившись, почти испугавшись, и я поспешила его успокоить: «Мне ты можешь говорить что угодно, потому что мы друзья. Но Никки вряд ли понравятся комплименты типа “ты такая женственная, хоть и была мужиком”. Лучше ограничиться первой частью фразы. Ты женственная. Ты красивая. Все». «Черт, ты права. Но мне, если честно, немного стремно с ней общаться, — признался Арни. – Вдруг я какую-нибудь гадость ляпну, а она обидится». Мне сложно было представить тактичного и вежливого Арни ляпающим какую-нибудь гадость, поэтому я сказала: «Не бойся. Никки адекватная, и она легко отличит сказанное с добром от токсичного подъеба». «Вы с ней очень хорошая пара, ты знаешь? – улыбнулся Арни. – Я замечаю, какая ты стала спокойная сейчас. Не подумай, я не имел ничего против Лилит. Мне просто казалось иногда, что отношения с ней тебя выматывают. Возможно, дело было в Нью-Йорке, в работе или в чем-то другом, но иногда ты выглядела так безжизненно, как будто из тебя выпили все соки». Я подумала о том, что иногда Лилит выпивала из меня все соки в буквальном смысле, но Арни не обязательно было об этом знать. Мы еще немного поболтали о моих отношениях, а затем я спросила о том, как складывается его личная жизнь сейчас. Арни долго молчал, и я даже извинилась за то, что спросила. Но он только качнул головой, и его улыбка стала печальной, словно оттененная какой-то давней внутренней болью. «Все в порядке, Джесс. Думаю, я могу рассказать тебе о том, что чувствую. Потому что есть еще одна причина, по которой я решил уехать из Нью-Йорка. Я действительно стал редко видеться с Марти после его свадьбы и переезда. Но дело не только в том, что мне не хватает друга. В последнее время я стал редко видеться с ним не только поэтому… На самом деле я… осознал, что у меня есть чувства к Джози. Они были давно, но я гнал их от себя, весь погруженный в свое прошлое и страдания из-за смерти Алекс, я слишком поздно понял, что Джози… очень нравится мне. Но Марти любит ее. Они женаты. Я никогда не смог бы подкатить к жене лучшего друга, но и общаться с ними обоими мне тоже нелегко. Поэтому я решил уехать в Провиденс». Я не могла дышать. Я просто выдохнула где-то на середине этой истории, а сделать вдох уже не могла. В моем кипящем мозгу происходило в тот момент примерно следующее: «Арни любит Джози. Джози тоже любит Арни, но вышла замуж на Марти. Арни не знает, что Джози его любит. Джози не знает, что Арни ее любит. И они оба не знают, что об этом знаю я». «Джесс, ты как? Выглядишь… эм, шокированной», — испугался Арни. Я вспомнила, как дышать, но, судя по моим ощущениям, вдыхала я не воздух, а пары аммиака. Меня затошнило, и я пискнула, что все в порядке, пытаясь запить неприятные ощущения кофе. Я посочувствовала Арни, но это все, что я могла сделать в тот момент. Хватит с меня. Нельзя вмешиваться в жизнь других людей. Но, черт возьми, как мне жить теперь с этим знанием? Осознавать, что только я в курсе их влюбленности друг в друга?! Кажется, без доктора Маршалла и его «что вы чувствуете по этому поводу?» я снова не обойдусь. 3 ноября, 2032 года Третье ноября. Три года со дня смерти Бьянки. Сегодня я, как обычно, посещала ее могилу, только на этот раз со мной была Никки. Потому что Пэк теперь в Нью-Йорке, а Триша занята очищением Провиденса от наркоманов, убийц и насильников. На улице было очень холодно, и я начала трястись, едва успев вылезти из машины. К тому моменту, как мы добрались до могилы, меня уже колотило, как бедолагу Марва из «Один дома», когда Кевин шарахнул его током. Пронизывающий влажный ветер обнимал мое тело так крепко и навязчиво, что я не могла дышать – лишь стучала зубами. Никки взяла с собой термос кофе и, когда мы доковыляли до могилы Бьянки, первым делом налила мне полный стакан. А