2059
4 октября 2024 г., 18:00
14 февраля, 2059 года
Лишь ради валентинки от Пэка я открыла свой дневник спустя полтора года. Этот шедевр идиотизма заслуживает того, чтобы быть запечатленным еще и здесь:
«О, Джессика, вспоминаешь ли ты меня в свои грустные одинокие дни? Трепещет ли твоё сердце при мыслях о первой любви? Обо мне! Жалеешь ли о прошлых ошибках теперь, на склоне лет, когда ты стала совсем старушкой, хах? Тяжело ли тебе осознавать, что такой прекрасный мужчина, как я, достался не тебе, а твоей лучшей подруге? О, не плачь, моя дорогая Джессика! К сожалению, я не в силах утешить тебя и осчастливить своим обществом, а также написать о своих чувствах! Поскольку моя кошмарная жена обязательно прочтёт это послание отчаяния и, не медля ни секунды, убьёт меня на месте! Моя жена весьма коварна и опасна! Поэтому мне нельзя терять бдительность, и каждое мое письмо тебе может стать последним! О, Джессика, огонь моего сердца, когда-нибудь ты вновь встретишься со своей истинной любовью, то есть, со мной! А пока крепись и живи дальше! Ничто не разлучит нас, кроме дула пистолета моей вздорной жены, поэтому на всякий случай — прощай!
Вечно твой Пэкуито!».
Я, конечно, тут же позвонила Пэку и наорала на него! А как иначе?! Он обозвал меня «старушкой, хах!».
«Мне только пятьдесят восемь! — возмутилась я. — У меня еще даже внуков нет!».
«Ну, тебе уже совсем скоро шестьдесят стукнет, — хихикнул Пэк. — Как тебя называть? Пожилая женщина?».
«Но ведь еще не стукнуло! И сам ты пожилая женщина!».
«Ладно, прости, — он ухмыльнулся. — Я просто еще под впечатлением. Трише недавно исполнилось шестьдесят!».
«И ты над ней уже поиздевался, конечно?».
«А как я мог упустить такую возможность?!».
«Да тебе самому скоро шестьдесят! Можно подумать, ты намного моложе Триши!».
«Не намного, но все же моложе!» — Пэк явно этим гордился.
«А ты всегда любил девушек постарше, — поддела я. — Сначала Лана Дель Рэй, потом Триша. Поди еще тогда о ней думал, когда порнушку свою смотрел!».
«Ну а что я, виноват? — Пэк даже отрицать не стал. — Триша тогда была развита куда лучше, чем мои сверстницы! Ты же сама видела, как у нее все быстро выросло!».
«Да уж, не то что у меня, плоской, как столешница», — усмехнулась я.
«Ну, у тебя потом тоже все выросло в нужных местах, хотя я уж думал, не дождусь этого!».
«Идиот», — рассмеялась я, а Пэк добродушно улыбнулся мне, как будто для него это было лучшим комплиментом.
Как все-таки хорошо, что есть в нашем мире вещи, которые никогда не меняются. И друзья, которые не стареют, даже если им уже почти шестьдесят.
18 февраля, 2059 года
Наверное, все же стоит написать о том, как прошли последние полтора года нашей жизни. Ну, на память для потомков. Может, мне завещать свои дневники дочерям? Я ведь даже не умру со стыда, когда они их прочитают, потому что буду уже мертвой! По-моему, это отличное решение.
За эти полтора года мы с Никки немного поездили по миру. Побывали в Марокко, на Шри-Ланке и в Великобритании. Никки стало хуже, и она прошла еще четыре курса лечения. Ее опухоль снова выросла до прежнего размера, но делать повторную операцию слишком опасно, потому что эта тварь мутировала.
Я пишу это почти даже спокойно, и мне самой от своего спокойствия страшно. Я как-будто... привыкла к болезни Никки? У меня есть ощущение, что так теперь будет всегда — жизнь продолжается, и Никки жива, она со мной, и, возможно, так тоже будет всегда? Болезнь стала рутиной, и я не могу понять, хорошо это или плохо.
Я просто живу. Работаю, пишу музыку, планирую поездки, общаюсь с дочками, с Авророй и Ритой. Готовлю Никки завтраки каждый день и приношу их в спальню вместе с утренними таблетками. Современные обезболивающие позволяют моей жене жить так, как будто в ее мозгу не поселился краб-убийца с клешнями-челюстями, пожирающими здоровую ткань. Она не чувствует боли, но может внезапно упасть в обморок или обнаружить, что левая половина ее лица вдруг перестала работать. Иногда ей мерещится запах гари, и Никки встревоженная прибегает на кухню, чтобы узнать, не спалила ли я дом.
На днях у нее перестал открываться один глаз. Он так и остался закрытым, когда Никки проснулась, и мы сначала обе плакали, а потом истерически ржали, и моя жена пыталась пальцами приподнять своё веко. Сегодня все уже прошло, но мы были готовы к новым сюрпризам. Всегда были.
Несмотря на своё шаткое состояние, Никки даже успела поработать над двумя играми, одна из которых была самым сложным и масштабным в ее карьере проектом для “VR”. Работа помогает Никки отвлечься от плохих мыслей, а за тем, чтобы Никки не отвлеклась слишком сильно и не перенапряглась, слежу я. Притаскиваю ей что-нибудь вкусное и уговариваю попить вместе кофе, выйти прогуляться к океану или зову в гости дочек, чтобы мы могли пообщаться. Они и сами часто заходят, без просьб, хоть больше и не живут с нами.
