Облака на Луне

13 января, 2057 года Последние полгода были сложными, и, кажется, мой организм решил послать меня нахрен, потому что Новый год я встретила в больнице! На этот раз не с вирусом, а с высоким давлением и тахикардией, поэтому моя семья хотя бы могла меня навещать, но все равно было обидно провести праздники на унылой больничной койке! Когда все это только началось, я думала, что у меня просто паничка, но лучше мне никак не становилось, несмотря на все попытки отвлечься, которые раньше всегда работали. Поэтому Никки настояла на том, чтобы вызвать скорую. Мне сбили давление, но на следующий день все повторилось, а мой пульс, кажется, решил обогнать китайское метро. Плюс меня тошнило, а в ушах шумело, как в стиральной машинке на максимальных оборотах. Доктора на пару с перепуганной Никки уговорили меня отправиться в больницу, где я и провалялась больше недели, проходя разные обследования и измеряя пульс каждые полчаса. Никаких страшных болячек у меня не нашли, поэтому все свелось к последствиям длительного стресса. Стресса, вызванного болезнью Никки, ее постоянными обследованиями и лечением. Видимо, как бы я ни бодрилась, но те моральные испытания, которые мой организм в состоянии был вынести в тридцать, он уже не вывозит в пятьдесят шесть. Черт возьми, это и не удивительно, я ведь уже бабка совсем – мне скоро шестьдесят! Глазом моргнуть не успею! Впрочем, главное, чтобы было чем моргать. Конечно, напугала я всех изрядно. Жена, дочки и Аврора с Ритой навещали меня по очереди. В один из таких визитов, когда Никки пришла ко мне одна с мандаринами и полезной шоколадкой без сахара и какао, мы долго болтали, сидя на постели, одни в палате. Мне приходилось все время лежать, потому что всякий раз, когда я пыталась встать и пройтись, сердце стремилось покинуть мою грудную клетку и улететь в космос. Но хотя бы лежать и есть мандарины я могла, а еще – целоваться с Никки! Она была такой красивой с отросшими до плеч волосами и в одном из рождественских свитеров, связанных Авророй. Красивой, но грустной. «Как же ты меня напугала, Джесси, — вздохнула Никки, очищая мандарин. – Если бы с тобой что-то случилось, я бы сразу умерла!». «Ну, мы же как-то обещали друг другу умереть в один день, — напомнила я. – Так что, никто из нас не должен нарушать обещание! Ни ты, ни я!». «Да, — Никки улыбнулась, но ее лицо при этом стало, как ни странно, еще печальнее. – Я помню. Просто… в последние годы… с того момента, как я узнала о своем диагнозе… я невольно начала больше задумываться о смерти. О конечности нашего существования. И я… за эти годы как будто привыкла к мысли, что мне все же суждено уйти раньше тебя». «Никки, нет! Не смей так говорить! Пожалуйста, не смей!» — я швырнула в нее корку мандарина и попала в плечо. Никки все с той же грустной улыбкой взяла ее в ладонь и посмотрела на меня: «Джесси, я изо всех сил постараюсь сдержать наш уговор. Ну, о смерти в один день. Но мы должны обсуждать и другие варианты, понимаешь?». Я понимала. Но обсуждать не хотела. Мне хватало и того, что Никки уже составила завещание. «Я просто хотела сказать… — Никки взяла меня за руку. – Что за эту неделю очень хорошо поняла твои чувства. На себе ощутила все то… с чем ты живешь с тех пор, как в моей голове поселился Чужой. Я за неделю едва не спятила от мысли, что могу тебя пережить, а ты справляешься с этим уже почти три года. Стоит ли удивляться, что тебе стало плохо от стресса». «Никки, только не вини себя! – испугалась я. – Я просто старая бабка, наверняка я угодила бы в больничку в любом случае!». «Спасибо тебе. За все», — Никки погладила мое лицо и, наклонившись, с нежностью поцеловала меня в губы. От запаха мандаринов и шоколада, от ее слов и внезапно нахлынувшей оглушительной любви я едва не заплакала. Я обнимала Никки, а в мое сознание медленно вползала мысль, которую я гнала от себя давно. Я верю во многие вещи, однако карма в их число никогда не входила, и все же… Я думала о Лилит. Когда мы с ней встречались, все это время… Лилит была на моем месте. Она осознавала, что ей суждено меня пережить. И не просто пережить, а на много лет. Возможно, на сотни лет. Эта мысль всегда пугала ее – увидеть мою смерть. И жить после этого дальше. Стать как ее отец. Мы часто ссорились из-за этого. Лилит говорила, что я ее не понимаю. И ведь это правда было так. Я поняла ее только сейчас. Смогу ли я сама жить дальше, если не станет моей Никки? 15 февраля, 2057 года Это был один из самых странных Дней Валентина в моей жизни. Потому что встретили мы его на Бали, вместе с Хизер (!!!!), а под вечер Айрис зачитала мне текст валентинки Пэка по телефону. Этот паразит так и продолжает слать мне свои идиотские послания, даже женившись на Трише! Но начну по порядку. Как мы с Никки оказались на Бали? В сезон дождей? Снова?! Мы планировали отправиться в очередное путешествие еще до того, как мое сердце и вегетативная система принялись танцевать друг с другом танго в режиме нон-стоп. Только мы хотели поехать куда-нибудь в новое интересное место, где еще ни разу не бывали, например, в Марокко (там погодка сейчас намного лучше, кстати). Но когда меня выписали из больницы, Никки неожиданно предложила Бали. Потому что мне там всегда становилось легче и