Облака на Луне

12 мая, 2036 года Решила в честь своего тридцатишестилетия все-таки открыть дневник, в который я не заглядывала больше года. Жаль, что я его забросила, конечно, люблю дневники. Но совмещать материнство, семейную жизнь и музыку с ведением дневника оказалось выше моих сил. Айрис исполнилось уже полтора годика. Она очень болтливая, упрямая и самостоятельная. Ее первым словом было «котя» (должно быть, потому, что Сэйлем почти не отходил от ее кроватки и манежа). Ее вторым словом была «мама», а третьим «Ника», а вот мое имя дочь выговорить никак не может. Она как будто даже не понимает, что это имя у меня есть, думает, наверное, что меня так и зовут «Мама». Шоколад она называет «кошолад» (очевидна любовь к кошкам с раннего детства!), сапоги – это «пасяги», бабуля – «балюля», а какао – «кака». Никки даже создала удобное приложение для смартфона, куда мы записываем самые смешные слова Айрис, а их с каждым днем становится все больше и уже начинаются фразы! Половину мы пока не понимаем, и я частенько прошу Никки создать еще и переводчик с детского. Также недавно мы наняли няню, потому что я поняла, что не справляюсь, и меня накрывает. На няне настояла Никки. Она сказала: «Джесси, я не могу видеть, как ты выматываешься, пытаясь успеть все и сразу. Особенно теперь, когда ты стала работать с нами, ты похожа на зомби из тех дурацких фильмов, что вы с Ритой смотрите каждую пятницу. Я просто не хочу, чтобы ты снова выгорела. Тебе нужно больше времени для себя. И тогда у тебя будет больше сил для Айрис. И даже для меня». И она оказалась права, потому что после того, как в нашей жизни появился Симон, я начала вспоминать, что эта жизнь все-таки существует где-то за пределами детской комнаты. Поначалу я побаивалась нанимать на работу парня, признаюсь, у меня были на этот счет предубеждения (прям как у чертовой Хизер), и было как-то странно, что молодой парень захотел работать нянькой. Когда у тебя появляются дети, тебе везде начинают мерещиться маньяки и извращенцы, и с этим ничего не поделаешь. Но на первом же собеседовании Симон сказал, что он трансгендерный парень, и ему было бы очень комфортно работать в нашей семье, так как он лично знает Аврору и состоит в ЛГБТК-клубе Провиденса. А также он добавил: «И я за использование видеокамер. Вы с женой всегда сможете увидеть, чем мы с Айрис занимаемся в любой момент. Если бы у меня самого были дети, уверен, мне бы было так намного спокойнее». Так мы его и наняли. Симон был красивым еврейским парнем двадцати лет. Он недавно переехал в Провиденс, сбежав от своей религиозной семьи и консервативного Юга. Конечно, мы не смогли ему отказать! Мы сразу почувствовали в нем родственную душу, а главное – он понравился Айрис. Мы подумали, что общение с Симоном пойдет ей на пользу в качестве репрезентации мужского образа. Они быстро нашли общий язык, а я, наконец, смогла нормально вернуться к работе, не отвлекаясь каждые пять минут на Айрис, в ужасе от мысли, что она прямо сейчас засунет что-нибудь в рот и задохнется или сломает шею, попытавшись залезть на диван. Все-таки когда Айрис была младенцем, с ней было намного легче, хотя мне тогда казалось, что это сложно! Но в целом мы с Никки привыкли быть родителями, и сейчас уже не можем представить жизнь без нашей дочери. Хотя иногда я смотрю на нее и впадаю в легкий ступор и неверие: «Неужели это правда мы сделали?! Неужели это я родила?! Родила человека?!». И да, про свою работу тоже напишу, потому что она у меня теперь официально есть, и это даже не магазин Авроры, не только он, хотя им я занимаюсь тоже. Но основная моя деятельность – это написание треков для игр в компании, где работает Никки. Поначалу я писала только для ее игр, потом попробовала и другие проекты, выбрав те, которые меня вдохновляли. Я пробую себя в новых жанрах, и мне это нравится! Я даже чувствую большую свободу творчества, чем когда работала диджеем. И мне дико нравится работать с Никки в команде, придумывать что-то вместе, а затем смотреть, как оно обретает формы, превращается в полномасштабный проект, а сочиненные нами образы оживают на фоне моей музыки. Мы стали проводить вместе больше времени, и это даже сблизило нас как-то. Так что, хотя бы кризиса в отношениях после рождения у ребенка у нас не наблюдается! Фух, давно не писала в дневник. Уже устала. Вижу на экранчике камеры наблюдения, как Айрис стукнула бедного Симона кубиком по голове. 