Облака на Луне

17 января, 2047 года Десятый День рождения Наоми мы отмечаем в больнице! Вот не свезло, так не свезло! Мне ужасно жалко своего ребенка, потому что она все время плачет. И себя мне жалко, потому что я тоже болею, а еще с нами болеет Айрис, и мы лежим в палате все втроем. До Португалии добрался очередной новый вирус, который уже выкосил несколько тысяч человек в Штатах, поэтому оптимизма эти мысли не добавляют. Я больше переживаю за детей, чем за себя, и за Никки, хотя она пока не заболела. Но я все равно боюсь, что она успела заразиться от нас, просто симптомы еще не проявились. Нас сразу положили в больницу, когда тест подтвердился, и вот мы торчим здесь второй день. Подозреваю, что это надолго. Никки звонит нам каждые полчаса, чтобы спросить, какая у нас температура. Ее голос дрожит, а глаза все время заплаканные, поэтому выглядит она еще более больной, чем мы. Я пытаюсь ее утешить, говорю, что девочки чувствуют себя относительно неплохо. Их юные организмы явно справляются с вирусом лучше, чем мой (но об этом я Никки уже не говорю). Также я попросила ее не пугать моих родителей и Риту и ничего им не рассказывать пока. Авроре нельзя нервничать из-за сердца, а если она узнает, что мы все в больнице, ее сердце сразу разорвётся, и даже мой великий брат не сможет ее спасти. К тому же, все не так плохо. Меня еще даже не положили на кислород. Только я почему-то чувствую, что мои легкие словно сгорают изнутри, а температура даже на лекарствах держится в районе тридцати восьми с половиной. Девочкам жаропонижающее помогает, но у них ужасно болит горло, особенно у Наоми. Айрис переписывается с друзьями и даже посылает им какие-то смешные видосы с больничной жизнью — она, очевидно, чувствует себя лучше всех. Двух женщин из соседней палаты недавно перевели в реанимацию. Мне страшновато, и я ужасно скучаю по Никки и ее поддержке, но надеюсь, что мы все-таки справимся. Каждый год появляются какие-нибудь новые вирусы, и ничего. Мы их все как-то пережили. Ох, как же мне хреново, пойду все-таки прилягу. Не могу долго сидеть. 6 февраля, 2047 года Так. Даже не знаю, с чего начать! Я чуть не побывала на том свете! Девочек уже выписали, а я все еще в больнице. Недавно меня выпустили из реанимации и перевели в обычную палату. Несколько суток я валялась без сознания, поэтому ничего не помню, но оказалось, что я словила что-то вроде клинической смерти. Я не видела никакого света в конце туннеля, но видела кое-что поинтереснее. Я видела Бьянку. Как раз перед тем, как очнуться. Или уже после? Мне сложно сказать, что это было, но я ее точно видела. Я помню, что открыла глаза и увидела, что Бьянка сидит со мной рядом на постели! Она улыбалась. Я не сразу вспомнила, что ее давно нет в живых, и удивилась, как это Бьянку пустили в реанимацию. Я вроде бы поздоровалась с ней (а может, и нет, потому что на мне была маска), но я точно попыталась что-то сказать. А Бьянка ничего мне не ответила – только улыбнулась. Я заметила что-то у нее в руках и, приглядевшись, поняла, что это пакетик жевательного мармелада. Я не знаю, носят ли призраки жевательный мармелад с собой, но это был тот самый мармелад, который я приносила ей, когда мы были подростками. И который я приносила на ее могилу. Бьянка его получила? Это вообще реально или у меня случились глюки, потому что я была под лекарствами? Бьянка коснулась моей руки. Я точно это помню. Ее пальцы казались чуть прохладными, и я также помню, как шуршал пакетик с мармеладом. Это ощущалось слишком реально, чтобы быть сном. Но потом я вспомнила, что Бьянка давно умерла, моргнула – и ее уже не было. Ко мне подошли врачи, и выяснилось, что я наконец-то пришла в себя после двух суток беспамятства. Врачи позвонили Никки, и я даже попыталась с ней немного поговорить, но Никки рыдала в трубку, не прекращая, поэтому телефон забрала Аврора! Оказалось, что они с мамой прилетели в Лиссабон, потому что Никки позвонила им сразу, как только меня отправили в реанимацию. «Ох, Несси, милая... — прошептала Аврора. — Как же ты нас всех напугала. Никки тут чуть с ума не сошла, твоя мама сейчас пытается привести ее в чувство». Я не стала говорить, что видела Бьянку, хотя это было единственным, о чем я могла тогда думать! Я лишь попыталась успокоить Аврору, но это довольно сложно сделать, лежа в реанимации! Сейчас моя жизнь вне опасности. Мне придётся полежать в больнице еще какое-то время, но я уже могу болтать с Никки и девочками по телефону сама, и медсестре не приходится держать трубку возле моего лица. Я все еще много кашляю и не могу подолгу смотреть в экран телефона, потому что ощущаю дикую сухость в глазах, а Никки разревелась при виде меня, когда мы созвонились по видео (явно испугавшись моего полудохлого вида), но, тем не менее, я жива и буду жива. И я видела Бьянку. Я совершенно точно уверена, что она приходила ко мне на самом деле, когда я находилась на границе между жизнью и смертью. Да, это звучит как бред, но у меня уже давно нет температуры, а я все еще верю в то, что видела. Верю в невозможные вещи. 14 февраля, 2047 года Кажется, сегодня случилось нечто еще более невероятное, чем появление призрака Бьянки у моей постели! Мне позвонила Лилит. Я до сих пор лежу в больнице, хотя надеялась, что ко Дню Валентина меня точно выпустят, и я смогу наконец-то увидеть Никки и девочек. Но нет, я все еще здесь, потому что с моими легкими какая-то жопа, ну да ладно, сейчас не об этом, главное, что мне позвонила Лилит! Она явно была смущена, взволнована и растеряна: «Джессика, я только недавно узнала. Как ты? Мне сказали, что ты попала в реанимацию». Слышать ее голос было почти так же странно, как видеть пакетик мармелада в руках Бьянки. Словно все призраки прошлого вдруг разом решили явиться и почтить меня своим присутствием. Как будто я и правда умирала. «Со мной уже все в порядке, иду на поправку. А как ты узнала вообще?» — удивилась я. «Отец сказал, — еще более смущенно призналась Лилит. — А ему сказала Аврора. Они ведь регулярно общаются, ты знаешь. Отец подумал, что я... должна знать». «Да, точно, Вольф, — я улыбнулась в трубку. — Ну, как видишь, я не умираю, хотя меня уже все вокруг похоронили. Но я однозначно планирую еще пожить! А ты как там? Как дела в Нью-Йорке?». «Ну, я больше не в Нью-Йорке, — вздохнула Лилит. — Уехала в Европу из-за растущей гомофобии. Сейчас я в Германии». До меня внезапно дошло, что Лилит ведь публичная личность, а ее книга была официально издана в Америке. «О, Лилит, надеюсь, ты в порядке?! Тебя не преследовали в Нью-Йорке?!» — испугалась я. «В реальности – нет, но в последнее время я стала слишком часто получать угрозы в социальных сетях, — ответила Лилит с еще одним вздохом. – Я не могу сказать, что в Кёльне сейчас все идеально, но мне здесь как-то спокойнее. Меня почти никто не знает, да и градус гомофобии здесь невысокий. Поэтому, можно сказать, у меня все хорошо. А как ты… как вы