спокойнее. Какая бы жопа ни творилась в жизни, но на Бали я с юных лет привыкла избавляться от стресса. И мы полетели! Мы уже отдыхали на острове в сезон дождей, и это было отлично. И уж точно не слишком жарко, потому что слишком мокро. Мы решили приурочить отпуск ко Дню всех влюблённых, а заодно — ко Дню рождения Никки, и провести на Бали недельки три-четыре. А также предоставить дочкам больше свободы, ведь без нас они будут отвечать за дом, смогут спокойно привести в гости своих мальчиков и отметить День Валентина парным свиданием. Возможно, даже пожить вместе. Пусть почувствуют себя совсем взрослыми, хах! Но как же так вышло, что мы сами провели праздник в компании Хизер? Агрессивно-трансфобной бывшей жены Карлы?! С Хизер, господи! С которой мы в последний раз виделись, когда я была беременной Айрис, и мы на весь торговый центр ругались из-за членов! День Валентина! Да, жизнь порой подкидывает нам неожиданные сюрпризы. Не то чтобы встретить американца на Бали было чем-то супер неожиданным — их здесь, наверное, не меньше, чем балийцев, но Хизер? Хизер?! Утром четырнадцатого мы с Никки устроили себе поздний праздничный завтрак в кофейне неподалёку от отеля. Там подавали вкусный ванильный де-каф (а моей жене-кофеманьячке очень сложно угодить со вкусом де-кафа) и слоеные булочки со свежим манго и заварным кремом. Мы устроились за столиком возле окна и болтали, посмеиваясь и вспоминая, как притащили с собой в отпуск вафельницу в форме тыквы и каждый день пекли помешанной Айрис вафли. Мы так увлеклись воспоминаниями и тёплыми слоеными булочками, что не сразу заметили и далеко не сразу узнали Хизер за соседним столиком. Она явно узнала нас раньше, так как сидела одна и периодически бросала на нас любопытные взгляды, отрываясь от экрана ноутбука. Наверное, только поэтому я сама ее заметила — меня насторожило, что какая-то тетка на нас пялится! Я наклонилась к Никки и прошипела: «Там Хизер! Там Хизер!!! Только не оглядывайся!». Но Никки так поразилась, что, конечно, оглянулась. Мы втроем смотрели друг на друга и понимали, что дальше прятаться будет совсем уж тупо. Ведь мы взрослые, нет, уже почти пожилые женщины! Сколько можно? Хизер первой встала и медленно подошла к нам, вооруженная чашкой кофе и неловкой улыбкой. «Можно к вам подсесть ненадолго? Увидеть знакомые лица здесь оказалось неожиданно приятно». Я посмотрела на Никки — разрешение должна была дать она. Моя жена кивнула: «Да, пожалуйста. Привет, Хизер». «Николь, Джессика, привет, — Хизер уселась на свободный стул. — Как же много лет прошло, подумать только! А вы почти и не изменились! Я сразу вас узнала». Я решила, что, если Хизер начинает разговор с лести нашему внешнему виду, то ругаться с нами она, очевидно, не планирует. И все же подумала, что лучше будет оставаться настороже на случай, если мне придётся распознать малейший упрёк в сторону Никки и дать сдачи. А я бы дала! Еще как! Мы немного поговорили, пытаясь завязать беседу. Хизер спросила, надолго ли мы здесь, и рассказала, что сама живет на Бали уже восемь лет. «В Провиденсе... да и вообще, в Штатах мне стало некомфортно оставаться, как и многим из нас, — она вздохнула, убрала назад короткие седые волосы, пригладив их ладонью. — И... я на самом деле часто вспоминала вас двоих. Хотела извиниться, но после вашего переезда в Португалию не знала, как с вами связаться. Конечно, если бы действительно хотела, нашла бы, но... Я не из тех людей, кто признаёт свои ошибки легко, поэтому... Я просто хочу извиниться за своё трансфобное поведение в прошлом. В особенности перед тобой, Никки. Прости». «Прощаю, — спокойно и немного удивленно отозвалась моя жена. — Но что же заставило тебя изменить своё мнение?». «Многие вещи, — Хизер задумчиво вздохнула. — Прежде всего, наверное, то, что я оказалась на твоём месте. Когда мы были молоды, я никак не ожидала, что наша страна возьмёт консервативный курс. Поначалу меня это даже радовало, так как ограничения не касались меня лично. Они касались в основном транс-персон. И я думала — как это хорошо. Государство заботится о нас. О цисгендерных женщинах, для которых транс-женщины или мужчины, выдающие себя за них, могут быть опасны». Моя терпеливая жена вздохнула, но ничего не сказала. Я тоже молчала, давая Хизер возможность объясниться. И она продолжала. «Когда начали запрещать аборты, до меня уже стало доходить, что государство как-то хреново заботится о цисгендерных женщинах. Петля затягивалась. Объятия, которые поначалу казались заботливыми и нежными, теперь душили. Ограничения стали распространяться на всех квир-персон. Хотя еще недавно мне казалось это просто невозможным, непостижимым. Я не замечала, не хотела видеть, что настроения в обществе, настроения в правящих кругах — меняются. К моим подругам с ребёнком все чаще наведывалась соцслужба, по жалобам соседей. Ребенка хотели забрать, и им пришлось уехать». Мы с Никки переглянулись. Что ж, далеко не нам одним пришлось пройти через это. «Как вы помните, я всегда боролась за равные права, участвовала во всех собраниях и митингах нашего сообщества. Поддерживала Аврору, хоть наши взгляды во многом и расходились, я ее уважала за то, что она делает. Какое-то время я продолжала бороться, но потом сдалась. На меня также