Айрис после окончания колледжа начала жить вместе с Джорданом, и у них все по-прежнему хорошо, насколько я знаю. Полгода они провели порознь, потому что Айрис ездила в Японию, где проходила инженерную практику в крупной робототехнической компании. Жизнь в Токио ей не очень понравилась, хотя сама Япония пришлась по душе. Я вижу, что Айрис становится в Португалии тесно — здесь нет такой мощной технической базы, как в других странах, и наша дочь не раз заикалась о том, чтобы когда-нибудь вернуться в Провиденс или уехать в Азию.
Но она не уедет. Не оставит Никки, меня и бабушку. Даже если мы сами попросим ее об этом.
Наоми планирует отправляться в аспирантуру и получать степень по психиатрии. Так что ей еще учиться и учиться. Алан также учится и одновременно проходит интернатуру в онкологической клинике. Дочка часто жалуется, что они оба ужасно устают и совсем редко общаются, даже живя в одной квартире. И что это еще хуже, чем когда они жили в разных городах и виделись на выходных.
Невольно я вспоминаю времена, когда Бобби учился в медицинском, и как он тогда выглядел... Остаётся лишь надеяться, что такая нагрузка не испортит отношения Наоми с ее мальчиком, и ребята с этим справятся. В конце концов, у них нет двоих детей, как у моего брата с Тришей! И надеюсь, что нескоро появятся! Мне, конечно, любопытно стать бабушкой, но все же не настолько! Поэтому я убеждаю своих дочек не торопиться.
Айрис говорит, что вообще не хочет детей и планирует посвятить жизнь науке. Для нас с Никки это не проблема, мы готовы поддержать выбор дочки. Единственная сложность в том, что Джордан детей хочет. Айрис ворчит: «Конечно, хочет! Не ему же их рожать!». И тут я не могу с дочкой не согласиться, потому что вынашивание и рождение ребенка — это опыт, который лично мне так и не захотелось повторить. И все же однажды им с Джорданом придётся решать этот вопрос. Иначе из вопроса он превратится в проблему.
6 марта, 2059 года
Хотела после обеда прогуляться с Никки по пляжу, но у нее немного кружилась голова, поэтому я уговорила ее лечь поспать, а сама позвонила Авроре и позвала на прогулку ее. Мы давно не встречались наедине, и все время с нами были либо Рита и Никки, либо девочки. А то и вообще Вольф! Что было само по себе кошмарно!
Аврора очень обрадовалась моему приглашению и ждала меня у входа на пляж с двумя стаканчиками кофе на подставке и круассанами. Я радостно накинулась на угощение, хотя голодной после обеда не была.
«Помнишь, как ты все время покупала мне круассаны, когда я приходила к тебе в магазин после учебы или ночи работы в Петарде?» — спросила я. Мы спустились по каменным ступеням к воде и пошли вдоль набережной.
«Помню, — Аврора улыбнулась, сделав задумчивый глоток кофе. — Хорошие были времена все же. Я скучаю по магазину иногда».
«Я тоже. Очень, — честно призналась я. — Иногда мечтаю выйти на пенсию и вернуться туда работать!».
«Правда? — Аврора оживилась. — А то я хочу иногда его продать, думаю, кому он теперь нужен...».
«Мне! Мне нужен! Это же мой магазин — “Nessie Music”! — возмутилась я. — А новый владелец наверняка поменяет название на какое-нибудь дурацкое, а то и вовсе откроет на этом месте барбершоп».
«Да, — кивнула Аврора. — Мы не можем этого допустить! Чем бы я ни занималась сейчас, наш магазинчик всегда будет мне дорог. И те времена... Хорошие ведь были времена. Как жаль, что тогда я их не ценила и страдала синдромом Мэрилин Монро».
«А это еще что такое?» — я хрустнула круассаном. Никогда не разбиралась во всех этих умных психологических штуках и, похоже, никогда не буду!
«Ну, знаешь, это когда у человека есть все, что нужно для счастья, а он все равно несчастлив. Ему всегда кажется, что этого недостаточно, — объяснила Аврора. — Как у Мэрилин, которая, несмотря на статус самой красивой женщины, не была довольна своей внешностью. Мировая слава и внимание мужчин нисколько ее не радовали, и Мэрилин оставалась несчастна в любви и недовольна тем, как складывалась ее карьера. И в итоге умерла в одиночестве, наглотавшись таблеток. К счастью, меня эта участь миновала, но... Ощущение недостаточности, чего бы я ни добивалась в жизни, всегда меня преследовало. Наоми мне потом объяснила, что это синдром Монро. Она же у нас теперь умный психолог…. или кто там? Психотерапевт?».
«Да, точно, Наоми такая, — я хихикнула. — Одно время она постоянно пыталась и мне объяснить, что со мной не так, но я затыкала уши и не хотела слушать ее заумствования!».
«Хах, страшно это, наверно, когда твой собственный ребёнок видит тебя насквозь и разбирает по косточкам!» — усмехнулась Аврора.
«Не то слово! Просто ужас! — поддакнула я. — А главное — даже свалить не на кого! Наоми не из нашего рода, и неизвестно, в кого она пошла. Про Айрис я хоть могу пожаловаться, что она вся в бабушку Рокси!».
Мы с Авророй посмотрели друг на друга и поржали, обсуждая характеры моих дочерей. Как это удобно — когда ты можешь пожаловаться своей маме на собственных детей! И кто еще поймёт тебя лучше? Да никто!
Мы допили кофе и дошли почти до конца набережной, где было меньше всего народу, а галечная дорожка уходила вниз и упиралась в прибрежные скалы. Я предложила Авроре присесть отдохнуть на последней лавочке в этом месте. Я видела, что у Авроры устали ноги, хоть она и не жаловалась. Но ходила она в последние годы ощутимо медленнее.