там в Португалии? Как Николь и дочки?». В ее голосе прозвучало тщательно, но тщетно скрываемое напряжение. Разговаривать с бывшей раз в десять лет – само по себе занятие нелегкое, а уж если речь заходит о ее нынешней жене и детях – неловкость буквально выходит за пределы стратосферы. «О, у нас все отлично, — заверила я с нервной усмешкой. – Португалия – прекрасная страна! Айрис уже двенадцать, и она потихоньку начинает сводить нас с ума, а так все просто замечательно. Дети – это такая штука, с которой никогда не соскучишься и от которой никогда не избавишься. Но ты все равно почему-то их любишь». Лилит тихонько рассмеялась, и в телефонной трубке ее смех прозвучал как-то особенно мягко: «Я рада за тебя, Джессика. Двенадцать лет… подумать только. Как пролетело время. И в то же время – каким оно было долгим». «Да, — мы немного помолчали, и я осмелилась спросить: — Для тебя это время тоже было долгим? Или… ты чувствуешь его как-то иначе?». Лилит ответила: «Таким же. Таким же долгим. Я чувствую время так же, как и ты, Джессика. Просто в зеркале почти не меняюсь». Мы обе не стали говорить этого вслух, но я знала, что мы обе посчитали – со времени нашего расставания прошло семнадцать лет. Наш разговор, раздавленный чувством неловкости, иссяк уже через несколько минут, и Лилит, еще раз пожелав мне скорейшего выздоровления, попрощалась первой. Интересно, думала ли она о том, что пройдет еще сколько-то (не очень мало, я надеюсь, но и вряд ли очень много) лет, и Лилит придет на мою могилу? Считала ли она, сколько мне примерно осталось? Моя жизнь такая ужасающе короткая для нее. Наверняка думала и наверняка считала. Еще пара телефонных звонков – и звонить будет уже некому. Я навсегда исчезну из ее жизни и стану призраком. Как Бьянка. Я чувствовала себя странно после этого неожиданного телефонного звонка, а тут еще День Валентина… Мне было грустно, потому что я никогда не проводила этот день в больнице. Всегда рядом с Никки, которая кормила меня вкусными шоколадками и целовала. Шоколадки она все-таки прислала прямо в больницу, а еще цветы, но без поцелуев все равно вышло как-то грустно. Зато Пэк меня повеселил! И снова опозорил… Я была готова к тому, что получу от него очередную совершенно идиотскую валентинку, но уже ДОМА! Когда выйду из больницы! Я была готова к тому, что валентинку за меня будет получать Никки, но нет, мой придурочный друг все предусмотрел и направил курьера прямиком в больницу! И ладно бы это был просто курьер! НО НЕТ! С тех пор, как изобрели говорящие открытки, Пэк никак не может успокоиться и продолжает присылать их мне, несмотря на то, что все давно признали – это моветон! И ладно бы я была в палате одна! НО НЕТ! Вместе со мной лежали еще две женщины, и они слышали, как незатыкающийся робот громко и без всякого выражения читает следующий текст: «О, любовь всей моей жизни, Джессика! От твоей жены я узнал поистине страшную новость! О том, что ты при смерти, моя дорогая! Я вдруг с ужасом понял, как мало времени Судьба подарила нам и нашей любви! Да, Джессика, ты должна знать, что я всегда любил и буду любить тебя, несмотря на то, что у тебя есть жена и Арчибальд! Хотя я уверен, что ты любишь меня больше, ха! И я убежден, что на смертном одре ты, наконец, осознала всю глубину своих чувств ко мне! Возможно, когда-нибудь мы будем вместе, возможно, лишь в следующей жизни, о, жестокая Судьба! Прощай, Джессика! Навеки твой Пэкуито! P.S. Выздоравливай, Джесс! Нам с тобой еще не время прощаться. Дома тебя будет ждать подарочек. Пока!». Как и всегда, лишь последние несколько строчек Пэк написал всерьез, а не чтобы опозорить меня перед курьером и соседками по палате! Конечно, Пэк знал, что я уже не на смертном одре, потому что даже такой дебил, как он, не стал бы шутить на эту тему – и мы с ним уже несколько раз созванивались с того момента, как меня выпустили из реанимации. Мне хотелось рассказать ему про Бьянку. Но я так и не смогла. 17 февраля, 2047 года МЕНЯ ВЫПИСАЛИ! Видит бог, я уже думала, что останусь жить в этой больнице. Я привыкла к ее коридорам и помнила их повороты лучше, чем собственный дом. Я привыкла, что кран в ванной барахлит, и у него глючит автоматическое включение, поэтому нужно держать руки чуть правее, чтобы механизм сработал, а вода наконец-то вытекла. Я привыкла питаться строго по часам, и теперь мой желудок начинает урчать ровно в восемь, двенадцать, четыре и семь вечера! Я почти привыкла к тому, что непонятная зеленовато-бурая жижа в тарелке – это еда (и представляла, что это смузи, которые Аврора готовила мне в детстве). Но нет, вру, к этому я все-таки не привыкла. Мы с Никки не могли оторваться друг от друга весь день. И всю ночь. Только теперь я поняла, что значит по-настоящему соскучиться по ней. Мы не виделись почти месяц, но я так рада, что День рождения Никки мы сможем отметить вместе! Дети мне тоже очень обрадовались, потому что они не на шутку испугались моей продолжительной болезни. Я знаю, что Никки всячески старалась их отвлечь, пока я мариновалась в больнице, но ей самой было тяжело, ей самой требовалась моральная поддержка, а дети все видели и чувствовали. Особенно Наоми, которая уже потеряла одного родителя. Да, она не помнила о смерти Майка, но постоянно звонила и писала мне в больницу с одним лишь вопросом: «Мамочка, ты не умрешь? Ты ведь не умрешь, пожалуйста! Мамочка?». И мамочка обещала, что не умрет. А от таких разговоров Айрис волновалась не меньше сестры, хоть и пыталась этого не показывать – но ее голос звучал напряженно всякий раз, когда мы разговаривали. Айрис даже не огрызалась, не употребляла запрещенных выражений и не поливала меня подростковым сарказмом, как я поливаю из шланга кусты в нашем саду, что говорило лишь об одном – дочь ужасно напугана и переживает, что я лежу при смерти, а от нее это скрывают. Я вспоминала, как переживала за Аврору, когда та ложилась в больницу на свои операции. И когда у нее случился сердечный приступ. Аврора всегда старалась успокоить меня, подробно и честно рассказать о своем состоянии и убедить, что она идет на поправку. И не собирается бросать меня. И я старалась поступать так же со своими дочками. Ну, и с Никки, конечно же! Когда мы с ней наконец-то остались наедине вчера вечером, Никки пожаловалась: «Ох, Джесси, я думала, что девочки уже достаточно большие, поэтому сложностей с ними не возникнет, но как же я ошибалась! Да, они уже в состоянии приготовить себе сэндвич и даже пожарить яичницу, но груз моральной ответственности чуть не придавил меня! За это время я поняла, что просто преклоняюсь перед родителями-одиночками, потому что без тебя я вообще не в состоянии принять ни одного серьезного решения! Только представь, у Наоми начались месячные! А ей же всего десять! Я так пересралась, Джесси, я не знала, что делать! Почему так рано?! У Айрис еще ничего нет!». Я слегка озадачилась этой новостью, но не испугалась: «Ну, если Айрис