сильно повлияло расставание с Викой... — Хизер чуть смутилась, но все же добавила. — Это та женщина, с которой я изменяла Карле, да. Я знаю, что вы в курсе. Оправданий себе не ищу, просто говорю, как есть. В общем, с Викой мы тоже разошлись, и... Это был тяжелый период в моей жизни. Меня также уволили с работы за ориентацию. Разумеется, официальная причина была иной, но мне ясно дали понять, в чем истинная проблема. Я осталась без всего. Даже дочь от меня отвернулась. Нола не хотела со мной общаться, встав на сторону Карлы. Впрочем, теперь я могу ее понять». «Хизер, мне жаль», — искренне произнесла Никки. «Да... Спасибо. Но это уже дело прошлое. А в тот период своей жизни, когда у меня был выбор — сдохнуть под забором или обратиться за помощью, я все же выбрала второе. Я пришла тогда в шелтер Авроры и Риты. Я знала, что он открыт для всех, и для цис-женщин в том числе. И они здорово помогли мне. Аврора и Рита. Несмотря на все, что было в прошлом, они позаботились обо мне, помогли найти решение, перейти на фриланс и свалить сюда, на Бали». «Вот это да! Они не рассказывали мне об этом! — поразилась я. — Ни одна из них!». «И за это я уважаю их еще больше, — улыбнулась Хизер. — Они не стали гордиться собой и злорадствовать над моим унизительным положением. Они понимали, что мне будет неприятно, если об этом узнают, поэтому предоставили мне возможность рассказать все самой, если я когда-нибудь этого захочу. Вот я и рассказываю. В тот же период, пока я тусила в шелтере, я познакомилась с другими транс-персонами. Мои предубеждения лопнули не сразу, да и не до конца, наверное... Я до сих пор считаю, что мужчина, переодетый женщиной, может быть опасен. Именно мужчина! Не транс-женщина. И это не значит, что... эм, что все транс-женщины обязаны сделать нижнюю операцию, — она снова бросила извиняющийся взгляд сначала на Никки, а затем и на меня. — Правда, простите. Мне сейчас настолько неловко, что этот экологичный бамбуковый стул подо мной скоро загорится». Мы посмеялись, обсудили модную обстановку в кафе и вернулись к рассказу Хизер: «Тогда, общаясь с другими транс-женщинами, слушая их истории, тяжелые, трагические, я все больше начинала им сочувствовать. Понимать. Вы все такие разные. У каждого своя история, свой путь. Я поняла, как неправильно было судить о вас, не общаясь с вами достаточно близко. Либо судить по кому-то одному обо всех. Точно так же гомофобы судят о лесбиянках. Они нас не знают. Мы для них просто кадр из порнофильма, а не реальные личности. В их реальном мире нас не существует. Тогда я поняла, что, если угнетают одного, угнетают всех». Приятно удивленные, мы с Никки подключились к обсуждению этой проблемы. Разговор пошёл живее, мы втроем расслабились, заказали еще кофе, который явно ударил в голову, потому что Хизер неожиданно позвала нас к себе в гости! На Бали она уже несколько лет арендовала шикарную двухэтажную виллу с бассейном, да вот только приглашать к себе ей было особо некого. Хизер призналась, что ведёт довольно затворнический образ жизни, но будет очень рада компании. Мы согласились и даже сами не поняли, как это произошло! Но следующее, что я помню — как мы сидим возле того самого бассейна и пьём уже не кофе, а белое вино, и хохочем, вспоминая молодость и наши тогдашние загоны, ошибки, страхи. Никки выпила всего полбокала, так как это плохо сочеталось с ее лечением, и нам пришлось все рассказать Хизер. «Боже, сочувствую тебе! Ох, Никки... Я сама прошла через подобное. Тогда же, когда в моей жизни все рухнуло, мне удалили оба яичника из-за кист. От стресса у меня совсем здоровье посыпалось. Это было ужасно, но я даже представить не могу, через что проходите вы обе!». Мы еще долго обсуждали свои болячки — все, как и полагается приличным старушенциям! Хизер под вечер совсем расчувствовалась и под действием вина поведала нам обо всех своих сожалениях и жизненных провалах. В частности, о Карле: «А ведь у меня сейчас могло бы быть то же, что есть у вас. Когда-то оно у меня и было. Мы с Карлой были такой же счастливой парочкой, как вы. Планировали состариться вместе... Сейчас могли бы тоже путешествовать, отпустив детей во взрослую жизнь. Да... возможно, у нас были бы еще дети. Как же я завидую вам двоим, черт побери!». «Ты сейчас не общаешься с Карлой и Нолой? Совсем?» — мягко спросила Никки. «Совсем, — Хизер покачала головой и потянулась за второй бутылкой вина. — Карла простила меня за измену, но... Мы не смогли наладить хоть какое-то подобие дружеских отношений. Сейчас она живет со своей новой женой где-то в Европе. У них есть ребёнок, мальчик. Уже подросток, насколько я знаю. А Нола вышла замуж и живет своей жизнью. Я все проебала, в общем. Как-то так». Нам с Никки стало неловко, и мы не знали, что сказать. Впрочем, Хизер наше утешение и не требовалось — она просто налегала на вино, находя избавление от тягот прошлого в алкоголе. Когда мы уже собирались домой, мне позвонила Айрис. Ее хитрое личико улыбалось во весь экран телефона. Лукаво улыбалось. «Мам, тут тебе пишет твой любовник!» — объявила дочь. Я шикнула на нее, но было поздно — Хизер уже навострила уши. Вот это стыдобища! Хизер подумала, что у меня есть любовник! Хизер! «Прекрати! Пэк мне не любовник! — заорала я. — И знать