«Ты не замёрзнешь? — спросила Аврора. — Погода сегодня довольно ветреная».
«Не замёрзну, — пообещала я. — А если что, ты меня погреешь!».
«Идёт!» — обрадовалась Аврора. Она всегда радовалась, когда я так или иначе показывала, что она мне нужна. Еще нужна. Всегда будет нужна.
Я обняла ее руку и положила голову ей на плечо, а Аврора прижала меня к себе. Мы смотрели на мутно-серый океан, подернутый чёрной рябью.
«И все же, несмотря на все эти психологические закидоны, как ты их называешь, Наоми права, — вздохнула Аврора. — Половину своей жизни я пыталась быть кем-то другим. Сначала хотела стать правильным мужчиной. А правильные мужчины заводят семью, зарабатывают деньги и не ноют. И уж точно не переодеваются в платья! Потом я хотела стать правильным, хорошим отцом. Не таким, как мой. Хотела показать пример своему сыну, а не умирать от стыда, когда сын застал меня в парике и с помадой. Все в моей жизни шло не по плану. Не по правилам. Потому что я слишком долго пыталась играть чужую роль».
«Ну и что, что у тебя не получилось быть правильным мужчиной и отцом? — спросила я. — Если это была чужая роль, то и жалеть о ней нечего. Зато у тебя получилось быть Авророй! Лучшей в мире! Моей. Получилось быть собой».
Аврора обняла меня крепче, поцеловала в макушку. Несмотря на кажущуюся хрупкость, в ней было еще столько силы, столько тепла.
«Спасибо, Джесси, — ее голос чуть дрогнул. — Приятно получить такую обратную связь от своего ребенка на старости лет. Возможно... возможно, я все же делала все правильно. Просто не совсем вовремя. Слишком тормозила. Что ж. Со всеми бывает».
«Да, ты тормозилла, и я вся в тебя, — хихикнула я. — Надеюсь, на старости лет мои дочки тоже скажут мне, что я молодец, хорошо их воспитывала, и они были счастливы. Но что-то я в этом сомневаюсь! Айрис не любит говорить о чувствах и скорее в очередной раз надо мной постебется, а Наоми начнёт выискивать у меня какой-нибудь комплекс спасателя и объяснит, как нужно правильно жить».
Аврора усмехнулась и сказала: «Они любят тебя, твои дочки. Они обе. А это уже значит, что ты была для них хорошей мамой. Даже если не всегда идеальной. Но всякий раз, когда мы общаемся, Наоми и Айрис рассказывают про тебя что-то хорошее. О том, как ты их поддержала или что смешного ты им написала, что подарила. Они часто говорят о тебе, Несси. И о Никки тоже. Вы обе стали прекрасными родителями».
«Да уж, насчёт Никки я никогда не сомневаюсь», — улыбнулась я.
«Как она себя чувствует? — спросила Аврора тихо. — Сегодня она не смогла с тобой погулять?».
«Да... У нее половину лица слегка перекосило, и шея болит, поэтому Никки напилась обезболивающего и продолжает спать. Надеюсь, к вечеру ей получше станет».
Я старалась говорить бодрым тоном, чтобы не слишком пугать и расстраивать Аврору. Она была уже не в том возрасте, чтобы я могла пожаловаться ей на болезнь жены и несправедливость этого мира. Но Аврора все поняла и без моих жалоб, а моя фальшивая бодрость ее не убедила.
«Ах ты моя милая, моя сладкая ягодка, как же тебе тяжело, господи, — Аврора погладила меня по волосам, совсем как в детстве. — Но ты такая молодец, я восхищена твоей силой. Если бы Рокси столько лет болела, я бы уже спилась в своём подвале, серьезно. Я правда горжусь тобой, родная. И я уверена, что твоя сила и самой Никки помогает бороться».
«Я... я хочу на это надеяться», — пробормотала я, с трудом сдержав слезы.
Над нашими головами с криком пролетела чайка, которой неведомы были потери, горе и смерть. Но она все равно плакала.
Мы помолчали, обнимая друг друга в этом холоде, и я, пытаясь отвлечься, спросила:
«Ты уже получила приглашение от Дэмиана и Мириам?».
«Да, — ответила Аврора, коротко усмехнувшись. — Поверить не могу, что побываю на второй свадьбе своего старшего внука!».
«Хах, точно, нашему малышу Дэмми уже сорок два! Ты в его возрасте стала бабушкой!».
Мы поржали, и я произнесла: «Значит... скоро мы возвращаемся в Провиденс?».
«Да, — ответила Аврора. — Совсем скоро».
15 апреля, 2059 года
Я в Провиденсе. Десятого была свадьба Дэмиана, на которой Никки стало плохо, и она загремела в больницу. Не знаю, насколько мы здесь задержимся, но напишу обо всем по порядку. Все равно заняться мне больше нечем сейчас, кроме как попытаться в очередной раз перемыть все полы на ферме. Можно еще, конечно, перекопать огород, но, боюсь, я уже не в форме для таких подвигов, да и ведение дневника меня куда больше успокаивает. Всегда успокаивало.
Мы прилетели в Провиденс вместе с Никки, дочками и Авророй. Наоми теперь психологически прокачанная, поэтому смогла побороть свою неприязнь к Штатам и прилетела поздравить дядю Дэмиана.