15 мая, 2036 года А еще за прошедший год у нас случилось пополнение в семействе! Это даже не дети (и слава богу, потому что одна Айрис – как десять детей!). Но мы наконец-то завели щенка! У нас есть собака! На вид это какая-то странная помесь дога и лабрадора коричневого цвета, зовущаяся лабрадан. Мы взяли его в приюте двухмесячным крохой со сломанным хвостиком и назвали Скуби, потому что Никки в детстве обожала этот мультик. Хвост спасти не удалось, поэтому пришлось его ампутировать, и Скуби теперь виляет нам всей своей попой. Айрис от него без ума, а Скуби без ума от Айрис, и мы убеждены, что это великолепное сочетание. Нам очень хотелось собаку, которая любит детей, потому что, вообще-то, заводить собаку с полугодовалой дочерью на руках не очень психологически комфортно, иначе говоря – просто стремно. Но Скуби очень добрый пес, да и как сказала Рита, которая ездила в приют вместе со всеми нами: «Берите для Айрис щенка, а не взрослого пса. Два ребенка куда быстрее найдут общий язык». Вообще, изначально мы поехали в приют в надежде, что Рита тоже возьмет себе собаку. Ее Локи умер в прошлом году, когда Айрис было еще пять месяцев. Это было тяжелое время, и даже я сложно пережила потерю этого пухлого и смешного корги, не говоря уж про саму Риту. Я отчетливо помню тот вечер четверга, когда Рита позвонила мне и сказала каким-то чужим, хриплым голосом: «Прости, Джесси. Завтра не смогу приехать к вам на киношку. Локи совсем плох… Завтра я… завтра мне… придется отпустить его». По телефону я постаралась сохранить спокойствие и как-то поддержать Риту, но сама расплакалась, положив трубку. Мне было так жаль его. Так невыносимо жаль малыша Локи. «Джесси, поезжай к ней, — сказала Никки, поглаживая мои трясущиеся руки. – Побудь с Ритой, побудь с ними обоими сегодня ночью. Рите будет очень тяжело. Локи ей как ребенок». «А ты? – спросила я. – Как ты тут одна с Айрис останешься?». «Я справлюсь», — пообещала Никки. «Но ты никогда…» — попыталась возразить я. «Не оставалась с ней одна на ночь, знаю, — Никки была спокойной и собранной. – Но должно же это когда-нибудь случиться, правда? Все будет хорошо. Я тоже ее мамочка, ничуть не хуже тебя, между прочим, хоть у меня и нет молока в сисях». Я всхлипнула, усмехнулась, поцеловала Никки, поцеловала Айрис и уехала. Это был тяжелый вечер. Локи почти все время проспал под действием сильного обезболивающего, но все равно он поздоровался со мной при встрече, из последних сил коротко вильнув хвостом. Рита могла только рыдать, висеть на мне, а к полуночи напилась до отключки. Я держалась как могла, но никогда в жизни мне еще так не хотелось напиться, чтобы хоть немного заглушить боль. Я все же устояла, потому что теперь у меня была дочь, которую нужно кормить молоком, но выносить страдания Риты и Локи на трезвую голову было невыносимо. Я не спала почти всю ночь, карауля их обоих. Рита спала крепко после целой бутылки виски – она буквально потеряла сознание, а Локи иногда поскуливал во сне. Видимо, обезболивающее все-таки не помогало до конца. Я гладила его по голове с седыми шерстинками и плакала. Утром, пока Рита еще спала, Локи встал и даже дополз до двери, чтобы попроситься на улицу. Но дотерпеть не смог и сходил на пол. Я сразу убрала кровавые лужицы, чтобы Рита их не увидела. Вскоре Рита и сама встала, и мы вместе вынесли Локи на улицу на ручках. Это была его последняя прогулка, последнее утро, и он как будто это чувствовал. Мы сидели на крыльце. Локи подставлял морду теплому весеннему солнцу и сонно щурился. Рита снова плакала, а я гладила ее по спине и держала за руку. Она все шептала: «Я не смогу, не смогу, не смогу. Он ведь все понимает. Он поймет, что я убила его. Мой хороший мальчик. Мой малыш». «Рита, он просто заснет. Ему больше не будет больно. Он заснет у тебя на руках, в тепле и покое», — я рассказала Рите, как усыпили моего кота Феликса, и что это было очень грустно, но не так страшно, как я думала, и мой любимый кот больше не страдал. Рита как будто немного успокоилась от моей истории, и мы позвонили ветеринару. Рита хотела, чтобы Локи умер дома, на своем любимом месте. Так все и случилось. Рита отпустила своего хорошего мальчика. Локи заснул у нее на руках, греясь в лучах солнца. Рита больше не плакала. Мы похоронили его в саду под деревом, положив на могильный холмик свежие цветы. Немного поговорили, прощаясь с Локи и вспоминая все забавные моменты его жизни. Рита рассказала, как, будучи трехмесячным щенком, Локи испортил ей свидание, нагадив прямо в постель, и как он всегда облаивал вредную трансфобную соседку, которую Рита ненавидела. Мы смеялись и плакали, плакали и смеялись, а потом я оставила Риту в саду одну, чтобы она могла попрощаться с Локи, а сама немного прибралась в доме, убирая собачьи вещи. Я знала — когда Рита снова останется сегодня одна, ее сердце начнет разрываться от боли при виде мисочек, игрушек и лежанки Локи. Я даже постаралась отчистить диван от его шерсти, но это оказалось совсем уж фантастической задачей. «Спасибо, что была со мной. Ты хороший друг, Джесси. Никки невероятно повезло, — сказала мне Рита, вернувшись из сада. Она была уже полностью успокоившейся, собранной и как будто немного торжественной. – Не переживай обо мне слишком сильно, хорошо? Тебе вредны сейчас стрессы, моя дорогая. Езжай уже домой к своей Оливочке, она наверняка безумно соскучилась по своей маме. И обещаю, я больше не буду пить. Я справлюсь». И она справилась. А моя Оливочка по мне и правда соскучилась! Когда я приехала в тот вечер домой, Никки рассказала: «Айрис в порядке, нам с ней было очень даже весело. Но по тебе она все равно скучала. Даже нашла мою сиську и попыталась ее пососать, но поняла, что это не сработает, а после впала в депрессию. Бутылочка Айрис не удовлетворяет, ей