затем обняла меня сзади, закрывая от ветра. На припорошенной первым снегом земле под надгробным камнем уже лежал чей-то свежий букет из маленьких нежных розочек. Кто принес его? Может, Триша все-таки заскочила по дороге в участок утром? «Если захочешь побыть с ней наедине, скажи, и я прогуляюсь здесь поблизости», — шепнула Никки мне на ухо. Но я не хотела, чтобы она уходила. Не только потому, что мне было холодно. Интересно, понравилась бы Никки Бьянке? Возможно, они даже смогли бы подружиться, потому что Никки не была так ревнива, как Лилит. Или… Бьянка все равно никогда не смогла бы дружить с моей девушкой, потому что сама была влюблена в меня? И в тот момент я осознала – если бы Бьянка была жива, то Никки в моей жизни просто не появилась бы. Я до сих пор встречалась бы с Лилит, возможно, мы бы поженились и жили какой-то совсем другой жизнью, в которой я о Никки даже никогда бы не узнала. Эта мысль прошила меня таким ужасом, что ни объятия Никки, ни обжигающий стаканчик в руках не могли меня согреть. Почему все именно так? «Джесси, милая, тебе плохо? Если хочешь, прогуляемся до лавочки и посидим немного», — Никки явно переживала за меня, потому что тряслась я так мощно, что только крышка на стакане кофе спасала мои руки от ожога кипятком. «Я думаю о том, что, если бы Бьянка не лежала сейчас здесь, в земле, мы бы с тобой никогда не встретились. И эта мысль сводит меня с ума», — прошептала я. «Думаешь… ты сейчас была бы по-прежнему с Лилит?» — спросила Никки спокойно. Я ответила, что, скорее всего, да. А Никки спросила: «И ты… не хотела бы такого развития событий?». Нет. НЕТ. Все во мне кричало – нет. Потому что Арни был прав. С Никки я чувствовала себя счастливее и спокойнее. И как бы мы с Лилит ни любили друг друга когда-то, с Никки мы понимали друг друга намного лучше. Я не знаю, совместимость это или что, и не знала, будем ли мы так же хорошо понимать друг друга через десять лет, но единственное, чего я больше всего хотела – это чтобы Никки была рядом прямо сейчас. Только она. Я не знала, как объяснить все свои чувства, поэтому просто призналась ей в любви, а Никки поцеловала меня в шею, в щеку и в ухо. «Возможно, мы бы все равно встретились, кто знает, — шепнула она. – Грустно думать, что это произошло только из-за самоубийства твоей лучшей подруги. Но никто не знает, возможно, вы с Лилит все же расстались бы, потому что она узнала бы об измене. А ты вернулась бы в Провиденс. Я не очень-то верю в судьбу, хотя в детстве и верила в привидений, но… Мне хочется думать, что так и было бы. И что мы нашли бы друг друга все равно». Я поднесла ее такую удивительно теплую в этом холоде ладонь к губам и поцеловала. Пожалуйста, будь счастлива, Джессика. Живи так, как это умеешь только ты. Я до сих пор храню ее предсмертную записку. Вместе с той последней валентинкой они лежат рядом между страницами моего личного дневника за 2029-й год. «Я скучаю по тебе, Бьянка, — произнесла я. Я говорила очень тихо, и влажный ветер уносил мои слова, но я знала, что Бьянка меня бы обязательно услышала. – Я вспоминаю тебя очень часто и часто вижу во сне. Боль от твоей потери не проходит, но я все же сделала то, что ты хотела, то, чего ты желала для меня. Я очень счастлива. Мне жаль, что тебя нет рядом, но я надеюсь, что ты тоже нашла то, что искала, и теперь тебе спокойно и легко. А я… навсегда останусь твоей лучшей подругой Джессикой Лоуренс». 