пошла в меня, то у нее еще долго ничего не будет. Не переживай, это нормально. Все девочки созревают по-разному. Кто-то и в десять, а кто-то в пятнадцать. Но как все прошло? Ты ведь поговорила с Наоми? Успокоила ее?». «Да она не особо-то и испугалась, — рассказала Никки. – Это быстро закончилось, видимо, потому что в первый раз. Из нее всего-то три капли вытекло. Но Наоми ходит, как гордый надутый хомяк, потому что наконец-то хоть в чем-то опередила свою сестру! Она считает себя взрослее и мудрее, раз уже начала пользоваться прокладками». Мы с Никки посмеялись и поумилялись этой детской наивности. Никки рассказала, как они ездили в магазин за прокладками, потому что я ими не пользуюсь, и в доме ничего не нашлось. Я похвалила жену за то, как она справилась с очередным этапом взросления дочери, и спросила: «А ты сама как? Не словила приступ дисфории, занимаясь всеми этими цисгендерными штуками?». «Поначалу – да, — призналась Никки. – Но я рада, что многое почерпнула от тебя и в целом благодаря тебе хорошо разбираюсь в теме. Это было неожиданно, но… кажется, я правда справилась». «Ты точно справилась!» — сказала я и поцеловала ее. Никки обняла меня. Я ощутила аромат шампуня от ее волос и тонкий, лишь ей принадлежащий – аромат ее кожи. Я подумала, как это хорошо, что я все еще жива. Да, однажды придет день, когда Бьянка угостит меня своим жевательным мармеладом, но пока я так рада быть живой. 18 апреля, 2047 года Кажется, Наоми решила, что она переросла не только свою сестру, но и Ника. Наша взрослая дочь явно охладела к своей первой любви, причем, насколько я поняла, безо всякой причины. Теперь ей нравится персонаж компьютерной игры, в которую они с Айрис постоянно играют (и которую выпустила, кстати, наша компания!). Нарисованного парня зовут Винс, ему семнадцать, и Наоми прожужжала мне им все уши. А ведь его даже не существует! Я сказала: «Ты не сможешь быть с Винсом, Наоми!». Она расстроилась: «Но почему?!». Я ответила: «Потому что ему уже семнадцать, а тебе только десять!». Тот факт, что Винса не существует, мы даже не брали в расчет, ведь Наоми это явно не волновало. Она высокомерно заявила: «Мои сверстники – идиоты! Да даже двенадцатилетние парни – полные придурки! Посмотри на Фабио, он же просто клинический идиот! Вчера он насыпал мне в кровать вареные макароны и сказал, что это червяки! Винс бы ни за что не сделал такую глупость». Я подумала, что насчет Фабио Никки бы с ней согласилась. И порадовалась бы, что у младшей дочери хороший вкус! Но я решила все-таки осторожно намекнуть: «Наоми, дорогая… Винс очень красивый парень, но… он же нарисованный. Я лично знаю художницу, которая работала над его образом. Понимаю, что он тебе нравится, но все же не стоит сравнивать с ним реальных мальчиков». «Да знаю я! Зато от Винса нельзя забеременеть!» — ляпнула Наоми и тут же покраснела. «Так-так, с этого места поподробнее, пожалуйста, — озадачилась я. – С чего это тебя волнуют вопросы беременности?». «Ну… — Наоми помялась какое-то время, борясь со стеснением, а затем все же продолжила: — Тут просто… Айрис… она сказала мне кое-что». Я подумала, что так оно всегда все и начинается! С Айрис, которая что-нибудь говорит или делает! «Ну, короче, она сказала, что раз у меня теперь начались месячные, то я могу забеременеть! От мальчика, который мне понравится! Но я не дура, конечно, я ей не поверила! Я знаю, что так не беременеют!». Однако я видела, что Наоми все равно в ужасе, и ей срочно нужно мое подтверждение, что приход менструаций не означает беременность от мыслей о мальчиках. Я обняла дочку за плечи и сказала: «Солнышко, Айрис просто дразнит тебя. Есть только один способ забеременеть, и ты о нем уже знаешь. Поэтому не бойся общаться с реальными мальчиками и дружить с ними. От этого ничего не случится. А с твоей сестрой я потом поговорю!». Наоми выдохнула с явным облегчением: «Она просто завидует, что я взрослее! Айрис еще ребенок, а я – девушка!». «Милая, не хочу тебя разочаровывать, но ты тоже еще ребенок, — я поцеловала ее в светлую макушку. – Очень умненький и развитый не по годам, но все же ребенок. И это не повод расстраиваться. Когда вы с Айрис обе будете взрослыми, ваша разница в возрасте перестанет быть заметной. Моя лучшая подруга Триша тоже старше меня на два года. У нее все в жизни случилось раньше, чем у меня. Месячные, первый поцелуй, первые серьезные отношения, рождение детей. Но мы все равно были лучшими подругами и остаемся ими до сих пор. Для каждого человека важные события случаются в свое время. Это не повод для конкуренции, соревнований и ссор, милая». Наоми задумалась, положив голову мне на плечо, и спросила: «И ты ей совсем не завидовала? Что у нее все было первой?». «Нет, — честно ответила я. – Я любила Тришу и люблю до сих пор». «Я тоже люблю Айрис, — призналась Наоми. – Хоть иногда она меня и бесит своими придурочными шутками! Она ведет себя, как этот кретин Фабио!». Я рассмеялась: «Триша меня тоже частенько бесила. Потому что мы были очень разные. Но это нормально. Айрис тоже скоро повзрослеет и завяжет с придурочными шутками, поверь мне. Нужно просто немного подождать». «Ну ладно, — великодушно согласилась моя взрослая дочь. – Так и быть, я просто буду ждать, когда Айрис перерастет все эти глупости! Надеюсь, Фабио она тоже перерастет и перестанет с ним дружить!». «Возможно», — согласилась я. И вдруг задумалась. Уж не нравится ли Наоми Фабио?! Как-то слишком часто она произносит его имя, а первая стадия с Ником начиналась точно так же! 13 мая, 2047 года Это какое-то проклятие! Теперь Никки заболела! Все-таки заболела! Причем как раз на мой сорок седьмой День рождения. Ей было не очень хорошо с утра, под вечер стало совсем худо, а сегодня ее уже увезли в больницу! Сказать, что я в панике – все равно что сказать, будто Нил Армстронг просто вышел в магазин за пивом, а не прошелся по Луне. 17 мая, 2047 года Кто бы мог подумать, что вскоре я тоже останусь одна с двумя детьми и испытаю на себе все прелести единоличного принятия решений, проверки уроков и слез в подушку (как детских, так и моих). Никки чувствует себя стабильно плохо. Мы созваниваемся с ней каждый вечер, а днем просто переписываемся, когда она не спит. На видео Никки даже выглядит неплохо, и румянец от температуры ей как будто к лицу, но просто моя жена очень красивая, и это не значит, что ее болезнь несерьезна. Никки прекрасно выглядит в любом состоянии, уж я-то это поняла за все наши совместные годы! Она меня успокаивает: «Не бойся, Джесси! Девочки вон вообще быстро выздоровели, да и ты выкарабкалась из реанимации! Я тоже справлюсь с этим дурацким вирусом, ничего страшного. Заодно отдохну от работы, разве это не здорово?». Я была благодарна Никки за то, что она пытается ободрить меня, да и от бесконечной работы ей действительно не помешало бы отдохнуть, хоть и не так! «А кофе? – сочувственно спросила я. – Как ты там выживаешь без кофе?». «Пока нормально, мне его даже не хочется, — призналась Никки. – От температуры у меня тахикардия, а кофе бы еще больше увеличил пульс. Но здесь кофемашина в коридоре. Я пока ее не опробовала, но планирую это сделать, как только мне станет получше». Я помнила ту кофемашину, потому что сама лежала в той же больнице. Она была в закутке с продуктовыми автоматами, на втором этаже, сразу как выйдешь из лифта. Чертова больница! Чертов вирус! Уж если моя Никки не пьет кофе, и ей его ДАЖЕ НЕ ХОЧЕТСЯ, значит, она и правда сильно больна! 