явно нужна та мама, у которой нормальные сиси, а не вот это вот все». Айрис мгновенно оживилась при виде меня и начала радостно гукать и тянуть ручки, улыбаясь. Я обняла дочь и снова расплакалась, выпуская всю сдерживаемую боль последних суток. Это было такое странное, неописуемо приятное чувство – видеть, что твой ребенок, твоя малышка скучала по тебе, что она рада тебя видеть. Осознавать, что это крошечное существо любит тебя. А меня саму вместе с радостью и любовью накрыло также облаком из дичайшего чувства вины, которое, наверное, могут испытывать только родители. Как я могла бросить свою Оливочку на целые сутки?! Ей было плохо без меня! Что я за мать вообще?! В последний год это чувство посещало меня часто, по разным поводам. Моей дочери еще только полтора года, но я уже чувствую, что быть хорошим родителем порой невообразимо сложно. Потому что мне приходится не только ребенка воспитывать, но и себя. В основном – себя. Рита же так и не смогла пока завести другую собаку. Говорит, что просто не сможет пережить еще одной такой потери. «Я слишком стара для этого, Джесси. Если с моей собакой снова что-то случится, я сдохну от кондрашки еще раньше, чем она». Однако к Скуби Рита привязалась и с удовольствием играет с ним у нас во дворе, даже дрессирует его и раздает нам всякие советы о том, как быть хорошими родителями для собаки. Сэйлем поначалу недолюбливал нового члена семьи и даже к Айрис он отнесся намного лучше, но потом смирился, а теперь – эти двое уже начали играть вместе и кусать друг друга за жопки! Иногда в нашем доме стоит такой грохот, что кажется, здесь живет десять котов, десять собак и десять детей! Даже не знаю, решимся ли мы когда-нибудь на второго ребенка, как изначально планировали… 1 июля, 2036 года Так странно. Сегодня ночью мне впервые за долгое время приснилась Лилит. Это был такой длинный, реалистичный сон… Уже прошло полдня, а я никак не могу прийти в себя, никак не могу отогнать эти образы. Мне снилось, что мы с Лилит женимся. Это было там же, где мы поженились с Никки, и я так же шла к алтарю, только возле него меня ждала Лилит. В длинном белом платье с закрытыми рукавами и фатой, а также плотной вуалью, прячущей лицо. Я видела лишь ее розовые волосы, просвечивающие сквозь эту вуаль. Я знала, что это она. Я не понимала, почему мы женимся. Я помнила, что у меня есть Никки, и я любила ее. Но мне казалось… как будто все предопределено. Как будто Лилит ждет меня, а я должна прийти к ней, и с этим ничего не поделаешь. Я не могу повернуть назад, не могу вернуться в свою прежнюю жизнь. Я дошла до конца, поднялась по ступенькам и встала напротив Лилит. Священник начал произносить речь о нашей любви и вечной связи. Я оглянулась на зал для гостей позади нас. Все скамьи были пусты. А лепестки красных роз, лежащие в проходе, слегка подрагивали от ветра. Священник подал нам кольца. Те самые, которыми мы обменялись в шестнадцать лет. Лилит протянула свою тонкую бледную руку, и я надела кольцо на ее безымянный палец, а она – на мой. Все было предопределено, думала я. От этого не уйти, думала я. Я медленно подняла ее свадебную вуаль. Ее лицо было таким же юным, как в тот день, когда мы произносили наши первые свадебные клятвы в заброшенной часовне. Ее взгляд был таким тяжелым, что мне казалось – она касается меня. Все предопределено. Я словно осознавала, что мне никогда не уйти от Лилит, потому что мы обручились в тот день, и только те слова, только те клятвы имеют подлинную силу над моей душой. «Теперь вы можете поцеловать свою супругу», — объявил священник. Я поцеловала. Не знаю, почему. Я даже не ощущала в себе этого желания, скорее, наоборот. Мне было страшно, но я не могла сопротивляться этому зову. Я была словно под гипнозом. Как когда… Лилит хотела укусить меня. Мое тело было слабым. Послушным. А внутри было пусто. Я коснулась ее губ своими и ощутила холод. Рот Лилит был твердым и плотно сжатым, как у покойницы. Как во всех тех кошмарах, которые снились мне после нашего первого расставания и ее отъезда в Германию. Я ощущала запах ладана, такой отчетливый и густой, что он щекотал нос, заполнял собой горло. А потом я открыла глаза и обнаружила себя в нашей с Никки спальне. За окном занимался рассвет. Я лежала на влажных от пота простынях, и мне казалось, я все еще ощущаю запах ладана, парализующий легкие. Я больше не могла уснуть, и мне как будто было немного неловко лежать в одной постели с Никки. Словно я предала ее. Поэтому я пошла в детскую и подремала немного в кресле возле кроватки Айрис. Меня разбудил ее сонный голосок: «Мамаська! Ты не насьла свою клаватку?». Она так называет меня в последнее время. Мамаська. Я поцеловала ее теплую, вкусно пахнущую после сна щечку, и сказала: «Мамочка просто хотела побыть рядом с тобой». Я смотрела на дочь и думала о том, как сильно она похожа на Никки. Шелковые волосы цвета шоколада, ярко-голубые глаза, длинные ресницы. Той же формы губы. Мне казалось, что я никогда в жизни не видела существа красивее. Хотя… так ведь все про своих детей думают, да? Я взяла Айрис на ручки, и мы немного «потанцевали», кружась по комнате. Дочка окончательно проснулась и громко смеялась. «А вы тут веселитесь, я смотрю?», — с сонной улыбкой и чашкой кофе в комнату заглянула Никки. Мое сердце сжалось от нежности, и мне так хотелось сказать ей… сказать что? Я и сама не знаю. То был просто глупый сон, а Никки – была моей реальностью. Мне просто хотелось, чтобы она знала, как сильно я люблю ее. И что никогда ее не предам. Я не знаю, отпустит ли меня когда-нибудь мое прошлое окончательно или так и останется стоять за спиной холодным призраком. Но я сделаю все, чтобы моей реальности этот призрак не мог коснуться. 