1 декабря, 2032 года В последнее время я заметила, что Аврора немного грустная и как будто слишком задумчивая. Я начала переживать, что у нее проблемы в отношениях с мамой, но причина оказалась в другом. На днях я получила вот такое сообщение: Aurora Laurence Джесси, в эти выходные у нас будет прощальная вечеринка для Вольфганга. Он уезжает из Провиденса назад в Европу. Люди начинают подозревать всякое, и… в общем, он больше не может жить здесь. Приходи попрощаться с ним, Вольф хотел бы тебя увидеть. И, милая, я обожаю Никки, но она не в курсе, поэтому… Короче, ты понимаешь. Я сказала, что обязательно приду. Разве могла я пропустить прощание с Дракулой?! Конечно, мы никогда не питали друг к другу нежных чувств, а для Вольфганга я навсегда останусь совратительницей его дочери, сигающей с балкона в одних трусах. Но, как бы там ни было, Вольф — друг Авроры. По-настоящему близкий друг. И я понимала, как тяжело ей будет прощаться с ним. Когда я пришла на эту вечеринку для четверых, Вольф сидел на кухне в рождественском свитере с елками и совсем не был похож на Дракулу. Он был все так же молод и красив, и я не могла понять, восхищает ли это меня или пугает. Наверное, и то, и другое. «Аврора мне связала. На память», — кивнул он на свитер, словно оправдываясь и смущаясь. «Тебе идет! Я серьезно!», — сказала я, и мне показалось, что Вольф чуть покраснел. Он изменился. Так сильно изменился с того момента, как приехал в Провиденс впервые и поселился в мрачном особняке фрау Рихтер. Я помнила его в черном костюме с белым накрахмаленным воротничком и зачесанными назад волосами, прямого, как жердь, и надменного, как монарх, по чистой случайности оказавшийся в одном сарае с безродными крестьянами. Но прошло семнадцать лет, и вот он сидит у нас на кухне и пьет какао, одетый в рождественский свитер, связанный транс-женщиной, которую он когда-то осуждал за то, что она пошла «против природы». Однако именно в ней отец Лилит в итоге нашел родственную душу. Они оба были не такими, как все. Без своей прежней надменности, с чашкой в руках и с взъерошенными волосами Вольфганг казался еще более молодым, чем в момент нашей первой встречи. Я подумала вдруг, что буду по нему скучать. Что-то все-таки было такое странно притягательное в этом угрюмом типе! Вечер прошел спокойно. Мы выпили вина, поели запеканку, салат и шоколадный пирог с пеканом. Вольфганг рассказывал, чем будет заниматься в Европе. Он планировал снова пожить в Германии и говорил что-то на свои айтишные темы, которые наверняка поняла бы Никки, но не я. Немного неловко, но все же речь зашла о Лилит и ее вышедшей книге. «Я купил ее и прочел, конечно же. Написал Лилит и поздравил, но, кажется, лишь смутил ее. Сдается мне, Лилит не по себе от того, что я читаю ее творчество». «Эм… эта книга о любви между девушками?» — уточнила я. «Да. И о том, как одна из этих девушек изменила другой», — Вольф мрачно стрельнул в меня глазами, а я сделала вид, что выковыриваю пекан из пирога. «Тебе понравилось, как она пишет?» — спросила Аврора. «Хм, да… ну да. Немного откровенно, как по мне, но для нынешнего времени вполне приемлемо, я думаю. Я рад, что ее талант заметили. Жаль, что я не ценил ее раньше. Должно быть, теперь, когда ее книга издана официально, моя похвала уже не имеет для Лилит никакого значения. Я должен был хвалить ее раньше. Должен был интересоваться ее творчеством». «Должен был, — согласилась Аврора. – Но теперь нет смысла себя пилить. Не оставляй свои попытки, ладно? Возможно, однажды ты достучишься до нее. Главное, чтобы Лилит чувствовала, что тебе на нее не плевать. Постарайся не быть таким зажатым снобом». «Я постараюсь», — сказал Вольф и улыбнулся. Они с Авророй смотрели друг на друга через стол и словно обменивались какими-то телепатическими сигналами, которые мы с мамой не улавливали. На прощание Вольфганг меня даже обнял! Я чуть не сдохла от ужаса, думала, вдруг он решил меня придушить напоследок и отомстить за дочь. Но он сказал: «Присматривай за Авророй, ладно? Она не молодеет. Если что-то понадобится, звони мне, и я приеду. Обещаешь?». Я сказала, что обещаю, и тоже его обняла. 