Я увидела Мириам впервые. До этого Дэмми просто присылал мне ее фотки и рассказывал, как они познакомились и как он, наконец-то, второй раз в жизни влюбился по-настоящему после Стеф. Он был такой счастливый, так много рассказывал о Мириам, что меня сразу отбросило в прошлое, в те времена, когда я работала в музыкальном магазине, уехав из Нью-Йорка и расставшись с Лилит, а Дэмиан забегал ко мне после школы, чтобы поболтать о своей любимой Стефани и спросить совета. Тогда я ощущала себя так, словно моя жизнь уже закончилась, а впереди не светит ничего хорошего. А на своего юного племянника я смотрела, как смотрит на внука древний мудрый старец из какого-нибудь ашрама, отошедший от мирской жизни и питающийся только фруктами и водой. Или только водой и праной.
Так смешно вспоминать себя тогда! Если бы тридцатилетняя я, отошедшая от мирских дел, знала, что впереди у меня еще встреча с Никки и появление двух прекрасных дочек! Целая жизнь впереди...
И вот сейчас, слушая влюблённые восторги своего племянника, я снова поймала себя на этом чувстве. Что мне пора закрыться в ашраме, и все для меня уже прошло. Дети выросли, у них своя жизнь, а Никки, моя Никки... Нет, я не должна думать об этом.
Никки молодец, и она еще борется, у нее есть силы, и я тоже еще жива, пусть мне и кажется иногда, что я умираю вместе с ней.
А свадьба прошла хорошо. Ну, до того момента, как Никки упала в обморок. Я познакомилась с Мириам, и она сказала с легким удивлением: «О, вот и любимая тетя Джессика, правильно? Дэмиан мне все уши о вас прожужжал! Как хорошо, что вы прилетели! Только я почему-то думала, что вы будете... немного старше».
«Да куда уж старше, мне скоро шестьдесят стукнет!» — отмахнулась я.
«А выглядите вы лет на сорок девять, не больше!» — Мириам искренне улыбнулась.
Мне понравилось, что она не сказала «на пятьдесят», а уменьшила цифру до сорока девяти. Знает, как подкупить старую женщину вроде меня, хах!
Церемония проходила на пляже, после чего мы переместились в арендованный там же уютный морской ресторанчик. Дэмиан и Мириам хотели скромную свадьбу с самыми близкими людьми, потому что это был уже не первый брак у них обоих, и желание объявить о своих чувствах перед всем миром у молодоженов отсутствовало. Они просто наслаждались обществом друг друга, ели, пили и дурачились под музыку. Дэмиан все время ставил мои треки, а я начинала смущаться и включала в отместку его песни! Так мы и издевались друг над другом весь вечер.
Среди гостей, конечно же, были Бобби и Триша. И так как Триша пришла с Пэком, это сделало их встречу поистине неловкой. Поистине. Крайне. Неловкой.
Когда я в своё время рассказала брату о свадьбе Триши и Пэка, он отреагировал как обычно — то есть никак. Сказал что-то вроде: «А-а-а, ну что ж, надеюсь, они будут счастливы вместе».
Я видела, как Бобби и Пэк неловко пожали друг другу руки, а вскоре Пэк попытался свалить и оказался рядом со мной с двумя бокалами сразу, нервный и почти трясущийся. Я забрала у него один и выпила.
«Как думаешь, о чем они разговаривают?» — Пэк кивнул на Тришу и моего брата.
«Ну, если бы ты не зассал, то мог бы остаться и послушать», — ответила я.
«Когда я уходил, они говорили о детях. Об ИХ детях. Мне стало неловко, и я свалил. В конце концов, это свадьба ИХ ребенка».
«И что? Ты теперь ее муж, — заметила я. — Ну нет у вас ребёнков, и какая разница? Ты что, побаиваешься моего брата, Пэк? Пэ-э-эк?».
Я попыталась заглянуть ему в глаза и поняла, что и правда побаивается. Пэк ответил, нервно поправляя галстук (который он всегда ненавидел и с трудом надел): «Ты ничего не понимаешь! Я всю жизнь завидовал Бобби! Ну, знаешь, он ведь весь из себя такой крутой был... Старше нас, и Триша в него влюбилась».
«А ты хотел бы, чтобы в тебя влюбилась?» — не удержалась и поддела я, хихикая.
«Ну, она мне нравилась, вообще-то! А тут твой брат был всегда, и Триша никого, кроме него, не видела! Я не знал, как обратить на себя ее внимание, и как вообще начинать отношения с девчонкой, если ты не в порнушке... Поэтому только придуривался».
Мое сердце внезапно наполнилось сочувствием к этому ревнивому дурачку, и я обняла Пэка за плечи: «Триша давно ничего к Бобби не чувствует. Очень давно. И флэшбэков у нее не случалось, поверь мне. Я ее лучшая подруга, я точно знаю!».
Пэк выдохнул, немного расслабился и допил своё шампанское. А вскоре к нам подошла Триша и спросила: «Джесс, ты чего это тут моего мужа обнимаешь? Стоят два голубка, зажались в уголке и шушукаются! А ну-ка руки прочь! Этот мужчина мой! Ты упустила свой шанс еще в четырнадцать, ясно?».
Конечно, это была шутка, и мы втроем ржали, как кони, но Пэк все равно весь раздулся от гордости и чуть не лопнул.
Потом мы пошли танцевать, и я танцевала с Дэмианом. Мы болтали о том, как проходит свадьба, и о том, что Саманта не смогла приехать из-за каких-то важных съёмок на работе. Дэмиана это обидело, а я вообще пыталась вспомнить, когда видела Сэмми в последний раз.