19 сентября, 2036 года На прошлой неделе случайно узнала, что отец Бьянки умер. Всего на шесть лет пережил ее, но даже этого жалкого срока для такого ублюдка слишком много. Я думала, что он вернулся в Италию, но оказалось — они с матерью Бьянки всего лишь переехали в соседний город. Мне об этом рассказала Аврора, а Авроре — Патриция, которая всегда была в курсе всех местных (и не только) сплетен. Он умер от рака простаты. Неужели существует кара небесная?! «Мне нужно поехать на его могилу», — заявила я рано утром, яростно взбивая венчиком тесто для панкейков. «Но зачем?! – поразилась Никки. – Джесси! Его могила в Бриджпорте! Это двести километров от нас! Нам туда два часа пилить!». «Никки. Я должна. Я просто. Должна. Убедиться. Что он сдох, понимаешь?». Никки только вздохнула и спросила: «Сегодня поедем?». Я сказала, что сегодня. Так как это была суббота, выходной у Симона, нам пришлось взять Айрис с собой. Но она любила ездить на машине и никогда не капризничала в дороге, поэтому за дочь я особо не волновалась. Тем более, ехать нам предстояло вдоль океана, наслаждаясь прекрасным солнечным днем ранней осени. Даже Никки после панкейков и кофе взбодрилась и сказала, что поездка в соседний городок – не такая уж плохая идея. Я не говорила об этом жене, но у меня имелся конкретный план, что я буду делать, когда увижу могилу отца Бьянки. Нет, я не собиралась громить ее бейсбольной битой. Но за то, что я планировала сделать, меня тоже могли упрятать за решетку, и я была к этому готова. «Как мы найдем ее? Эту хренову могилу?! Кладбище огромное!», — стонала Никки, вглядываясь в карту. Мы вышли из машины и стояли перед кладбищенскими воротами. Я держала Айрис на руках, горько сожалея о том, что не запихнула в багажник коляску. «Хленову махилу!» — радостно повторила Айрис, и Никки зажала себе рот ладонью. «Обратимся к смотрителю кладбища, разумеется, — сказала я. – Попросим кого-нибудь показать нам дорогу. Имя ублюдка я, к несчастью, хорошо знаю». «Улютка!» — воскликнула Айрис, и настала моя очередь зажимать себе рот. Нам повезло – смотритель сразу понял, чья могила нам нужна. Она была совсем свежей, и: «Я лично ее копал на той неделе, а дождина лил, дождина-то! Мы с парнями все чуть в дерьме не утонули! Грязищи было по горло!». Я надеялась, что слово «дерьмо» окажется слишком сложным для повторения Айрис, но нам повезло – дочь увлеклась разглядыванием могильных камней (впрочем, повезло ли?!). Мы были на месте уже через пятнадцать минут, хотя пришлось немного подняться в гору, и Никки взяла Айрис на ручки. Могила отца Бьянки находилась в отдалении, можно сказать – на отшибе. На могильной плите я прочитала лишь: «Карлос Моретти. 1968-2036». Никаких скорбных эпитафий о вечной любви и жизни на Небесах, лишь имя и даты. «Ты даже этого не заслуживаешь, тупая мразь», — подумала я, ощущая, как в груди поднимается ярость. Никки, словно почувствовав это, взяла меня за руку и слегка погладила запястье. «Странные были у него похороны, конечно! – поделился скучающий смотритель. – Человека три-четыре всего пришло. Жена да еще несколько мужиков. Ни родственников, ни детей. Священник был еще, но он почему-то отказался читать проповедь и ушел. Так и похоронили. Я слышал потом, что Моретти этот в тюрьме сидел. Детей совращал вроде как. Видать, священник и отказал ему в последних почестях поэтому». Я ухмыльнулась. Ярость смешалась со злорадством, и в груди стало теплее. «Вы его знали?» — спросил смотритель, глянув на нас скорее с любопытством, чем с подозрением. «К сожалению, знали, — ответила я. – Я подруга его дочери. Которую он совратил». «Тьфу ты ж, мерзость какая, — смотритель поморщился. – Ну, ясно тогда, почему вы без цветочков пришли. К любимым всегда цветы приносят. А я тут еще давеча у него сорняки вокруг участка подергал, знал бы раньше, и не трогал бы, фу, мерзость. Ладно. Оставлю вас. Надеюсь, могилу ломать не станете? Я потом приду проверю! А то спросят все равно с меня, с зарплаты вычтут!». Я пообещала, что мы не станем ничего портить, и смотритель с очередным «фу, мерзость» удалился. «Джесси, ты как?» — с тревогой спросила Никки. Очевидно, мое лицо в тот момент не выражало ничего хорошего. Айрис плюхнулась попой в зеленую траву, начала размахивать ручками и хихикать. Я огляделась – больше никого. Отличное уединенное место для осуществления моего «плана». Я принялась расстегивать ремень на брюках. Никки открыла рот и хрипло спросила: «Ты чего… делаешь?». «Возьми Айрис на руки. Не хочу смущать