я не хочу, что этот кретин там опять пишет!». Однако мою дочь хлебом не корми — дай только поиздеваться над родной матерью! Над матерью, которая девять месяцев вынашивала ее в пузе и рожала в муках! «Конечно, любовник, а кто же еще? — ухмылялась Айрис. — Вы с ним оба женаты, значит, друг для друга вы — любовники!». Никки заржала, а Хизер наблюдала за нами квадратными глазами и, похоже, протрезвев. «Айрис! Я серьезно! Прекрати выводить мать! И что он там уже пишет?!» — проорала я в самый динамик. «Сейчас зачитаю! — оживилась Айрис. — Так-так... Вот», — она продемонстрировала мне открытку в форме сердца, поднесла ее к лицу и торжественно прочла послание моего долбанутого друга. «О, моя прекрасная светлоликая Джессика! Теперь, в этот мрачный час, когда мы оба скованы узами брака, я в полной мере осознал, что лишь ты — свет души моей. Мой брак был страшной ошибкой, непоправимой ошибкой! Знай, что супруга моя оказалась настоящим дьяволом во плоти, истинным монстром! Я убеждён, что мне суждено погибнуть от ее разящей руки! И потому я обязан сказать тебе, пока еще не поздно! Ты всегда была любовью всей моей жизни, и я знаю, что ты тоже от меня без ума! О, жестокая судьба! О, моя жестокая жена... Она разлучит нас навеки! Прощай, Джессика! И помни своего Пэкуито!». К концу Айрис сделала вид, что смахивает слезу. Злая и наверняка вся красная, я посмотрела на Хизер. Даже без робото-озвучки, даже на другом конце земного шара, даже без кучи соседей поблизости, Пэк всегда умудрится опозорить меня! Но Хизер улыбалась — видимо, все же поняв, что это просто наши внутрисемейные приколы. «Дядя Пэк тут еще кучу шоколадок прислал, но мы их уже съели, простите, — хихикнула Айрис. — У нас тут Алан и Джордан в гостях. И дай мне Никки, я с ней тоже поговорю!». Я передала телефон жене, и они с дочкой, не успев поздороваться друг с другом, начали дружно ржать — надо мной! Я затравленно посмотрела на Хизер, но та с улыбкой произнесла: «Да не парься, я поняла уже, что это у тебя с другом шутки такие. Пэк? Это же тот стендапер из Нью-Йорка — Пэкуито Реймар? Я частенько его выступления смотрю на Ютубчике, смешной чувак». «ДА УЖ НЕ ТО СЛОВО!» — возмутилась я. «Я знаю, что ты не стала бы изменять Никки, — Хизер посерьёзнела. — А она — тебе. Я тогда просто из зависти это ляпнула. У нас с Карлой уже были проблемы в отношениях, и я заглядывалась на Вику. Прости меня за то, что я тогда сказала». Я ответила, что прощаю. И это было правдой. 19 февраля, 2057 года В эту поездку мы с Никки почти не посещали местные достопримечательности, решив просто отдохнуть. Никки далеко не каждый день чувствовала себя хорошо, да и мне нужно было восстановиться после своих сердечных припадков и больницы. Поэтому мы выбирались лишь в ближайший магазин, иногда — к океану и в кафе, а большую часть времени проводили в нашем домике с видом на вечно зеленые горы, валяясь у бассейна. Однако по случаю Дня рождения Никки все же решили куда-нибудь выбраться и посетили одно из самых красивых здешних культурных мест — храм на воде Улун Дану. Это сооружение, похожее на многоярусную башню, стоит на берегу озера Бэратан, и во время прилива создаётся ощущение, что храм плывет по зеркальной поверхности воды. Мы с Никки взяли напрокат каноэ и добрались до Улун Дану со стороны озера, как раз во время прилива. Мы также надеялись посмотреть закат, но в сезон дождей никогда не стоит рассчитывать на красивое небо, поэтому нам пришлось довольствоваться лишь редкими проблесками солнечных лучей в густом полотне туч, окрашенных в тревожный темно-розовый оттенок. Сам храм был возведён в честь бога Шивы и богини Парвати. Когда-то в нем проводились жертвоприношения во имя богини воды Дэви Дану, но сейчас эта традиция осталась в прошлом. А вот легенда о том, что вода в озере обладает магической силой, способной подарить молодость и долголетие, была еще жива. Я работала вёслами, а Никки полулежала на корме, раскинув руки и глядя в небо. Я думала о том, как было бы здорово, если бы, искупавшись в этом озере, Никки могла навсегда исцелиться от рака. Проклятое воображение легко нарисовало мне эту смелую, невозможную картину. Как Никки коснулась бы поверхности темной воды, и все вокруг засияло бы волшебным светом — и кожа Никки, и сама вода. Крошечные искорки окутали бы все ее тело, Никки почувствовала бы приятное тепло и улыбнулась мне. А когда мы вернулись бы домой и прошли очередное обследование, его результаты не выявили бы в мозгу Никки никаких нарушений. Она была бы полностью здорова. И прожила бы еще долгую, долгую жизнь. Я думала о том, что, если бы ради этого мне потребовалось принести жертву богине озера, я бы сделала это. Я была готова принести жертву хоть богу, хоть дьяволу. Я отдала бы многое, лишь бы больше никогда не видеть, как моя бледно-зелёная жена после очередной процедуры пытается не упасть в обморок. Пытается улыбнуться мне. Не увидеть, как она плачет перед зеркалом в ванной, держа в руке клок собственных волос. Почему все в нашем мире заканчивается так? Я не видела в этом ни гармонии, ни справедливости. Раньше мне казалось, что в таком возрасте, как у меня, люди уже умеют принимать болезни и смерть. Я не умела. Мне все еще истерически хотелось верить в чудо. Никки