Я уже хотела вручить Дэмиана его невесте, а точнее, жене, когда ко мне подбежала перепуганная Айрис и схватила за руки. Мне показалось в тот момент, что пальцы моей дочери сделаны из камня — такими они были ледяными и твёрдыми.
«Мам, Никки плохо! Мам, быстрее! По-моему, она отключилась!» — пропищала дочь.
Я побежала к жене. С ней рядом уже были Наоми и Аврора. Наоми успела вызвать скорую, но еще до приезда медиков Бобби привёл Никки в чувство. Он сказал, что это просто обморок, и в помещении было слишком душно. Однако здоровые люди не падают в обмороки, поэтому я с дочками и с Никки поехала в больницу.
Сейчас Никки все еще там. Мы решили задержаться в Провиденсе и пройти курс лечения, а затем, когда Никки станет лучше, двигать обратно домой. Поэтому не знаю, надолго ли мы здесь задержимся. Наоми и Айрис уже улетели домой. У одной была учеба, у другой — работа, но мы с Никки пообещали, что будем звонить им каждый день.
Аврора осталась с нами. Они с Вольфом сейчас снова живут вместе в нашем старом доме, а я больше времени провожу на ферме, размышляя, то ли привести ее в порядок, то ли все-таки продать. Вернёмся ли мы сюда когда-нибудь насовсем? С каждым годом надежды на это все меньше, ферма продолжает разваливаться, и все усилия, которые мы вложили в ее ремонт, пропадают даром.
Вчера я спустилась в подвал и долго сидела возле останков «машины времени». Я думала, как было бы здорово надраться до чертиков, выпить полбутылки виски, как Аврора когда-то, и забыть обо всем. Но я не могла, потому что тогда тоже загремела бы в больницу вслед за женой, а мое сердце и давление послали бы меня к чертям собачьим. Поэтому я просто сидела, пила холодный мятный чай и страдала абсолютно трезвая. Когда-то Никки шутила, что хотела бы заглянуть в будущее на этой «машине времени». Лет на тридцать вперёд. Ох. Сомневаюсь, что ей бы понравилось то, что она увидела бы.
И как же хорошо, что некоторые вещи все-таки невозможны.
Хотела бы я заглянуть в будущее сейчас? Ну, если бы у меня действительно была такая возможность? Конечно, через тридцать лет меня уже не будет в живых. Но через десять? Будет ли там Никки вместе со мной? Нет, даже если бы эта чертова машина работала, я бы все равно не стала этого делать. Мне просто было бы слишком страшно. Есть вещи, которые я не хочу знать.
18 апреля, 2059 года
Когда я навестила Никки в больнице, она как раз болтала по телефону с Линой. Сестра Никки уже навещала ее несколько раз, и я давала им время побыть вдвоём, потому что у Никки всегда поднималось от этого настроение, и она как будто даже молодела.
Однако сегодня Никки была какой-то раздражённой, и разговор с Линой ее явно не успокоил. Я поцеловала жену, ощутив ее напряжение, и передала Никки стаканчик кофе: «Вот, держи! Ты не представляешь, чего мне стоило пронести сюда этот капучино! Медсестра не верила, что это де-каф! И не хотела пускать меня к тебе! Пришлось долго убеждать ее, что я не желаю тебе смерти...».
Никки, наконец, словно заметила меня и слабо улыбнулась, забирая стаканчик и грея об него бледные синеватые ладони: «Спасибо, Джесси. Я знаю, что ты могла бы и подраться с медсестрой ради меня».
«А то! — поддакнула я. — Как ты сегодня?».
«С утра немного тошнило, но сейчас лучше. А от запаха кофе я уже почти выздоровела!» — Никки правда заметно оживилась, и к напитку я всучила ей также батончик из кешью в белом шоколаде. Никки умяла его за два укуса и потребовала еще, но я знала ее двадцать пять лет, и меня нельзя было провести такими фокусами, поэтому я спросила: «Милая, что случилось? Кто-нибудь из персонала трансфобил в твою сторону?».
Я боялась этого больше всего, потому что мы давно не жили в Америке и понятия не имели, насколько тяжела сейчас ситуация с несправедливым отношением к транс-персонам, но Никки только покачала головой: «Нет, ко мне здесь все хорошо относятся, не переживай. Медсестры даже глазом не моргнули, когда увидели, что у меня что-то не то под халатом. Их таким явно не удивишь. А доктор просто следит за тем, чтобы моя гормональная терапия сочеталась с лечением. С этим все в порядке».
«Хорошо. А с чем тогда не в порядке?» — не отставала я.
Никки принялась за второй батончик, уже более вяло, но все же рассказала: «Я слегка поспорила с Линой. Она все-таки рассказала матери, что я в Провиденсе, хотя я просила ее этого не делать. Боюсь, теперь она припрется меня навещать... Лучше бы просто попросила денег, как обычно».
С тех пор как мы переехали в Лиссабон, Никки больше ни разу не виделась со своей матерью. Иногда та писала ей с просьбой выслать немного денег, но Никки, чтобы сократить даже такие взаимодействия, настроила автоплатеж и просто отсылала определенную сумму матери ежемесячно. Вскоре Миранда вообще перестала нам писать. Она и так получала все, что ей было нужно.
Я понимала поступок Лины, но в то же время рассердилась на нее. Никки противопоказаны были любые стрессы, и общение с матерью явно не поспособствует ее выздоровлению и скорейшей выписке из больницы.
«Лине не стоило этого делать», — вздохнула я.
«Да, вот именно! — Никки обрадовалась, что я ее поддержала. — Сколько можно пытаться примирить нас?! Моя сестра повела себя так, как будто я уже умираю, и это мой последний шанс увидеть мать и простить ее! Но я еще не умираю, я еще... еще нет!».