ее этим зрелищем», — попросила я. «О-о-о! – выдохнула Никки. – Так вот почему ты выпила столько газировки! Мы останавливались на каждой заправке! Я думала, ты лопнешь!». «Я просто копила, — спокойно ответила я. – Но, честно говоря, мне уже сильно приспичило». «А я уж подумала, что у тебя там черная дыра, — рассмеялась Никки, подхватывая Айрис на руки. – Джесси, господи! Ты совершенно двинутая, ты в курсе?! Мы ехали сюда, чтобы обоссать его могилу?!». «Именно так», — подтвердила я. «Я люблю тебя», — сказала Никки, улыбаясь. Наша дочь, кажется, была немного озадачена происходящим. «Мамаська писиет?», — спросила она. «Да, мамочке очень надо пописать, — сказала Никки. – Мы все писаем. И ты, и я, и мамочка». Это прозвучало так глубокомысленно в кладбищенской тишине, что я начала ржать. И писать. Когда дело было сделано, я почувствовала, что теперь все. Теперь точно все. Бьянка бы оценила. Бьянка была бы благодарна своей лучшей подруге Джессике за ее очередную дебильную выходку. Полную любви. «Как у Скуби!» — оценила Айрис мою здоровенную лужу на земле. «Жаль, что я не могу добавить от себя на могильный камень, — вздохнула Никки. – Как назло, совсем не хочу в туалет!». Мы вместе спустились с горы, покинули кладбище и немного погуляли по Бриджпорту, купив яблоки в карамели и кофе для себя, а молочный коктейль – для Айрис. Солнце светило ярко, и небо было таким чистым. Меня переполняло ощущение свободы и покоя. И ничего, что Айрис потом еще целую неделю всем рассказывала, что «Мамаська пописела на махилку улитки». Все равно никто ничего не понял! 6 октября, 2036 года Симона избили, когда в пятницу вечером он возвращался от нас в общежитие. Я узнала об этом только в понедельник утром, когда он позвонил мне. Поначалу я не могла разобрать ни слова, потому что говорил Симон так, как будто ему выбили все зубы. Однако при этом он даже умудрился извиниться за то, что не сможет прийти на работу: «Пстите, Жессика, я сищас в бнице лежу. Не смогу пошидеть сиводя с Алис». Мы с Никки сразу же поехали к нему в больницу, а Симон предупредил: «Ток Алис не бевите, она мня ишпугаися». Мы решили, что Айрис и правда лучше не видеть своего любимого няня изуродованным и на больничной койке, поэтому закинули дочь Рите. Покачивая сонную Айрис на руках, та залезла в кухонный шкафчик и вытащила две шоколадки: «Вот, передайте от меня Симону. Больше ничего нет, но хоть так. Маленькое утешение в жестокости нашего мира». Мы с Никки тоже купили по дороге немного сладостей и холодных напитков, которые можно пить через трубочку, потому что, судя по голосу Симона, пить через трубочку ему придется еще долго. Однако то, что мы увидели в больнице, было еще хуже, чем мы могли вообразить. На Симона напала пьяная компания из пяти человек. Они были вооружены битами, и на Симоне буквально не осталось живого места. Но самое ужасное – ему проломили череп, и врачи были вынуждены провести срочную операцию, поставив Симону в голову металлическую пластину на то место, где черепа больше не было. После чего он пролежал сутки в коме, а, придя в себя, сразу позвонил нам и извинился, что не сможет явиться на работу. Врачи сказали, что он чудом выжил. Мимо проходили парень с девушкой – они собирались на студенческую вечеринку. Увидели человека в луже крови и сразу позвонили в «911». «Ты их знаешь? Знаешь, кто напал на тебя? — спросила Никки. – Они тебя ограбили?». Симон выглядел довольно бодро для человека, вернувшегося с того света, и рассказывал почти с воодушевлением. В двадцать лет всегда так сложно осознать, что смерть стояла прямо за твоим плечом. «Охабили, да. Забхали деньги, котохые ви мне запатили за пятницу. Но они ни поэтому напали. Они жна-ли. Што я тланс. Гавалили, што я недамужик. И я… раздеть меня пытались. Я помню. Потом – ни помню. Думаю, они ишпугались. Праламили мне голову, было много крови, они сбжали. Думали, што я умер». Мы с Никки в ужасе переглянулись. Было совершенно ясно, чего Симону удалось избежать, но менее страшно от этого не становилось. Симону пришлось покинуть юг страны в поисках свободы, и он приехал в Провиденс – одно из самых толерантных мест в Штатах. Ему казалось, что здесь будет безопасно. Но нигде не безопасно. И никогда не будет. Я чувствовала себя такой виноватой. Ведь Симон возвращался в пятницу вечером от нас. Сидел бы он у себя в общаге – ничего бы не случилось. Никки чувствовала то же самое, потому что в больнице, когда мы уже уходили, попросила записать все расходы на лечение Симона на свой счет. Одинокому студенту, порвавшему с семьей и подрабатывающему няней после колледжа, просто неоткуда было взять такие суммы денег. После этого я не спала всю ночь. Вспоминала, как на Аврору напали подкупленные Люком Шеппардом ублюдки. И как долго она потом вздрагивала от каждого шороха сзади. Как говорила, что с ней все в порядке, а сама сидела, глядя в одну точку, и ни на что реагировала. Неужели с тех пор в мире ничего не изменилось к лучшему? Очевидно, что нет, если в последние годы нападения на транс-персон только участились. Я лежала, глядя на спящую Никки в переменчивом свете