чуть приподнялась и, кажется, заметила перемену в моем лице. «Джесси, ты устала? Хочешь, я за вёсла возьмусь?». Я соврала, что все в порядке, но Никки все равно предложила мне отдохнуть и немного постоять, любуясь башенкой храма на фоне серо-розового неба. Я отпустила вёсла, а Никки чуть перегнулась через борт каноэ и потрогала воду. Никаких волшебных искр, никакого потустороннего свечения. Моя жена ойкнула и сообщила: «Холодная!». «Иди ко мне», — попросила я почти с отчаянием. Никки подползла ближе, а я сползла к ней на пол и обняла. Каким богам мне нужно было помолиться и кого убить, чтобы Никки никогда больше не испытывала боли? Каноэ ощутимо пошатывалось от нашей возни, а жёсткая деревянная скамья упиралась в спину. Неприятно, почти больно, но я не спешила поменять положение на более удобное, концентрируясь на дискомфорте, чтобы не разреветься и не напугать Никки в такой красивый момент. Не расстроить в день ее рождения. В этот день я всегда старалась ее только радовать. Я сама не заметила и даже не поняла, как начала молиться. О том, чтобы Никки поправилась. Ведь возможны же в нашем мире разные генетические аномалии, так почему бы не случиться очередному чуду биологии? Если некоторые люди умудряются не стареть и жить по триста лет, то почему бы кому-то не вылечиться от рака навсегда? Я думала об этом, обнимала спокойную и тёплую Никки и почти верила в то, что это возможно. А еще через какое-то время в моей голове вообще не осталось ни одной мысли. Я смотрела на ступенчатую башенку на фоне плывущих по небу туч, на ее отражение в темной воде, дрожащее и словно гипнотизирующее, и все тревоги, желания отступали куда-то далеко, они вдруг перестали иметь значение. Я больше не думала ни о своей боли, ни о страхе, ни о несбыточных чудесах, ни о боге, ни о смерти. Быть может, именно в этом и есть избавление? В вечном спокойствии и красоте настоящего момента? Настоящее всегда неизменно. Оно всегда существует. Оно всегда возможно. 16 февраля, 2057 года spicy cinder toffee Смотрите, какую штуку мне Джо подарил на четырнадцатое *фото робота с признаниями в любви на экранчике и шоколадками» Jessie-Nessie Какой милашка! Nikki Laurence Этот парень знает, что тебе дарить! Это вам не какие-то цветочки банальные spicy cinder toffee Да! Причём все эти милые фразочки постоянно меняются, Джо их туда напихал целую кучу, и, если включить звук, бот будет говорить их вслух голосом Джо! А еще он запрограммирован готовить шоколад! Внутрь кладется какао, молоко, сахар и масло, а через полчаса — шоколадки готовы! Правда круто?! Jessie-Nessie Выходи за него. За Джо, не за робота! Nikki Laurence А в какой стране разрешены браки с ботами? Я уже не помню, но началось с того, что какая-то женщина вышла за своего робота-пылесоса. Она говорила, что влюбилась в него потому, что он никогда с ней не спорит и всегда делает работу по дому... spicy cinder toffee Да прекратите вы! Нам еще рано жениться! Jessie-Nessie Прости, милая, мы просто шутим свои тупые родительские шутки! Джордан хороший мальчик, он правда тебя любит, раз сделал такого милого робота! spicy cinder toffee Да, правда любит. Джо очень романтичный. И ему нравится всякие необычные штуки мне дарить. Алан дарит Нао только украшения и одежду, и моя сестра, похоже, довольна по уши, но мне кажется, что роботы намного круче! Nikki Laurence Бесспорно! Jessie-Nessie Бесспорно! spicy cinder toffee Ахаха, вы одновременно это прислали! Jessie-Nessie Двадцать пять лет в браке вызывают телепатию, ты разве не знала? Вот поженитесь с Джо, тогда и узнаешь! spicy cinder toffee МАМ! 24 августа, 2057 года Хах, вот так неожиданно я в своём дневнике перепрыгнула из Дня рождения Никки в День рождения Авроры! Сегодня ей исполнилось восемьдесят четыре. Аврора неплохо обосновалась в Лиссабоне, и праздник мы отмечали все вместе у нее дома. К нам также прилетел Вольф, и мне кажется, впервые в жизни я заметила, что он немножко постарел. Ему-то уже лет двести! И это даже не преувеличение... Вольфгангу потребовалось пятьдесят лет, чтобы его лицо обзавелось первыми заметными морщинами. Пятьдесят лет, чтобы в его внешнем облике произошли хоть какие-то перемены. Для кого-то это целая жизнь. Интересно, как сейчас выглядит Лилит? Все еще на двадцать? Но я отвлеклась. Конечно, поздравить Аврору с Днём рождения приходили и ее любимые внучки, а вечером за ними заехали их парни. Аврора пыталась затащить мальчишек в гости на торт, но они застеснялись большого количества взрослых, в особенности нас с Никки, а еще, я подозреваю — сурового взгляда Вольфганга, поэтому быстренько сбежали. Аврора их не удерживала, так как всегда считала, что молодые должны развлекаться сами по себе, а не зевать в компании престарелых родственников. Вольф же явно считал иначе, и когда дома остались только мы с Никки и Аврора, он наехал на меня с обвинениями: «Как это легкомысленно с твоей стороны — позволять дочерям проводить время с теми парнями! Ты так уверена, что они женятся на них?». «Ой, Вольф, заткнись уже, не начинай», — Аврора устало плюхнулась в кресло, демонстрируя свой преклонный возраст, и сделала глоток просекко. «Нет, не уверена, но это не обязательно, — ответила я спокойно. За долгие годы я привыкла к пуританскому