Она всхлипнула, и я забрала стаканчик кофе из ее дрожащей руки, прижала Никки к себе: «Конечно, конечно, не умираешь! И Лина ничего такого не имела в виду, я уверена! Хочешь, я подежурю в больничке и выгоню твою мамашу, если она сюда приковыляет?».
Никки вцепилась в меня и уткнулась носом мне в плечо. Она была такой хрупкой, она пахла лекарствами и кофе, и мне казалось, я умру от любви и от страха за нее прямо на этой койке.
«Я люблю тебя, Джесси, — прошептала она. — Я знаю, что ты так и сделала бы. Но мне не хочется, чтобы ты жила в больнице. Пожалуйста, отдыхай, хорошо? Гуляй побольше с Авророй. Хотя бы у одной из нас должны быть силы. А я справлюсь, если она придёт... Возможно, это даже не так страшно будет. Лина говорит, что мать совсем дряхлая и почти глухая. Я могу высказать ей все, а она даже не услышит!».
Я погладила жену по волосам: «Но если она все-таки придёт и расстроит тебя, сразу звони мне, хорошо?».
Никки пообещала, что хорошо, и спросила, нет ли у меня еще батончика.
21 апреля, 2059 года
Пока Никки лежит в больнице, у меня есть только этот дневник. Ну ладно, есть еще Аврора, но я не хочу использовать ее как мусорную корзину для моих залитых слезами бумажных платков.
Вчера я заходила в гости к ним с Вольфом и оставалась переночевать. Аврора приготовила умопомрачительную запеканку, и я сожрала так много, что впала в кому и не смогла уехать на ферму. А Вольф еще и накормил меня десертом — шоколадным пудингом с клубникой, и в процессе поедания этого пудинга я все гадала, чего это Вольф такой добренький? Неужели ему стало меня жалко? Ну, из-за Никки. Он меня даже не подстебнул ни разу. Ни про воспитание детей, ни про то, что я старая, и мне недолго осталось топтать эту землю.
Неужели я и правда выглядела так жалко, что даже Вольфу не хотелось меня перевоспитывать?
Вечером, когда Аврора уже легла спать, а мне приспичило попить водичку после всей соленой и сладкой еды, которую я слопала, я спустилась на кухню и обнаружила там Вольфа. Он сидел в кресле и читал какую-то книгу под желтым светом торшера.
«Чего сидишь тут, как вампир? — спросила я. — Или ночью у вас спать не принято?».
«Высплюсь днем. В своём гробу. А пока вот решил почитать новую книгу Лилит», — ответил Вольф, и я чуть стакан не уронила. Новая книга. Я давно не общалась с Лилит, поэтому даже не знала об этом.
«Ты, наверное, не читала ее, — продолжал Вольф. — Она вышла только на немецком и пока не переводилась на другие языки. Называется “Unmögliche Dinge”. Можно перевести как “Невозможные вещи”».
Когда Вольф говорил по-немецки, он словно обретал свой истинный облик. И становился еще более страшным. Секунду я размышляла, сделать ли вид, что мне все равно, и продолжить хлебать ледяную воду из стакана, либо все-таки проявить свой интерес открыто. Я выбрала второе, так как понимала — Вольф все равно уже заметил, как заколотилось мое сердце.
«Дай-ка сюда», — потребовала я, подходя к Вольфу и отбирая у него книгу в твёрдом переплете с какими-то скандинавскими мотивами на обложке. Я вспомнила нашу поездку в Норвегию. И как мне потом приснилось, что Лилит меня бросила.
Я уставилась на незнакомые слова, написанные темно-серыми буквами. И на имя Лилит Рихтер. На немецком оно смотрелось каким-то совсем чужим, незнакомым.
Я начала яростно перелистывать страницы, а Вольф вздохнул и произнёс: «Это очередная история о вас. О тебе и о ней. Я сразу это понял, хоть я сейчас и только на середине, но все, в общем-то, ясно. Даже мне — древнему ящеру и ископаемому, как меня бы обозвала Аврора. Моя дочь проживает вашу историю снова и снова».
Мои руки тряслись, и я сама не заметила, как упала на подлокотник кресла рядом с Вольфом. Мне было уже все равно, что мое сердце звенит ему в ухо мощным колоколом.
«Сглупил я тогда, конечно. Когда вы были еще детьми, я думал, что все пройдёт. Но не всегда можно ровнять все случаи в жизни на свой опыт. Я ошибся. И в этом мире существует опыт, отличный от моего. Должно быть, моя Лилит тебя действительно любила», — его голос звучал как-то обреченно, но при этом до странности спокойно.
«О ЧЕМ ЭТА КНИГА?», — почти простонала я.
«О невозможных вещах», — он улыбнулся, но не в попытке меня поддразнить. Просто улыбнулся.
«Это я уже и так поняла! — разорялась я. — Какой там сюжет?!».
«Ну, это надо читать. Так просто и не расскажешь... Мне нравится, как Лилит пишет на родном языке. Мне кажется, это даётся ей куда лучше, чем на английском. Жаль, ты не сможешь прочесть. Но можешь подождать перевода на английский или же воспользоваться переводчиком в смартфоне. Однако не советую. Это лишь испортит впечатление, хоть сюжетную нить ты и уловишь».
Я продолжала впиваться взглядом в строчки текста, и мне казалось, что все слова состоят лишь из букв «w» и «h». Вольф осторожно поднялся с кресла и произнес:
«Ладно, оставлю вас пока. Тебя и книгу. Можешь забрать ее себе, кстати. У меня еще два экземпляра есть».