Морти-ночника. Ее спокойное лицо с длинными ресницами и острыми скулами то освещалось серебристо-звездным сиянием, то погружалось в розовое неоновое облако. Осторожно, так, чтобы Никки не проснулась, я гладила ее волосы и плакала. Мысль о том, что кто-то может причинить ей боль, сотворить с ней то же, что сотворили с Симоном, и даже хуже, словно выскребала мое сердце изнутри наждачной бумагой. Я закрывала глаза и видела его перебинтованную голову. Его опухшее лицо с багровыми синяками вокруг глаз и с трудом открывающийся рот. Его левую руку в гипсе, на которой Никки нарисовала маркером значок транс-сообщества и написала: «Верь в себя. Ты сильный». Страх и бессилие пожирали меня изнутри. «Как я буду жить без тебя? Как мы с Айрис будем жить, если какие-то мрази обольют тебя бензином и подожгут, как того трансгендерного парня в Техасе? Как вообще можно жить, когда с твоим любимым человеком такое случается?». Под утро я уже не плакала, а просто лежала, обняв Никки и считая ее вдохи и выдохи в попытке не сойти с ума. Она проснулась и обняла меня в ответ, а я не могла дышать от того, как сильно любила ее. Ощущение близости ее тела, казалось, способно было прогнать все мои кошмары, и я жаждала этой близости. Хотела написать, что мы занимались сексом, но это было… что-то иное, по крайней мере, для меня — это было что-то большее. «Джесси, поспи немного, — сказала мне Никки после. – Я пойду проведаю дочу и приготовлю завтрак. Как насчет французских тостов с клубникой и миндальной пастой? Отдохни пока». Я жутко боялась, что, если засну, мне приснятся Симон или Никки, облитые бензином, но мне не снилось ничего. А проснулась я от смеха жены и дочки, которые принесли мне самый вкусный в моей жизни завтрак в постель. 10 октября, 2036 года Аврора отреагировала на случившееся с Симоном не менее остро, чем я. Она тоже ездила к нему в больницу. «Это чудовищно. Я не могу с этим смириться, — сказала Аврора, когда мы вдвоем сидели в офисе, готовясь к субботнему собранию ЛГБТК-сообщества. – Симон едва живой. Ему теперь год восстанавливаться, не меньше. О нижней операции придется забыть, хотя ему повезло, что вообще выжил». Симон хотел в следующем году сделать фаллопластику. Он был на гормонотерапии всего два года, но результаты были довольно неплохими, и мастэктомия в прошлом году прошла без осложнений. «Почему так происходит? – спросила я. – Неужели наше общество ничему не учится? Неужели люди не учатся на своих ошибках? Почему это происходит до сих пор?». «Ох, Несси… — Аврора погладила меня по сгорбленной спине. – Хотела бы я ответить на твой вопрос, но… Чем дольше я живу, тем больше понимаю, что история циклична. Все повторяется. И человеческая жестокость никуда не девается, лишь облачается в новые одежды, принимает новые формы и называет себя другими именами». «Я так не могу. Мне страшно растить Айрис в этом мире. Мне каждый день страшно, что с Никки что-то случится. Если те ублюдки знали Симона, вдруг они знают и Никки, вдруг доберутся до нее? Я не могу сидеть сложа руки, но я просто не знаю, что мне делать. Я беспомощна». «Не говори так. Никогда не говори так, — Аврора сжала мое плечо. – Вообще-то, есть кое-что, что ты можешь сделать. Ты и я. Это нужное и полезное дело, и оно поможет тебе справиться с ощущением собственного бессилия». Я спросила, что же мы можем сделать. И Аврора ответила: «Открыть шелтер». 8 ноября, 2036 года Айрис исполнилось два года. Как же быстро, почти мимолетно пролетело это время… Она меняется каждый день, я буквально это вижу. Это восхищает и пугает одновременно, потому что каждый день у тебя немного другая дочь. Недавно Никки сравнила Айрис с компьютерной программой, которая каждую ночь загружает обновления. И наутро у тебя есть уже новая версия усовершенствованного ребенка! На День рождения Айрис мы устроили дома праздник, пригласив соседей, у которых есть маленькие дети, и нескольких знакомых с детьми из ЛГБТК-сообщества. Пока оно еще существует. В последний месяц мы с Авророй и Ритой были активно заняты воплощением идеи с шелтером в жизнь. Согласно планам и задумкам Авроры, это должно быть полноценное убежище для постоянного проживания, где смогут укрыться преследуемые, ущемляемые или просто оказавшиеся в сложной жизненной ситуации транс- и небинарные персоны. «Геев и лесбиянок тоже пускать будем, конечно, — сказала Аврора. – Я не собираюсь отказывать в помощи никому, главное, чтобы в шелтере царил мир. Радикальных феминисток, если они будут нуждаться в помощи, мы поселим отдельно». «В сыром и вонючем подвале», — злорадно усмехнулась Рита и подмигнула Никки. Мы стояли на кухне, изредка поглядывая в гостиную, обсуждали открытие шелтера и пили вино под смех детей и песни аниматора в костюме Диснеевского персонажа. Рита взяла на себя решение многих материальных вопросов и занималась арендой, чем крайне обескураживала Аврору. Которая поначалу была против того, чтобы привлекать Риту к нашему делу. Аврора ненавидела спонсорство во всех его проявлениях, но Рита в итоге смогла убедить ее принять помощь: «Аврора, прекращай уже ломаться, как печенька. Я не виновата, что