мировоззрению Вольфа, и мне уже не хотелось на него орать. Ладно, немножко хотелось, но я сдержалась! — Наши дочери уже взрослые, Айрис заканчивает колледж. Я не имею права мешать им устраивать личную жизнь. Алан и Джордан хорошие парни, и мы с Никки им доверяем». «Да неужели? И вы даже знакомы с их родителями? Вы изучили историю их семей?» — Вольф смерил меня очередным презрительно-осуждающим взглядом. На который я почти повелась! «Еще нет, но...» — я уже хотела начать оправдываться, когда Вольф сам перебил меня: «Эх, вот в мои времена сначала родители знакомились с семьей потенциального жениха, а потом уже знакомили с ним свою дочь! И это было правильно!». «Вольф, твои времена остались примерно там же, где сейчас лежат скелеты мамонтов, — заметила Аврора, остужая его пыл подобно Ледниковому периоду. — Хорошо все-таки, что мальчики у нас не остались. Ты наверняка напугал бы их до смерти, и они подумали бы, что ты какой-то чокнутый. И были бы правы!». «Но уж ты-то должна понимать, как опасны могут быть мужчины для юных неопытных девушек! — возмутился Вольф. — Безопасность твоих внучек под угрозой, потому что ты отпускаешь их неизвестно с кем, неизвестно куда!». «Что значит “я-то должна понимать”?» — невозмутимо переспросила Аврора, хотя я видела — она все прекрасно поняла, просто ждёт ответа от Вольфа, чтобы в очередной раз вывести его на трансфобный воспитательный разговор. «Я имею в виду, что ты была мужчиной до тридцати с чем-то лет! И должна все помнить!» — Вольф сел в собственную ловушку, и Аврора улыбнулась, а Никки, еще не привыкшая к его закидонам — возмущённо выдохнула. «Я не была мужчиной, — спокойно поправила Аврора. — Я родилась в мужском теле, но всегда ощущала себя женщиной, а это разные вещи». «Да знаю я! — Вольф немного покраснел, смущенный своей оплошностью — он явно не хотел ссориться с Авророй, и меня это порадовало. Вольф соскучился по ней за то время, что жил в Провиденсе один. — Я имел в виду... имел в виду, что ты все равно была в этом теле много лет и помнишь, как оно себя ведёт в юном возрасте!». «Помню, — Аврора поморщилась. — И все же я уверена, что мои внучки в безопасности со своими парнями. Я тоже познакомилась с Рокси, когда мне было двадцать, и я была в мужском теле, да-да. Но все же хорошо сложилось! Мы были взаимно влюблены — это главное». «Я отчасти понимаю, о чем говорит Вольфганг, — произнесла Никки. — Я начала переход уже в шестнадцать, но я прекрасно помню свои дикие подростковые годы. Именно по этой причине я поначалу тоже сильно беспокоилась за своих дочек». «ВОТ! Хоть кто-то на моей стороне! — заорал Вольф и аж подскочил на кресле от возбуждения. — Хоть кому-то небезразлична судьба собственных детей!». «Но я все равно доверяю этим мальчикам, — Никки быстро погасила его восторг. — До сих пор они показывали себя только с лучшей стороны». «Но КАК? Почему вы им доверяете? С чего вдруг?» — Вольф уже устал орать и как будто искренне растерялся. «Потому что мы разговариваем с нашими дочерьми, — ответила я. — Айрис и Наоми доверяют нам. Они уже все уши нам протрещали о своих мальчиках. С Аланом Наоми встречается с шестнадцати лет, они пережили отношения на расстоянии и теперь собираются съехаться. Алан не раз обедал у нас дома, он хороший умный парень, учится на врача. И я вижу, как он относится к Наоми, как смотрит на нее, я не слепая. Джордан дружил с Айрис два года, выслушивая ее стенания по другому мужчине. И лишь потом они начали встречаться. Если бы этому юноше нужно было от Айрис “лишь одно”, он бы уже давно смылся, тебе так не кажется?». Вольф вздохнул, признавая поражение. «Ладно, ладно. Я не специалист в воспитании дочерей, признаюсь. Возможно, мои взгляды... немного устарели, и вам, как родителям, виднее». «Не только как родителям, но и как женщинам, — произнесла Никки. — Потому что мы действительно побывали с двух сторон, как вы говорите». «Да, — поддержала Аврора. — И поверь мне, быть с этой стороны еще страшнее. И порой мужчины пугают еще больше. Когда я, как ты говоришь, была мужчиной, я даже представить себе не могла, как часто в своей жизни женщина подвергается всевозможным домогательствам. Теперь знаю. Да, сейчас общество во многом изменилось, феминистки делают своё дело, и я вместе с ними, хоть многие из них меня и ненавидят. Мне все равно. Я защищаю права женщин и свои собственные, права моих внучек, в том числе. Но в мои времена, как ты любишь говорить, я не могла спокойно сходить в магазин. В редкие дни я не страдала от навязчивого мужского внимания, которое, возможно, закончилось бы для меня однажды плохо, если бы я не умела быстро бегать, даже на каблуках». «Я долгое время боялась носить юбки выше колена, лет до двадцати пяти, наверное, — произнесла Никки. — Я тоже заметила это внимание на себе вскоре после перехода. Сказать, что это неприятно и пугающе — не сказать ничего. Когда я надевала юбки, мужчины пялились на мои ноги, свистели вслед, если я поздно возвращалась с учебы. В самом безобидном случае со мной просто пытался познакомиться какой-нибудь парень, навязчиво выпрашивая мой номер. Поэтому не сомневайтесь, я прекрасно понимаю, как живётся моим дочерям. Хоть мы и находимся в одной из самых безопасных стран мира, Айрис и Наоми тоже часто