23 декабря, 2032 года Никки сделала мне неожиданное предложение перед Рождеством. «Джесси, милая, как ты смотришь на то, чтобы завести какое-нибудь домашнее животное? У меня никогда не было ни кошек, ни собачек, потому что мать была категорически против, но я мечтала об этом с детства. И ты вроде бы тоже любишь животных… Как насчет того, чтобы… усыновить какого-нибудь малыша из приюта?». Мне этого хотелось. Мне давно этого хотелось, и в последнее время, после того, как я посмотрела на фотографии Моти у Лилит на страничке, это желание усилилось. Но я привыкла быть откровенной в отношениях с Никки, поэтому призналась начистоту: «Я боюсь. Я очень хочу завести котенка или щенка, но очень боюсь. Я знаю, что это тупо. Но… у нас с Лилит тоже был котенок. А потом мы расстались. И Моти живет вместе с ней. Я скучаю по нему, но не могу его увидеть». «Ох, Джесси, — Никки с нежностью обняла меня и погладила по волосам, потому что я готова была вот-вот зареветь. – У нас все будет иначе. Но даже если тебе сложно в это поверить, я понимаю, никто никому не может пообещать вечную любовь, давай сразу договоримся. Если когда-нибудь мы расстанемся, то наш питомец останется с тобой, ладно?». «Спасибо тебе, — я шмыгнула носом, силясь все же не плакать. – Но я обещаю, что ты сможешь видеться с ним в любое время… Черт, я даже думать не хочу о том, что будет, если мы расстанемся!». «Вот и не думай», — Никки чмокнула меня в щеку, и уже на следующий день мы поехали в приют! По дороге мы размышляли, кого хотели бы взять, и пришли к выводу, что обе хотим собаку. Возможно, Рита бы с нами не согласилась, потому что Локи за всю жизнь достал ее до чертиков, но у нас никогда собаки не было, и мы хотели попробовать. Однако в приюте все пошло не по плану. Мы даже не успели дойти до вольера с собачками и шли мимо клеток с кошками, когда мне под ноги выбежал маленький черный комочек, издав приветственный писк. Он был такой крошечный! С задранным кверху хвостом-морковочкой. «Ой!», — сказали мы с Никки хором. «Это наш новенький, — объяснила девушка-волонтер, подхватывая малыша на руки. – Сейчас его осмотрит ветеринар, и мы поместим его в клетку». «А что с ним случилось? – спросила Никки, явно заинтересованная и не спешащая идти дальше. – Как он оказался у вас?». «Его мамочку сбила машина. А малыш так и сидел на дороге, возле нее. Наверное, ждал, что она встанет. Грустная история», — ответила девушка. Мы с Никки переглянулись. Я заметила, что в ее глазах блеснули слезы. Ничего не говоря друг другу, мы уже поняли, что возьмем котенка себе. «Он похож на виртуального Морти», — прошептала я. «И на Сэйлема из Сабрины», — прошептала Никки. Котенок посмотрел на нас своими еще голубыми глазками и снова пискнул. «Кажется, он выбрал вас», — улыбнулась сотрудница приюта. Обратно мы ехали уже с новым «ребенком», и, хотя у нас была с собой переноска, я держала малыша на коленках, а Никки вела машину. Мы решили, что будем называть его Сэйлем, потому что на имя Морти реагировал наш виртуальный Морти, и мне не хотелось включать его каждый раз, когда я буду звать своего настоящего кота! Уже когда мы подъезжали к дому, Сэйлем присосался к моему пальцу и заснул. «Ты теперь его новая мамочка», — шепнула Никки. «Ты тоже! – сказала я. – И я хочу, чтобы мы были рядом с Сэйлемом всю его кошачью жизнь. Он заслуживает любящую семью. Я не хочу, чтобы его родители разводились!». «Для начала его родителям надо пожениться», — Никки произнесла это с улыбкой и как бы в шутку, но что-то такое было в ее голосе, отчего я поняла – она это серьезно. «А ты бы хотела? Пожениться?» — я даже немного охрипла от того, какие повороты нес с собой этот день. «Да. Хотела бы», — ответила Никки твердо.