родилась в золотой рубашке и с золотой соской во рту! Как видишь, большое количество денег не испортило меня окончательно. Я хочу помочь тебе. И если ты правда решила заняться благим делом, а не выпендриться, то ты проглотишь гордость и примешь мою помощь». Аврора проглотила. Но предупредила: «Будешь командовать, я тебя выгоню! Это мой проект! Я хочу сделать все по-своему!». «Да твой, твой, — Рита развела руками. – Я вижу, что ты любишь быть главной. От меня только денежки, адвокат и бумаги, не волнуйся. Босс все равно ты». Позднее я объяснила Рите, что для Авроры это больная мозоль, поскольку в юности ее приятели, с которыми они создали музыкальную группу, объединились против нее и украли песни Авроры, хотя она была основательницей команды и автором текстов и музыки. Рита клятвенно пообещала мне быть более тактичной с Авророй и «щадить ее тонкую творческую натуру». Как бы там ни было, но мы работали вместе, и Аврора даже бросила магазин, поручив большую часть дел наемным продавцам. Идея шелтера захватила ее настолько, что она решила также закрыть ЛГБТК-клуб и прекратить наши собрания в выходные. «Я все равно продолжу вести просветительскую деятельность, но больше в рамках блога, чем живых собраний, — сказала Аврора. – На всё сразу меня просто не хватит. К тому же, многие участники все равно покинули наш клуб из-за того, что мы принимаем, как они выражаются, «всех подряд». Радикальный феминизм не дремлет. Многие не хотят быть там, где есть трансы и так называемые «неопределившиеся» небинарные. ЛГБТК-сообщество переживает не лучшие времена и, сдается мне, вот-вот расколется на части». «Уже раскололось», — мрачно заметила Рита, потянувшись к бокалу. «Мы должны поторопиться, — Аврора была собранной и строгой. Я видела, что ее взгляд то и дело падал и задерживался на Симоне, который вместе с аниматором играл с детьми. – Я хочу открыть шелтер сразу после Нового года, чтобы уже этой зимой людям было где найти защиту и кров». В какой-то момент я отвлеклась на Айрис, которая прибежала к нам на кухню, обняла меня за ноги и радостно сообщила: «Мамася! Посотли на микусеку! Посотли на микусеку!». Мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что «микусека» – это, как ни странно, детская лошадка-пиньята с конфетами, которую притащил аниматор. Я отошла в гостиную, слыша за спиной придушенное хихиканье Риты: «Мамася. Наша мамася пошла, ну ты глянь», и такое же хихиканье Авроры в ответ. Мне пришлось потратить какое-то время, размышляя, как отвлечь Айрис от конфет, рассыпанных по всему полу, потому что мы с Никки не разрешали ей есть фабричные сладости и сахар. Как-то раз она съела маленькую шоколадную тянучку и на следующее утро проснулась вся красная, точно спелый арбуз. Однако довольно сложно объяснить двухлетнему ребенку, почему ему нельзя делать то, что делают другие дети, не расстроив его. Мне на помощь пришел Симон с безопасными для Айрис батончиками без сахара, на упаковках которых красовались яркие единорожки. Когда я вернулась на кухню, Никки тоже куда-то подевалась, а Рита с Авророй разговаривали вдвоем. Я уже хотела зайти, когда услышала, о чем они говорят, и замерла возле двери. «А ты слышала, что в (неразборчиво) у лесби-пары отобрали ребенка и лишили их родительских прав?», — голос Авроры. «Слышала, — голос Риты. – Джесси говорить не стала, чтобы не пугать. Она в последнее время очень нервная из-за Никки. Боится, что с ней случится то же, что с Симоном». «Да. И не говори, правильно. Не хватало ей еще из-за дочери переживать». «Да и ты не переживай! У нас такого не произойдет! Не думай даже об этом! Род-Айленд, Нью-Йорк – самые цивилизованные штаты». Я не слушала дальше и как зомби вернулась в гостиную. Села в кресло и залпом допила все вино в бокале. Скуби сел рядом и меланхолично положил свой черный нос мне на коленку. Цикличность истории. Я смотрела, как моя дочь, хохоча до истерики, сидела у аниматора на спине. Я думала о том, что кто-то может забрать у меня Айрис, и меня начинало трясти. Моя принцесса. Моя Оливочка. Этого никогда не произойдет. Рита права. Никогда, ведь правда? Я посмотрела на Симона. Он поймал мой взгляд и улыбнулся, помахав в воздухе радужным леденцом из пиньяты. Я даже смогла ответить на его улыбку, но невольно засмотрелась на его лысую после операции голову. Еще месяц назад у Симона были красивые и густые, чуть вьющиеся темные волосы. Никогда не произойдет. Я думала о том, что, если хоть кто-то посмеет дотронуться до Никки или Айрис, я его убью. Найду и убью, чего бы мне это ни стоило. Никто не заберет у меня мою семью. Никто. 