сталкиваются с сексуализацией, с несправедливым отношением к себе». Слушая Аврору и Никки, я сама почему-то вспомнила мужика на надувном матрасе, который привязался ко мне в отпуске с Айрис и Ритой. И как Рита его отгоняла, предлагая познакомиться с собой. Вряд ли, если бы не Рита, те воспоминания вызывали бы у меня сейчас улыбку. «Но именно потому, что мы побывали с двух сторон, — проговорила Аврора. — Мы ценим свободу. Что бы ни говорили мужчины, без обид, Вольф, но женщины всегда жили под большим прессом. И я никогда не хотела, чтобы кто-либо, неважно — мужчины или родители, решали мою судьбу. Решали, как мне одеваться, какой делать макияж и с кем заводить отношения. От всего на свете детей не убережешь, никогда, как бы мы их ни любили. Но им нужна свобода. Девушкам, женщинам необходимо право самостоятельно распоряжаться своей жизнью и внешним видом». «Лучше и не скажешь», — согласилась Никки, и они с Авророй с улыбками переглянулись. Я думала, что Вольф из упрямства все равно начнёт спорить, но он, проведя минуту в задумчивом молчании, выдал то, чего никто из нас от него не ждал: «Вы правы. Пожалуй, я готов это признать». «И это мне в тебе всегда нравилось, мой дорогой доисторический ящер, — Аврора тепло улыбнулась. — Несмотря ни на что, пусть и медленно, но ты способен менять своё мнение и признавать ошибки. Из человека, который не мог произнести слово “лесбиянка” ты превратился в человека, который делает ежемесячные взносы в фонд поддержки ЛГБТК-беженцев. Если бы все наше общество было таким, как ты, этот мир давно стал бы намного лучше». Вольф попытался отмахнуться и что-то буркнул себе под нос, а его вечно белые щеки налились заметным румянцем. В тот момент я вдруг осознала, как сильно наш холодный мрачный Дракула на самом деле уважает Аврору. И как важно для него ее мнение. Мнение о нем самом. Я подумала о том, какой большой путь он проделал от человека, который чуть не выбросил меня из окна спальни Лилит, когда застукал нас вместе. Человека, который считал себя умнее простых смертных, а потому — никогда не прислушивался к чужим словам. Даже к словам собственной дочери. Теперь Вольф стал тем, кто мог признать: «Вы правы», пусть эти слова и вставали ему поперёк горла. Я подумала, как жаль, что Лилит не видит этих перемен. Увидит ли когда-нибудь? Боюсь, на своём веку я этого уже не узнаю. 18 сентября, 2057 года Наоми переехала из общежития и теперь будет жить вместе с Аланом в очень уютной двухэтажной квартирке недалеко от колледжа. Вольфа наверняка хватила бы очередная кондрашка от современных нравов и от того, что мы с Никки позволяем дочери жить с парнем вне брака, хах. Но зато вчера во время переезда мы наконец-то познакомились с родителями мальчика, с которым наша дочь встречается уже четыре года. Вольф бы одобрил! Родители Алана мне очень понравились! Да, они и по рассказам Наоми казались милыми людьми, но все же познакомиться с ними вживую оказалось еще приятнее! Они приехали в Лиссабон, чтобы помочь нам перевезти вещи юной парочки и обустроить квартиру. Я больше всего переживала за отношения моей дочки с мамой Алана, Кларой. Ну, все же ситуация, когда мать терпеть не может девчонку, с которой связался ее дорогой сыночек — весьма типичная. Но когда Наоми при встрече обнялась с Кларой, и они радостно засмеялись, я сразу поняла, что здесь все будет по-другому, а дальнейшее общение это подтвердило. Клара оказалась очень доброй и обаятельной женщиной чуть моложе меня, она не лезла к Наоми с непрошенными советами и поучениями и общалась с ней на тёплой дружеской ноте, приправленной настоящей материнской нежностью. Как потом нам объяснила Наоми, Клара всегда хотела дочку, но у нее родилось лишь два сына, после чего врачи запретили ей иметь еще детей. Отец Алана Гарольд тоже оказался приятным мужчиной с чувством юмора. Он добродушно посмеивался над сыном, совсем не обидно, примерно как Аврора надо мной, и я заметила, что у них хорошие отношения. Когда с перевозкой вещей было покончено, мы с Никки пригласили всех к себе на ужин. На скорую руку я приготовила пасту с креветками, и мы посидели в гостиной за бокальчиком вина, обсуждая новую жизнь наших детей и новый учебный год в колледже. «Кто знает, возможно, мы с вами скоро еще больше породнимся! — хохотнул Гарольд. — Нашим детям уже двадцать, а мы вот с Кларой в двадцать один поженились!». Я ожидала, что «наши дети» начнут спорить, как это всегда делала Айрис. Но Наоми и Алан с улыбками переглянулись, и Алан ответил: «Мы уже все запланировали. Поженимся сразу, как окончим колледж. Пока мы просто начали откладывать деньги». Карла радостно заохала, а Гарольд присвистнул: «Вот это да! Отличные новости! Молодец, сынок! Такие красивые и умные девочки на дороге не валяются! Нам сразу Наоми понравилась!». Поражённая, я откупорила вторую бутылку вина. Подумать только, Наоми еще только двадцать, и она уже не против замужества! Неужели скоро я и правда побываю на свадьбе собственной дочери?! Впрочем, сама я хотела жениться уже в четырнадцать, так что, чему тут удивляться? Посмотрим, какая из наших дочек выйдет замуж первой. И что-то мне подсказывает, что без соревнований в этом деле тоже не обойдётся! 