Я не слышала, как он ушёл. А когда начала приходить в себя, на кухне уже никого не было. Какое-то время я действительно пыталась переводить текст, направив камеру телефона на страницы. Но ошибки переводчика меня раздражали все больше, и я сдалась, поняв лишь, что история про двух девушек — Йоханну и Томасину. Сюжет был очень сложным, что-то про разные вероятности будущего, жизни через сон или что-то подобное — я не врубилась и окончательно из-за этого расстроилась. Потому что Лилит всегда была умной, а я ТУПИЦЕЙ.
Немецкий казался мне таким же непостижимым, незнакомым и неузнанным, как и сама Лилит. Я просидела над книгой почти до рассвета. Я думала. Почему Лилит написала ее на немецком? Ведь раньше она почти всегда писала на английском. Ее любимый язык Лавкрафта. На нее так повлияла жизнь в Кёльне? И... если Вольф прав, и эта история снова «о нас», то почему Лилит написала ее на языке, который я не понимаю? Чтобы я о ней не узнала? Не прочитала?
А ведь он был прав. Вольф. «Невозможные вещи». Так Лилит могла назвать лишь историю о нас.
3 мая, 2059 года
Мы с Никки вернулись в Лиссабон. Аврора пока осталась в Провиденсе, потому что: «Этот вредный тип совсем без меня распоясался» и потому что: «Есть кое-какие дела с магазином. Раз уж мы с тобой обе не хотим, чтобы бизнес загнулся, мне нужно за ним какое-то время приглядеть».
Обследование в Провиденсе показало, что опухоль Никки мутировала до третьей степени злокачественности и превратилась в анапластическую астроцитому. Она больше не имела хоть сколько-нибудь четких границ, поэтому в повторной операции врачи не видели смысла и считали ее опасной для самой Никки. Единственное, что они могли — это замедлить быстрый рост раковых клеток с помощью медикаментов и предотвратить дальнейшую мутацию до глиобластомы, которая убьёт мою жену за полгода.
Вернувшись в Лиссабон, Никки сразу начала новый курс лечения, очень тяжелый и выматывающий, поэтому большую часть времени теперь спала или просто пыталась отдохнуть в нашей спальне наверху. Я в это время обычно брала гитару и уходила поиграть в саду, чтобы ее не будить. Посторонние шумы с улицы не мешали мне сочинять, а записью я занималась уже в подвале.
Я как раз пыталась переделать окончание короткой мелодии на полторы минуты, саундтрека для новой игры. Моя версия получилась слишком печальной и надрывной. Я и сама понимала, что такое звучание не подходит для момента встречи главного героя со своей возлюбленной, которую он искал на протяжении всей игры. Геймдизайнер сказал, что я могу оставить мелодию для одной из плохих концовок, где герой свою любовь так и не нашёл, но для хорошей концовки нужно ее переработать. Чем я и занималась, когда в гости ко мне заглянули дочки. Обе сразу!
Я так обрадовалась, что чуть гитару в бассейн не уронила! Да, девочки и раньше частенько заглядывали без предупреждения, и у них, конечно, были свои ключи от дома, но никогда они не заглядывали вместе.
Наверное, списались заранее и договорились навестить Никки. И решили сделать это без подготовки, чтобы мы не бодрились нарочно и чтобы узнать, как все обстоит на самом деле. Я усадила дочерей на качели во дворе, а сама умчалась за лимонадом и пирожными. Айрис и Наоми хотели подождать, когда Никки сама проснётся, поэтому попросили меня ее не будить.
Они уже знали. Об ухудшении ее состояния — я все рассказала им еще из Провиденса, перед тем, как лететь домой. Когда я вернулась в сад с подносом и лимонадом, дочки тихонько и как-то очень серьезно переговаривались на качелях. Они были грустными и притихшими, но я невольно ощутила тепло и радость от того, как доверительно они общались, как близко сидели. Неужели все их подростковые разногласия и соперничество остались в прошлом, и девочки повзрослели? Или их просто объединила и сплотила болезнь Никки?
«Ну что, кому бисквит, а кому корзиночку? — бодро проорала я. — Прекращайте шушукаться и рассказывайте матери, о чем болтаете!».
Айрис и Наоми с улыбками потянулись за пирожными и лимонадом, отодвигаясь друг от друга и уступая мне место в серединке качелей. Мы обсудили предстоящую сессию Наоми, немного поговорили о работе Айрис и, конечно, об их мальчиках. Здесь я все же уловила легкую нотку соперничества между сёстрами, а звучал этот разговор примерно так: «Алан хочет, чтобы мы съездили на каникулах на юг Франции. Там так красиво и романтично!». И: «А мы с Джо поедем на конференцию робототехники в Южную Корею! Это куда интереснее, чем валяться на пляже и скакать по лавандовым полям!».
Когда выяснения, чей мальчик лучше, закончились, и каждый остался при своём мнении, Айрис тихо спросила: «Как вы вчера сходили в больницу? Никки сильно плохо сегодня?».
«Терпимо, — вздохнула я. — Никки умничка. Вчера было сложное лечение. Но зато до следующего понедельника Никки свободна. Будет лишь отдыхать дома и пить таблетки.
«И это поможет? — так же тихо спросила Наоми. — Ее опухоль перестанет мутировать?».
«Да, — пообещала я. — Лечение хорошо действует, и это точно остановит рост опухоли».
«Надолго?» — спросила Айрис.
Мы знали, каждая из нас знала, что прекратить ее рост полностью — невозможно.
«Посмотрим, — ответила я. — И будем надеяться, что надолго. Это во многом зависит от самой Никки. Мы должны верить, что она справится».