18 ноября, 2036 года Не могу больше. Кажется, у меня едет крыша. После сегодняшней небольшой ссоры с Никки записалась на прием к доктору Томасу. Надеюсь, он пропишет мне какое-нибудь успокоительное, от которого я перестану соображать, кто я и что происходит в мире. Сегодня утром я буквально наехала на Никки с требованием срочно записаться на уроки самообороны. Я даже нашла, где находится ближайший клуб обучения борьбе и сколько стоит абонемент для взрослых. «Смотри, ты сможешь ездить туда всего три раза в неделю! И здесь написано, что уже после недели занятий ты сможешь постоять за себя в любой уличной драке, вне зависимости от пола и начального уровня физической подготовки!». Никки терпеливо выслушала мою истерику, а потом сказала: «Джесси. Вероятность того, что я начну через неделю драться как Брюс Ли, как и та, что я вообще начну драться, стремится к нулю. Ты знаешь, как я далека от всего этого. Мой уровень физической подготовки – дойти от компа до кофеварки и обратно. К тому же, если на меня нападет банда из пяти человек, как на Симона, мне никакие уроки не помогут. Если, конечно, на твоих курсах не выдают световые джедайские мечи и не учат на них драться». Я продолжала наседать на Никки, а она продолжала отшучиваться и спокойно пить кофе. В итоге я не выдержала и психанула, сказав то, о чем тут же пожалела: «Тебя просто никогда не избивали, ты не знаешь, каково это!». Никки смерила меня тяжелым взглядом, и я поняла, что она разозлилась. «Думаю, что мой сломанный в двух местах нос с тобой не согласился бы», — сказала она, все еще не повышая голоса. Я прошептала: «Прости… Прости, пожалуйста. Я забыла о том… случае с любовником Миранды. Прости». Я вдруг с ужасом поняла, что веду себя, как моя мама. Всякий раз, когда она начинала истерично пилить Аврору и в итоге доводила ее до отчаяния. Я думала, что никогда не буду такой. Мне хотелось реветь, но я держалась из последних сил, потому что тогда Никки пришлось бы утешать меня, даже если она хотела меня придушить. Она просто не могла выносить, когда я плачу. А это было нечестно. Я думала – неужели мы в итоге разведемся? Когда вот таких стычек накопится так же много, как было у моих родителей, мы разведемся? Я никогда толком не умела контролировать свои эмоции, а терпение и любовь Никки не бесконечны. Она как будто все поняла. Или заметила, что я кусаю губы и дрожу, пытаясь сдержать плач. Никки встала, подошла ко мне и обняла сзади. Меня окутало облаком тепла и безопасности. Никки спросила: «Если я пойду… на эти курсы, тебе правда станет спокойнее?». «Да. Наверное… Я не знаю, станет ли мне вообще когда-нибудь спокойнее», — выдохнула я. «Джесси. Я схожу. Обещаю. Лишними эти навыки точно не будут, ты права. Но я ведь не стану потом накачанной и мужеподобной?!». «Нет, — я всхлипнула и улыбнулась. – Не станешь. Аврора же не стала». «Ну и хорошо тогда. Это самая главная причина, по которой я избегаю спорт. Ну, помимо моей лени, конечно». «Никки, спасибо». Мы поцеловались, и я знала, что она больше не злится, но все равно позвонила своему психотерапевту. Потому что к тревогам за жизнь Никки теперь еще и добавились мысли о нашем неминуемом разводе в будущем! 26 декабря, 2036 года На Рождество нас навестил Дэмиан, вернувшийся в Провиденс на каникулы. До сих пор не могу поверить, что мой маленький Дэмми теперь двадцатилетний студент колледжа! Он учится в Манхэттенской музыкальной школе по программе «Гитара». Иногда я ему даже завидую, потому что мой племянник теперь настолько крут, что дает уроки мне! Он явно пошел в Аврору, и это радует. Также после его поступления в колледж я была готова к тому, что Дэмиан расстанется со Стэфани, которая далека от музыки и учится в другом месте. Но эти двое оставались верны друг другу уже год! Что тоже приятно меня удивило и разрушило образ Дэмиана, катающего на машине девчонок из кампуса, каждый день разных. Похоже, у них со Стеф и правда все серьезно, и не зря они дружили столько лет. «Ну и пофиг, что у меня только одна девчонка была. Пусть завидуют, — рассказывал Дэмиан о приятелях, которые подтрунивали над его личной жизнью. – Зато она была, есть и будет. Это мне повезло, а не им. Я бы сдвинулся, если бы мне приходилось каждую неделю искать, с кем можно заняться сексом! У меня бы не оставалось времени на музыку! Да и Стеф классная. С ней всегда есть, о чем поговорить». Еще больше меня удивило, когда Дэмиан заявил, что хочет детей! «Не сейчас, конечно. Я понимаю, что мы еще слишком молоды, и не хочу повторять ошибки родителей, — откровенничал племянник. Айрис сидела у него на коленках, держа в руках пластмассовый руль, а Дэмиан слегка тряс ногами и «бжикал», как будто они едут на автомобиле. Моя дочь была в восторге от своего двоюродного брата. – Но я хотел бы пожениться со Стеф и завести детей к двадцати пяти. Как раз окончу учебу и найду хорошую работу. А возможно, даже продам свои песни крупному лейблу!». И что никогда не менялось в Дэмиане – так это его большие и амбициозные звездные планы. В этом он тоже был похож на Аврору. «Дэмми! – радостно вопила Айрис. – Сделай «бззззь»! Сделай, сделай!». «А всё, мы уже приехали! – объявил Дэмиан и, прежде чем Айрис успела надуться, добавил: — Теперь мы полетим на вертолете! Вертолете! Скажи “вертолет”!». «Велолет!» — старательно повторила Айрис. Я смотрела, как Дэмиан кружит Айрис по комнате, вспоминая, как когда-то точно так же кружила самого Дэмиана. В этом осознании быстротечности времени, его непрерывности, продолжении было что-то магическое, болезненное, горькое, но такое теплое, что я могла лишь улыбаться в ответ на их звонкий смех.