31 октября, 2057 года Когда-то я писала, что после болезни Никки все наши знакомые поделились на две группы — отчаянно нас поддерживающих и старательно нас избегающих. Рита, Аврора и Арни относились к первой группе, они даже прилетали в Лиссабон ради нас. А вот Джон и Тоби — относились к избегающим, и отдалились от нас, даже живя в Лиссабоне, фактически у нас под боком. Раньше мы всегда отмечали Хэллоуин вместе, потому что эти двое, по сути, были нашими единственными друзьями в чужой стране, а также потому, что они любили веселье и вечеринки. Эти вечеринки чуть сократились после появления в их семье ребенка, но все же не прекратились совсем. И Хэллоуин был одним из тех праздников, который Джон и Тоби любили отмечать с размахом, крутыми костюмами и странно-жутковатыми закусками, в съедобности которых каждый раз приходилось сомневаться. Когда Никки только заболела, и у нас был самый сложный период, Джон и Тоби, как и остальные, посочувствовали нам и поддержали. Они зашли к нам в гости, предложили свою помощь, если потребуется какое-то особое лечение, подарили цветы. Тогда я заметила, что они смотрят на Никки с опаской (почти с ужасом) и чувствуют себя неловко. Они молчали почти все время. Джон и Тоби молчали! Тогда я не придала этому особого значения, потому что сама пребывала в шоке и горе, но, когда Никки стало чуть лучше, заметила, что на вечеринку по случаю Хэллоуина нас в этом году не пригласили. Уже позднее Джон звонил и неловко извинялся: «Ой, ну, мы подумали, что вам с Никки сейчас не до этого всего. Мы не знали, насколько такая вечеринка для вас уместна». И да, возможно, тогда она и правда была неуместна, поэтому я даже ничего не заподозрила и поверила в их отговорку. Но после курса лечения Никки стала приходить в себя, мы начали путешествовать, и на вечеринку у моей жены уж точно были силы, однако Джон и Тоби звонили нам все реже, и в какой-то момент я поймала себя на том, что мы общаемся уже не лично, а исключительно через Наоми. Наша дочь продолжала время от времени навещать своего отца и сводного брата, и все чаще наши разговоры после ее визитов к ним были примерно следующими: «Как там дела у твоего папы?» — спрашивала я. И Наоми отвечала: «Хорошо! Он устроился на работу, потому что ему надоело работать из дома. Хочет новых впечатлений и общения. А еще они с Тоби завели андроида, который подносит закуски и напитки. Меня он каждый раз пугает до смерти! Его зовут Ротар. Тебе, кстати, привет от всех. Кроме Ротара. Он не разговаривает. Он просто криповый». Отчасти я могла понять Джона и Тоби. Они всегда были веселыми и легкими ребятами и просто не хотели сталкиваться с болезнями, с мыслями о смерти, ведь и сами были уже не молоды. Я могла лишь надеяться, что Никки это не слишком задевает. Я придумывала для нее все новые и новые отговорки, почему Джон и Тоби в очередной раз не пригласили нас, и знала, что она мне не верит. Но делает вид, что верит. Чтобы я тоже не расстраивалась, наверное. Брак — такая странная штука. Иногда вы стараетесь оберегать друг друга, даже зная, что обе безбожно врете. Этот Хэллоуин мы вообще не отмечали, потому что Никки чувствовала себя неважно и с самого утра у нее болела голова. Наши дочки были теперь далеко, но хотя бы прислали фотки себя в костюмах. Они пошли на какую-то студенческую тусу. Туса. Так вообще еще говорят? По-моему, уже лет сто как нет. Даже когда я была молодая, это уже называлось «вписка». А как называется сейчас? Нужно спросить у Айрис, пусть в очередной раз меня потроллит. А «троллит» сейчас говорят? Я просто пытаюсь отвлечься. Мне плохо. Пока Никки спала наверху, я убралась на первом этаже, помыла полы, полюбовалась на фотки своих очаровательных дочек — Наоми в образе фарфоровой куклы из фильма ужасов. И Айрис. В образе вампирши. Порыдала. Айрис и раньше наряжалась вампиршей на Хэллоуин, почему же меня именно сегодня это так подкосило? Потому что Никки опять плохо, а вечной жизни не существует? Существует. Почти вечная. Но не для Никки. Я так устала. Я просто ужасно устала, и явно не от мытья чертовых полов. Лилит тоже относилась к тем, кто отдалился от меня, впрочем, это случилось еще до болезни моей жены. А после мы с ней ни разу и не разговаривали. Я даже не помню, поздравляли ли мы друг друга с Рождеством в этот раз. Вроде бы нет. Я даже не знаю, знает ли Лилит о том, что Никки больна. Да и кто бы ей сказал? Когда-то в этот день мы познакомились. Сколько лет прошло, господи? Сорок? Даже чуть больше, сорок три, кажется. День, когда я грохнулась из окна на заброшке, которой больше не существует. День, когда мне было четырнадцать, родители еще не развелись, и был жив Феликс. И Бьянка. С того дня изменилось все, но Лилит ведь, во всяком случае — внешне, осталась прежней. Она бы поняла меня сейчас, я знала. Ее лучшая подруга заболела раком. И умерла. Я снова реву, когда пишу это — от ужаса и усталости одновременно. Но мне кажется, мне правда кажется, что Лилит единственная во всем мире, кто понял бы мои чувства сейчас. Еще тогда, когда ей было всего пятнадцать, и она улыбалась, глядя на мою футболку с Ктулху, Лилит уже жила со страхом потери. Этот страх сопровождал ее всю жизнь. Она поняла бы меня. Но я никогда ей не позвоню и не расскажу об этом. Четырнадцатилетняя Джесси-Несси бы позвонила. А я — нет.