19 мая, 2047 года Проплакала всю ночь. Мне страшно, мне правда очень-очень страшно. Я не помню, когда в последний раз в жизни так боялась. Наверное, когда Авроре делали операцию на сердце и когда Рите прострелили легкое. Но тогда все это довольно быстро закончилось. Ну, я имею в виду – всего шесть-семь часов мучений, пока длится операция, одна бессонная ночь, а потом ты можешь убедиться, что с близким человеком все в порядке. Я же схожу с ума и не нахожу себе места уже восемь дней. А состояние Никки не улучшается. 21 мая, 2047 года Давненько у меня не было панических атак. Но вчера вот случилась одна. Когда Никки перестала отвечать на звонки, а в больницу меня не пускали и ничего толком не объясняли. Я словила такую паничку в коридоре, что врачи продержали меня в палате до утра, проверяя мое сердце и накачивая меня успокоительным. Пришлось вызвать Джона и Тоби, чтобы они переночевали у нас и присмотрели за детьми. Могу представить, какой ужас испытали Наоми и Айрис, оставшись без обоих родителей, пусть и на одну ночь. Надеюсь, что только на одну ночь. Никки в реанимации. Врачи говорят мне, что она в сознании, а ее состояние стабильное. Стабильно тяжелое. Я не понимаю, что с ней. Один врач говорит мне одно, второй – совершенно другое, медсестра – третье. В истерике я уже позвонила всем, кому могла. Серьезно, всем. Я не преувеличиваю. Сначала я позвонила Авроре с мамой, и они предлагали прилететь к нам снова, но я убедила их оставаться дома. Убедила, что справлюсь, а у них есть дела поважнее, чем то и дело мотаться в Португалию. Не хватало еще, чтобы они сами подцепили вирус и попали в больницу! Я позвонила Рите, и она предлагала мне то же самое, но я опять отказалась, сославшись на помощь Джона и Тоби. Затем я позвонила сестре Никки. Лина разрыдалась и сказала, что уже идет заказывать билет. Ее мне отговорить не удалось, поэтому она скоро будет в Лиссабоне. Возможно, Лину мучает совесть за то, что она так ни разу и не приехала к Никки за последние годы. Я позвонила Пэку и Трише. Мне казалось, что когда я говорю с кем-то – все не так страшно. Пока я слышу чужие голоса в трубке, я могу отвлечься и как-то все это пережить. Это было легче, чем слушать собственные мысли, которые доводят меня до панички. Я позвонила Арни. Этот дурачок зачем-то прислал мне денег. Я не поняла, зачем. Арни сказал, что у него все равно нет семьи, поэтому деньги девать некуда, и велел мне чем-нибудь порадовать себя в состоянии стресса. Пообещал тоже приехать, если мне понадобится помощь. В тот момент я поняла, что не одинока, потому что в этом мире есть так много людей, готовых приехать и бросить все свои дела ради меня. Приехать в другую страну. Это вам не звонок друга среди ночи с просьбой скататься на другой конец города. Джози и Марти, хоть и не обещали приехать, но тоже поддержали меня морально. Я почувствовала себя лучше, увидев Марти с новым цветом волос – на этот раз красным. «Теперь красить волосы стало намного удобнее! – поделился он. – Больше не надо обесцвечиваться, потому что я и так седой! В старении есть много плюсов!». Я позвонила Лилит. Да. Я позвонила даже ей. Не знаю, зачем. Кажется, у меня правда от паники крыша поехала. Жена лежит в реанимации, а я плачусь в жилетку бывшей. Но мне просто… наверное, мне хотелось соприкоснуться с чем-то, что в моем подсознании было вечным. Бессмертным. «Джессика, она поправится, — сказала Лилит. Ее голос был спокойным и твердым, как камни на набережной Провиденса. Мне показалось, что я могу на нем стоять. Могу на нем удержаться. – Насколько я поняла, Николь лежит в лучшей больнице Португалии, за ней там хороший уход. В той же больнице тебя буквально вытащили с того света, вернули из комы, а твоя жена в сознании, что уже хорошо, правда? Я уверена, что она поправится. Николь еще молодая и здоровая. Все будет в порядке, слышишь?». «Да, спасибо, Лилит, — прошептала я и внезапно спросила: — А ты как там? Еще не женилась?». Не знаю, кто тянул меня за язык. Это все стресс! «Нет, — она рассмеялась легким мелодичным смехом. – Можно считать, что я придерживаюсь советов собственного отца. Так жить намного проще. К тому же, на меня обращают внимание лишь молодые девушки, а мне интереснее с женщинами моего возраста, которые, в свою очередь, не воспринимают меня всерьез». «Это печально, — я вздохнула. Мне раньше не приходило в голову, что Лилит может столкнуться с такой проблемой. Я представила, как в свои сорок семь встречалась бы с двадцатилетней, и мне стало не по себе. – Значит… у тебя никого нет?». «Сейчас – нет. Недавно я рассталась с девушкой, которая сбежала после того, как я ее укусила, — Лилит усмехнулась, но я слышала – ей вовсе не смешно. – Нэнси было хотя бы тридцать, и я надеялась, что у нас что-то получится. Но она думала, что я немного того, никогда не верила в то… какая я. Ну, и когда я решила ей это продемонстрировать… сама понимаешь, в общем». «Лилит… мне очень жаль», — вот и все, что я могла сказать. В своей обычной человеческой жизни я была так далека от ее проблем. Я словно звонила не в Кёльн, а в другую галактику. «Все в порядке, — сказала она. – Не всем суждено найти человека, который останется с тобой до конца. Тебе очень повезло с Николь. Береги эти отношения, Джессика. Я уверена, что она скоро поправится, и все будет хорошо. Звони, если что. И передавай привет дочкам». Лилит как будто внезапно смутилась нашего откровенного разговора о ее личной жизни. Мы попрощались как-то слишком быстро. И я ощутила пустоту. Даже не знаю, кому она принадлежала – мне самой или Лилит. 24 мая, 2047 года Никки снова перевели в обычную палату, и мы с ней созвонились! Я рыдала, не переставая, а Никки довольно улыбалась и рассказывала: «Не понимаю, зачем меня там держали вообще! Я чувствовала себя не настолько плохо. Но, возможно, врачам виднее. Сейчас мне уже намного лучше, и я уговорила меня выпустить. В реанимации ужасно скучно лежать, и я представляю, как ты за меня переживала! Но всё правда хорошо, Джесси. Передай девочкам, что я не помираю тут». Девочки были еще в школе, поэтому я передала им слова Никки, как только они вернулись. Наоми расплакалась от радости, а Айрис сразу начала Никки названивать. Прошлая ночь была тяжелой для всех нас. Я лежала одна в такой слишком большой постели без Никки и пыталась не реветь. Безуспешно пыталась. Уже после полуночи в дверь постучалась Наоми и попросилась поспать со мной. Дочка сказала: «Я уже заснула, но мне приснился плохой сон. Про Никки. Я больше не хочу спать в той кровати. А еще… мне кажется, Айрис плачет. Когда я шла мимо ее комнаты, я что-то услышала». «Забирайся пока в постель, а я пойду проверю твою сестру», — предложила я. Айрис правда плакала. Я тоже какое-то время постояла возле ее комнаты, слушая эти душераздирающие всхлипы. Айрис не любила проявлять слабость на людях. В ее возрасте я частенько ревела по поводу и без, но никогда не стеснялась делать это при Авроре – я привыкла прибегать к ней за утешением. Но Айрис была не такой. Она предпочитала делать вид, что все в порядке, переживая боль в одиночестве. Как мой брат. Я постучалась и попросилась войти, морально готовая к тому, что дочь пошлет меня куда подальше или притворится спящей. Но, видимо, ей было слишком страшно и слишком плохо там – одной среди ночи. «Заходи», — услышала я ее такой еще тонкий, совсем детский заплаканный голос. Я вошла и прикрыла за собой дверь. Глупо было спрашивать, как она, поэтому я сказала: «Я сейчас тоже плакала. Не могла уснуть и ревела в три ручья. Но потом ко мне пришла Наоми и сообщила, что ты занимаешься тем же самым. Наоми сейчас в моей спальне, мы решили переночевать вместе. Хочешь присоединиться к нашей рыдательной вечеринке? Не обещаю, что у нас будет весело. Ну, знаешь, это такая вечеринка, на которой принято рыдать». Айрис придушенно хихикнула, шмыгнула носом и села на постели. «Хочу», — сказала она. «Можем даже посоревноваться, кто больше выплачет!» — предложила я. Айрис встала с кровати, обняла меня и сказала: «Наоми, конечно! Уж точно не я!». Мы пошли в спальню и втроем устроились в одной кровати – я в серединке, а девчонки по краям, обняв меня. Я шутила, что они меня раздавят, и мы долго толкались и щекотались. В тот момент я забыла о своей боли. О своем страхе. В тот момент я в очередной раз поняла, зачем нам нужны дети. Когда дочки набесились и затихли, никому из нас больше не хотелось рыдать, но ощущение тревоги все же вернулось. «Никки там правда в сознании? – спросила Айрис тихо. – Она не в коме, как ты была? Потому что о твоей коме я узнала уже после того, как ты выздоровела!». «Правда, — сказала я. – Никки в сознании. И это должно вселять в нас надежду. Значит, ее состояние не такое тяжелое, и скоро Никки поправится». «А если ей станет хуже? – шепотом спросила Наоми. – В моем сне… ей сначала стало хуже, а потом… а потом… потом». Дочь так и не смогла закончить страшную фразу, и я прижала ее к себе чуть крепче. Я сказала девочкам те же слова утешения, какие мне сказала недавно Лилит. «Никки лежит в одной из лучших больниц Португалии, да и вообще, всего мира! Уж если даже я, в своем жутком состоянии, выбралась оттуда живой, то Никки сто процентов поправится. Врачи там с нее глаз не спускают и лечат ее лучшими лекарствами, можете в этом не сомневаться. Когда у меня на днях случилась паничка, и вам пришлось ночевать с Джоном и Тоби, с меня чуть ли не пылинки сдували. Не отходили от меня ни на минуту, постоянно меряли давление и пульс всякими навороченными приборами. А на следующий день я уже была как новенькая!». Кажется, мои слова вселили в детей немного уверенности. Более того – мне даже удалось убедить и успокоить саму себя. «Я скучаю по Никки, — пискнула Наоми. – С ней всегда весело делать уроки!». «Да, — вздохнула я. – Я тоже по ней очень скучаю». «С тобой тоже весело делать уроки, мам, — Айрис тихонько хихикнула. – Потому что ты знаешь по школьной программе еще меньше, чем мы!». Я не обиделась на свою саркастичную дочь, потому что это было правдой, и мы поржали! «А давайте устроим Никки крутую вечеринку-сюрприз, когда ее выпишут из больницы! – предложила я. – Мы будем делать все, что она любит! Купим ей подарки и приготовим вкусную еду!». Девочки обрадовались, и мы начали строить грандиозные планы, которые всегда строятся только ночью. Утром я предлагала дочкам пропустить школу, потому что они не выспались, но обе героически отказались и отправились клевать носом на занятиях. А вскоре мне позвонила Никки и сообщила, что ей уже лучше! Вечером я пойду встречать Лину в аэропорту. Она пока еще не знает, что Никки перевели в обычную палату. Я рада, что смогу повидаться с сестрой Никки, а девочки рады приезду тети. Поверить не могу, что, когда мы познакомились, Лина была почти подростком, а сейчас ей – тридцать четыре! Интересно, как там ее муж, которого Никки ненавидит? 4 июня, 2047 года Моя радость от выписки Никки продлилась недолго. На следующий же день мне позвонила Аврора, и я никогда еще не видела ее такой. «Твоя мама тоже заболела», — сказала она каким-то странно-хриплым голосом. Если бы я не видела ее лицо на экране телефона, я бы этот голос, наверное, даже не узнала. «Что? Когда? Она в больнице?» — спросила я, падая на диван. «Да. Уже… она уже дней пять в больнице, Несси. В реанимации». «ЧТО?! – заорала я. – Почему ты раньше не сказала?!». «Потому что тебе было не до этого, и Никки болела. Прости, — Аврора не плакала, но говорила очень странно. Я подумала, что лучше бы плакала. – Теперь я понимаю, что нужно было сказать. Нужно было сказать раньше». «Как она себя чувствует?! Что говорят врачи?!» — в тот момент мои руки начали трястись, и пришлось поставить телефон ребром на диванную подушку. «Ох… — Аврора на секунду прикрыла глаза, как будто собиралась с силами. – Улучшений пока нет. Врачи сегодня приняли решение ввести ее в кому искусственно. Так у ее организма будет больше шансов победить болезнь. Но… возраст, ты же понимаешь». «Какой еще возраст! Она молодая! – я расплакалась. – Она поправится! Я тоже была в коме, но выздоровела! И Никки выздоровела, и девочки!». «Да, — Аврора слабо улыбнулась. – Не плачь, родная. Мы будем надеяться на лучшее. Твоя мама – очень сильная и упрямая женщина. Когда Рокс только заболела, я шутила, что она способна прогнать вирус одним своим воплем». От этих слов, от этой милой шутки я только разревелась еще сильнее. Аврора сказала: «Несси, милая. Тебе лучше все-таки приехать». Мне кажется, это были самые страшные слова, которые я когда-либо от нее слышала. Лина еще гостит у нас, и мне столько всего хотелось написать про ее визит. Про мужа, с которым она разводится. Про то, чем мы занимались все вместе. Сейчас я уже не буду ничего писать. Я возвращаюсь в Провиденс. 6 июня, 2047 года Самым странным было увидеть наш дом после четырех лет. Даже не родительский дом, а нашу ферму. Да, Аврора с мамой за ней приглядывали, но все равно весь двор зарос, а прудик стал зеленый и странновато пахнет. После нашего дома в Португалии фермерский домик показался мне таким маленьким. За четыре года дочки сильно повзрослели и уже не стали бы ютиться в одной детской, пусть и просторной, но подросткам всегда нужно личное пространство. Я спустилась в подвал, где было сыро и холодно, несмотря на летнюю погоду. Посидела на том месте, где раньше стояла «машина времени», а теперь лишь торчали из стен непонятные ржавые трубки, которые Никки было лень открутить. Может, зря мы эту машину разобрали? Может, она и правда работала… Тогда можно было бы переместиться в будущее, хотя бы на полгода. И узнать, все ли в порядке. Жива ли мама. Никки хотела поехать вместе со мной, но я уговорила ее остаться в Лиссабоне с девочками. Никки сама еще не оправилась после больницы, она была нужна дочкам, которые невероятно соскучились по ней. Бедняжки, им так и приходится жить с каждым родителем по очереди! «Оставайтесь пока дома, — сказала я, мимолетно удивившись тому, что произношу это слово уже про Лиссабон, а не Провиденс. – Все равно в больницу никого не пустят, мы будем просто куковать дома с Авророй и Ритой. Вы приедете, только если… если самое худшее случится. Тогда… тогда… приехать уже будет нужно». Никки обняла меня и поцеловала в щеку, прошептала: «Мне так жаль, милая, что я не буду с тобой и не смогу поддержать. Давай не думать о самом плохом, пожалуйста. Все обойдется». Мне хотелось верить ей, как я верила в другие невозможные вещи. В вампиров и призрак Бьянки на своей кровати. И как почти верила сегодня в машину времени. Девочки не плакали, когда прощались со мной. Они были непривычно молчаливые и тихие, даже Айрис. Слишком много мыслей о смерти для их возраста в последнее время. Аврора встретила меня в аэропорту. Мы обнялись и обнимались минут десять. В аэропорту это принято, поэтому никто не видел в нашем бесконечном объятии ничего странного. «Несси… маленькая моя, — шептала Аврора. – Как хорошо, как хорошо, что ты здесь!». Я обнимала ее и думала о том, как сильно боялась ее потерять – всегда. Всю жизнь, с самого детства, я боялась, что с Авророй случится что-нибудь ужасное. Отравление «устрицами», дисфория, депрессия и злоупотребление алкоголем, операции по коррекции внешности, больное сердце – у меня было множество поводов переживать за Аврору. В моих кошмарах и фантазиях она уже бессчетное количество раз умирала, а я – оплакивала ее. Но я никогда не боялась потерять маму, я даже не думала об этом. А теперь… Я остановилась у Авроры, потому что хотела побыть рядом с ней, да и на ферме были отключены некоторые коммуникации. Мы не ездили в больницу, потому что в реанимацию к пациентам с вирусом все равно не пускают, но Аврора несколько раз созванивалась с врачами. Это был кто-то из знакомых Бобби, и они общались с нами довольно охотно. Вот только ничего хорошего они нам сообщить не могли. У мамы отказали легкие и одна почка. Вторая еще еле как работала, но ее организм все равно не справлялся с нагрузкой. Ее жизнь полностью зависела от работы систем, от аппаратов, которые перегоняли всевозможные жидкости по ее телу и заменяли отказавшие органы. Но машины все равно не могли совершить невозможное и заменить человеческий иммунитет. Который либо справится, либо нет. Аврора очень сильно похудела. Я и сама не сразу поняла, что мы с ней, вообще-то, ничего не едим уже второй день. Я съездила за кофе и пончиками на завтрак в тот самый Dunkin’ Donuts, в который мы с Авророй ездили, когда я была еще маленькой и училась в школе. Когда была в том же возрасте, что и Айрис. Сегодня вечером к нам приедет Рита, чтобы присмотреть за нами, и это хорошо. Потому что мы обе с Авророй какие-то неадекватные. Мне хотелось бы позаботиться о ней, но, кажется, я и о себе-то позаботиться не могу. 12 июня, 2047 года Я все время пытаюсь вспомнить, каким был наш последний разговор. Эта мысль сводит меня с ума. Я знаю, что это глупо и уже ничего не вернешь, но мне кажется, я не успокоюсь, пока не вспомню. Я помню, как они с Авророй звонили мне, когда Никки заболела, и собирались приехать, а я отказывалась. Мама тогда еще была здорова. Я не помню, чем закончился наш разговор. Вроде бы мама вскоре ушла, а я еще болтала какое-то время с Авророй. Но говорили ли мы с мамой после этого? Гребаная память, как же я ее ненавижу!!! Как же я ненавижу себя и свою тупую, вечно тупую башку!!! Мамы не стало вчера. А я не могу вспомнить, о чем мы разговаривали в последний раз. 14 июня, 2047 года Когда ты испытываешь очень сильную душевную боль, сложно собрать себя в единое целое, быть сосредоточенным и адекватным. Но когда сильную боль испытывает твой близкий и любимый человек, собраться становится почему-то намного легче. Я не знаю, когда боль от потери дойдет до меня самой. Мне кажется, я все еще не верю, хотя сегодня уже прошли похороны. Но боль добралась до Авроры, и ее страдания – это самое тяжелое, что я видела в своей жизни. Они были вместе практически всю жизнь. Мои родители. Они познакомились почти пятьдесят пять лет назад, господи… Пятьдесят пять. «Это несправедливо, несправедливо, — все время шепчет Аврора, оглушенная горем. – Мы с Рокси договаривались. Она не должна была уходить первой. Она всегда говорила, что я этого не вынесу. Я правда не вынесу. Рокс сильнее меня, она бы справилась, а я – нет. Я – нет. Я не смогу без нее. Нет». Слово «нет» стало самым частым словом в доме с того момента, как нам позвонил Бобби и, плача в трубку, сообщил страшную новость. Потом мне самой пришлось звонить Никки. И говорить дочкам, что у них больше нет бабушки, которая готовила самые вкусные в мире молочные коктейли. Просто потому, что именно так она выражала свою любовь. Никки сразу купила билеты, а на следующий день они уже были в Провиденсе, вместе со мной. Я надеялась, что приезд внучек немного встряхнет Аврору и она начнет заниматься вопросами похорон, но Аврора не могла, поэтому все организационные дела легли на наши с Бобби плечи. Никки и Рита здорово нам помогли. Никки – с поминками, а Рита – с организацией прощальной церемонии, арендой и украшением помещения. Мне же пришлось консультироваться с визажистом (так ведь он называется?) по поводу подходящего грима (макияжа?) для мамы, а также подбирать ей одежду. Я в этом вообще ничего не понимаю, но я просто не решилась просить Аврору, которая до сих пор спит с маминым свитером в обнимку и, не прекращая, плачет. Не знаю, насколько мне удалось справиться с задачей. Мне показалось, что мама в итоге была не очень похожа на себя, зато выглядела довольно молодо. Как будто ей было не семьдесят четыре, а всего лет сорок. Она была красивой. Но самым сложным оказались цветы. Моя мама, она ведь была специалистом по цветам. Я привыкла, что всю мою жизнь в нашем доме стоят свежие цветы, а на любой праздник и по любому поводу можно обратиться к маме, чтобы она собрала самый красивый, безупречный букет. Она всегда дарила прекрасные букеты Авроре. Она создала невероятно милые букетики невесты для нас с Никки на свадьбу. Она была… На стеклах очков отражения бабочек, Букет маргариток в ладони, Девчонка в платье в цветочек, Мое сердце в агонии. С цветами мне помогала Рита. Не знаю, как я не свела ее с ума и почему она была так терпелива со мной. Я отвергала все идеи цветочного оформления зала прощаний и самого гроба. Мне все казалось неидеальным, недостойным мамы и ее высоких стандартов. Но что было достойным – я сама не знала. Мне просто казалось, что георгины ни с чем не сочетаются, поэтому их лучше вообще не использовать, а розы – слишком банальны, и мама больше любила летние полевые цветы. Я никак не могла подобрать подходящее цветовое сочетание, чтобы это выглядело не слишком пестро, но и не монохромно. Я помнила, что мама как-то рассказывала мне про цветовой круг Иттена, но, конечно, не помнила, что именно. А нанять профессионального флориста казалось предательством по отношению к маме. Я все время представляла, как она бы скривилась, узнав, что именно я занимаюсь цветами на ее похоронах, и меня начинало трясти. К счастью, рядом всегда была либо Рита, либо Никки, которые блокировали подступающую паническую атаку и убеждали меня в том, что я отлично справляюсь, а мама не возненавидела бы меня за добавленные в букет подсолнухи. На похороны пришло не так много народу – лишь самые близкие и несколько бывших маминых коллег с работы и подруг из клуба йоги. Неожиданностью стал приезд Вольфганга. Его не было на поминальной службе, и появился он уже на кладбище. Молча, бесшумно, словно тень, подошел к Авроре. Она всхлипнула и обняла его. Вольфганг был все таким же – высоким и мрачным, бледным и строгим. А еще молодым – он выглядел максимум на пятьдесят. Аврора тоже хорошо выглядела для своих лет, поэтому их разница не так уж бросалась в глаза, но все равно, глядя на них рядом, я ощутила течение времени. Я словно могла коснуться его ладонями. Но я так и не вспомнила, о чем мы в последний раз говорили. С мамой. Какой была ее последняя фраза, обращенная ко мне? Наверняка что-то вроде: «Джессика, поправь блузку, у тебя воротничок загнулся вовнутрь». Почему она не позвонила мне, когда еще была в сознании? Боялась расстроить меня еще больше, так как я переживала за Никки? Думала, что все обойдется и она поправится? О чем она думала в свои последние дни? 19 июня, 2047 года Аврора все еще не в себе. Нет, конечно, я не жду, что ей быстро станет лучше, это невозможно, но Аврора совсем не в себе. Настолько, что за ней нужно постоянно приглядывать. До туалета она доходит без посторонней помощи, но вот готовить и даже просто заказывать в приложении еду – не в состоянии. Она почти все время спит, а если не спит – пьет виски. И это тревожит меня сильнее всего. Я понимаю, что не смогу оставить ее в таком состоянии и вернуться в Лиссабон. Я не смогу перестать думать об «устрицах». Я не знаю, на что Аврора способна в состоянии такого глубокого, самого сильного в ее жизни горя. Она общается только со мной и с Вольфом, который поселился у нас в гостевой спальне. Мы вместе разбираем мамины вещи и приводим в порядок цветочную мастерскую, выкидывая засохшие растения, за которыми никто не ухаживал с того момента, как мама заболела. Делать это вместе с отцом Лилит – немного странно, и мы почти не разговариваем, просто молча занимаемся делами и просим друг друга подать или сложить какие-то вещи. Я не чувствую неловкости в его обществе, вообще нет. Все как будто так и должно быть – вот что удивительно. Никки с девочками живут пока на ферме и приводят все в порядок там. Мы решили, что Аврора не в состоянии общаться с внучками ежедневно, у нее просто нет сил соответствовать ритму их бурной жизни. «Джесси, если хочешь, останемся в Провиденсе на все лето, — предложила мне Никки. – Если ты чувствуешь, что должна быть рядом с Авророй, что ей нужна твоя помощь, мы тебя поддержим». Девочки, очень расстроенные после смерти бабушки и первых в жизни похорон, почти не возражали, но я видела, что они хотят домой. А не торчать все лето в Провиденсе, от которого уже отвыкли. Айрис с мольбой посмотрела на меня: «Но там все мои друзья! Я хочу к Фабио, Бруно и Лоле!». Наоми ничего не говорила, но, судя по трагическому выражению ее лица, она тоже этого очень хотела, особенно к Фабио. Я пообещала дочкам, что мы пробудем в Провиденсе еще недельку, а затем решим, как поступить дальше. Предложила Айрис пообщаться пока с соседским Кевином, который, между прочим, был ее «лучшей подружкой» до переезда. «Я уже пообщалась! Кевин теперь скучный! – Айрис надулась. – Он больше не любит монстров! И роботов он собирать не умеет!». 23 июня, 2047 года Я не знала точно, сработает это или нет. Но, кажется, сработало. Почти все свои вечера Аврора проводила в подвале. Там она пересматривала старые фотографии, глушила спиртное и громко слушала музыку. Это всегда было ее способом пережить боль. Но я знала, что этот способ разрушает ее, поэтому решила кое-что попробовать. Воспользовавшись моментом, когда Вольф ушел вечером на свою «охоту» в местный паб, я спустилась к Авроре и попросилась посидеть вместе. Она слушала Джонни Кэша. Когда-то я могла сыграть эту песню на гитаре, но теперь едва ли вспомнила бы аккорды. What have I become My sweetest friend? Everyone I know Goes away in the end Аврора похлопала по дивану, приглашая меня сесть рядом. В ее руке был стакан виски, но, судя по количеству в бутылке – она почти не пила, просто держала стакан в руке для успокоения. «Ты знала, что Джонни Кэш однажды пытался покончить с собой?» – спросила Аврора, не глядя на меня, а я подумала, что это уже страшноватое начало нашего разговора. Я покачала головой, и Аврора рассказала дальше: «Он выбрал для этого довольно необычный способ. Я бы ни за что до такого не догадалась, подумать только!». Я почувствовала, как от восхищения в ее голосе у меня по спине пробежали ледяные мурашки, а Аврора продолжала: «Джонни Кэш проник в пещеру Никаджек и пытался там заблудиться, представляешь? Пещера находится на реке Теннесси, она частично затоплена. Там живет около шестидесяти тысяч летучих мышей, представляешь? Возможно, они родственники нашего Вольфа!». Несмотря на ужас от темы разговора, я обрадовалась способности Авроры шутить, и мы немного посмеялись вместе. «У Джонни Кэша почти получилось осуществить задуманное, — сказала Аврора. – Он залез вглубь пещеры и отключился там, полностью истощенный. Но через какое-то время пришел в себя и передумал умирать. Он вдруг ощутил облегчение от своих страданий, ощутил прикосновение крыльев ангела, бога в сердце и вот это все. И смог выбраться из пещеры, ориентируясь на отблески света и дуновения воздуха. Очередная красивая история о просветлении, в общем». Аврора сделала глоток виски из стакана, а я ждала, что еще она скажет и к чему вообще поведала мне об этом. «Я знаю, знаю, что ты очень переживаешь за меня, Несси, — произнесла Аврора тихо. – И я обещаю, что не буду ничего с собой делать. Не буду травиться “устрицами” и лезть в петлю, клянусь. Я не поступлю так с тобой и Бобби. Не поступлю так со своими внуками. Ты можешь быть спокойна на этот счет. Но я просто… я думаю, в какую пещеру мне залезть? Где мне найти свое просветление? Куда мне забраться, чтобы освободиться от этой дикой боли и услышать, как ангелы хлопают крыльями? Даже если на самом деле это будут всего лишь летучие мыши. Я просто уже не знаю, куда мне забиться, чтобы справиться с этой болью, Джесси. Не знаю…». Я забрала у нее стакан, поставила его на пол и сжала дрожащие руки Авроры. Сказала: «Я видела Бьянку. Когда была при смерти. Тогда. В больнице». Наверное, меньше всего Аврора ожидала услышать нечто подобное, потому что сразу повернула ко мне лицо, а слезы, не пролившись, так и застыли в ее глазах от удивления. «Я провалялась два дня в коме, а когда очнулась, увидела Бьянку, которая сидела на кровати рядом со мной, — объяснила я. – В тот момент я не помнила, что она мертвая, я была еще не в себе, и сознание ко мне до конца не вернулось. Я лишь удивилась, что Бьянку пустили в реанимацию. Она улыбалась и молча смотрела на меня. И держала в руках пакетик с жевательным мармеладом, который я каждый год приносила на ее могилу. Я пыталась с ней поговорить, но у меня не вышло. Бьянка коснулась моей руки. Это было слишком реальное ощущение. Я почувствовала, что ее пальцы чуть прохладные. И тогда вспомнила, что Бьянки уже нет в живых. Я моргнула, и она исчезла. А вокруг меня сразу столпились врачи и медсестры, потому что я наконец-то вернулась с того света. Я не знаю, что было в коме, и было ли там что-то. Я ничего не помню. Но я точно видела Бьянку. Она была реальна. Это не глюки и не сон. Она правда приходила ко мне». «О, господи, Джесси, — Аврора зажала рот ладонью, и слезы все-таки потекли по ее щекам. Я боялась, что она засомневается в моих словах, но, похоже, Аврора верила мне безоговорочно. – Но почему в тот момент? Ты так страдала после смерти Бьянки, винила себя, почему она пришла тебя навестить лишь через двадцать лет?!». «Я думала об этом. Мне кажется, она просто не могла. Она и в больницу заглянула на секунду, лишь когда я находилась в пограничном состоянии. Одной ногой я была в том мире, а другой – в нашем. Возможно, лишь поэтому Бьянка смогла появиться передо мной. Не знаю». «Ты говоришь, что она коснулась тебя? – спросила Аврора. – А потом ты окончательно пришла в себя. Так может… может, это Бьянка помогла тебе вернуться к жизни?». Судя по дрожащему голосу Авроры, она была искренне потрясена моей историей. «Возможно, — я улыбнулась. – Все возможно. Вдруг это Бьянка замолвила за меня словечко перед Высшими силами. Или, может, мы с ней вместе два дня тусили, просто я об этом забыла. А Бьянка со мной прощалась… До следующего раза». «О, Джесси! – Аврору колотил озноб, и я ее обняла, чтобы согреть и успокоить. – Но, может… может, если Бьянка навещала тебя, то и моя Рокси… твоя мама тоже где-то рядом?». «Я уверена в этом, — сказала я. – Всю жизнь я верила в невозможные вещи, ты знаешь. И в это я тоже верю. Мы просто как бы существуем в параллельных плоскостях и не можем больше видеть друг друга. Наверняка мама сейчас орет на тебя за то, что ты бухаешь, а ты этого даже не слышишь! Представляешь, как ее это бесит?!». Аврора рассмеялась и расплакалась одновременно: «Да уж, представляю! Ох, Несси… Я так скучаю по ней». «Мы всегда будем по ней скучать, — я погладила ее волосы. – Но я уверена, что мама навестит однажды и нас, когда придет время. Хотя я все же надеюсь, что эта встреча произойдет не слишком скоро! Поживи, пожалуйста, подольше, хорошо? Пожалуйста». Я больше не могла держаться и сама всхлипнула. «Обещаю, — прошептала Аврора, прижимая меня к себе. – Обещаю, моя сладкая булочка. Я буду жить долго-долго и стану совсем старой, немощной и вредной старушенцией с маразмом. Тогда тебе самой придется звонить маме на тот свет и просить забрать меня поскорее!». Но я с таким положением вещей была очень даже согласна! 26 июня, 2047 года Прошла неделя с того момента, как я давала дочкам обещание. Да, Авроре стало значительно лучше после разговора о Бьянке, и она даже подключилась к нашей с Вольфом уборке, но мне все равно не хотелось оставлять ее так скоро. Я боялась, ей будет одиноко в опустевшем доме. Однако Вольфганг предложил мне неожиданное решение, когда утром я заваривала кофе, а Аврора еще спала. Вольф сидел за столом и читал утренние новости на экране телефона. Когда я поставила перед ним чашку его любимого американо, он отложил смартфон и произнес: «Благодарю, Джессика. Я думаю, тебе уже пора возвращаться домой. Тебе и твоей семье. Вам нужно снова быть рядом. Я вижу, что ты очень хорошая дочь. Это вызывает уважение, и мне хотелось бы, чтобы однажды моя дочь была рядом со мной, как ты находишься рядом с Авророй. Но у тебя есть своя жизнь, которая, между прочим, не резиновая. На всякий случай я напомню тебе, насколько короткий ваш век». «Вот уж спасибо!» — буркнула я, плюхнувшись на стул рядом и доливая молоко в свой кофе со льдом. «Не за что, — невозмутимо ответил Вольф. – Как бы там ни было, езжай домой. Я присмотрю за Авророй. У меня есть время. И я проведу его с ней». Это прозвучало несколько расплывчато, и я непонимающе уставилась на Вольфганга. Сколько времени он проведет с Авророй? Он что, останется здесь жить? «Да, я буду жить с ней, — ответил он на мой непрозвучавший вопрос. – Аврора согласна, я уже обсудил с ней этот момент. Поэтому я останусь до тех пор, пока ей самой не надоест моя компания. Я прослежу за ее здоровьем. И за ее сердцем. Ты ведь знаешь, я могу услышать, как оно собьется с ритма или начнет барахлить, еще раньше, чем Авроре потребуется помощь врача. Со мной она будет в безопасности». Я смотрела на него, вытаращив глаза, чем наверняка смутила его, потому что бледное лицо нашего графа Дракулы чуть порозовело. Я была поражена. Он правда любил Аврору. Он готов был провести с ней всю оставшуюся жизнь. Ее жизнь. Просто чтобы присматривать за ней и слушать ее сердце. «Вольф, я даже не знаю, что сказать… Спасибо. Это самое лучшее, что ты мог сделать для Авроры». «Я делаю это не только для нее, но и для себя! Мне тоже скучно, и у меня нет друзей! И для тебя я Вольфганг, а не Вольф! – рявкнул он, пытаясь скрыть смущение. – Только Авроре позволено называть меня так!». «Вольфи», — нагло ухмыльнулась я, довольная тем, что смогла смутить его и заставить оправдываться. «Еще раз так скажешь, и я откушу тебе голову!» — мрачно пообещал он, поправляя воротничок рубашки и пытаясь сохранить достоинство. «Вольфи!» — я хохотнула и успела увернуться и вскочить до того, как он поймал меня. «Что тут у вас за веселье?» — сонно спросила Аврора, появившись на пороге кухни. «Твоя дочь дразнит меня! – тут же настучал на меня Вольф. – Она ведет себя так, как будто ей двенадцать! Ты плохо ее воспитывала!». «Моя Джесси умеет сохранить юность души! – улыбнулась Аврора, садясь за стол рядом с Вольфом. – Разве это плохо? Вот ты родился уже старым!» – она пихнула его локтем. «Я покусаю вас обеих!» — рассердился Вольф, но сразу умолк, когда я поставила перед ним тарелку со свежими вафлями.