«Мне страшно», — тихо произнесла Наоми, которая всегда более открыто делилась своими чувствами. Я обняла ее за плечи, испытывая болезненную горькую радость от того, что из молодого умного психолога моя дочка снова превратилась в ребёнка.
«Мне тоже, — поделилась я. — Но мы должны помнить, что страшнее всех сейчас самой Никки. И должны ее поддерживать. Если она будет чувствовать нашу любовь и веру, ей будет легче бороться с болезнью».
«Но... но, получается, что она никогда не выздоровеет окончательно? — пискнула Наоми, в то время как Айрис угрюмо молчала, разглядывая листики мяты на дне своего стакана. — Она уже не сможет жить без лечения? Ей теперь всегда придётся мучиться, и сколько это все продлится? Получается, что окончательно побороть рак невозможно?».
Я ждала этого вопроса. Я и сама задавала его себе уже давно. Проглотив комок слез, я ответила. Уже чуть менее бодро, но честно: «Этот вид рака — нет, милая. Но Никки уже много лет успешно с ним сражается. Да и лечение продвинулось вперёд. Если бы Никки заболела лет двадцать-тридцать назад, ее бы с нами уже не было».
«И... сколько еще лет она сможет бороться? — всхлипнула Наоми. — Какие прогнозы дают врачи?».
«Ну... при хороших прогнозах медленного роста опухоли это может быть шесть-семь лет, может, даже побольше. При самых плохих — около года», — выдавила я.
«Господи боже», — Наоми уткнулась мне в плечо. Ее трясло. Айрис все так же молчала.
«На днях я... делала одно психотерапевтическое упражнение, — проговорила Наоми, пытаясь успокоиться. — Оно называется “катастрофический сценарий”, это упражнение, когда ты должен представить самый страшный вариант развития событий так, как будто он уже случился. И расписать по пунктам, что ты будешь делать, как справишься. Составить план или несколько планов. И я... составила. Попыталась прожить этот сценарий. Самого страшного события, как если бы Никки...».
Айрис не дала сестре закончить и выкрикнула зло: «Не смей! Не говори такого! Как ты могла даже думать об этом! Она жива!».
«Да послушай ты! — Наоми одернула ее с не меньшей яростью, но я решила не вмешиваться. — Я всего лишь хотела сказать, что все это — чушь собачья, ясно?! Все эти психологические приёмчики — полная чушь и дерьмо, когда дело касается жизни и смерти твоих самых близких и любимых людей... Ничего не помогает принять, смириться. И этот ужас никуда не девается».
Айрис умолкла, лишившись желания спорить и ругать сестру. Я обняла их обеих, по очереди целуя их щечки. Чуть влажную и соленую от слез щеку Наоми, и сухую, прохладную — Айрис.
В тот момент, растворившись в своей любви к ним, я думала о том, что однажды им придётся жить без меня. Но пока это время еще не пришло, я буду рядом. Что бы ни случилось, я буду рядом с ними.
Никки проснулась через полтора часа и спустилась к нам в сад. Она очень обрадовалась, увидев девочек, и мы поужинали все вместе. Я приготовила запеканку с морепродуктами в сливочном соусе с кайенским перцем, и Никки даже не тошнило, поэтому она смогла съесть нормальную порцию. Кажется, ее хорошее самочувствие немного успокоило дочек, и по домам они разошлись более веселые, чем в начале. Я думала о том, что, даже если это лишь короткая передышка, миг счастья и покоя в промежутке между ужасами и болью, то я благодарна за него. За этот вечер, за Никки. За всех нас.
26 июня, 2059 года
Я в панике. Сижу в аэропорту с билетом до Провиденса в один конец. Утром мне позвонил Вольфганг и испуганным голосом сообщил, что Авроре стало плохо, и она попала в больницу. Что-то случилось с сердцем. Или с механической частью ее сердца, я не поняла, да Вольф и сам не понял – это надо разговаривать с Бобби, а до него я не смогла дозвониться. Наверное, он сейчас рядом с ней... Это внушает мне надежду и почему-то одновременно пугает.
Бобби не отвечает. Это странно. Это плохо.
Вольф сказал, Аврора была в магазине. И что, если бы она была дома, он бы услышал, что ей стало плохо, что ее сердце как-то неправильно бьется или... не бьется.
Мне очень страшно. Никки не смогла полететь со мной, потому что у неё сегодня процедуры, которые нельзя пропускать. Мне так тяжело одной. И... как ни странно, я хочу быстрее увидеть Вольфа. Он был такой испуганный, что один этот факт пугает меня саму до смерти. Это он нашёл Аврору. Вечером, когда она задержалась и не вернулась из магазина после закрытия.
Я спросила: «Когда ты нашёл ее, она была без сознания?! Она дышала вообще?!».
А Вольф ответил: «Не знаю».
28 июня, 2059 года
Похороны уже завтра.
30 июня, 2059 года
Не знаю, как начать писать об этом. Но как-нибудь начну. Вчера прошли похороны на кладбище Суон-Пойнт. Аврора теперь рядом с мамой. Там очень красивое место под деревом. Народу собралось так много, что все это место и все дерево было завалено цветами. Люди прибывали и прибывали, со всего Провиденса и не только. Я плохо помню вчерашний день, он словно в тумане, но я помню, как ко мне все время подходили люди, чтобы выразить соболезнования, а я даже не знала, кто они. Но они знали Аврору. Она смогла затронуть так много сердец.
Рита прилетела из Лиссабона и взяла на себя почти всю организацию похорон, потому что мы с Бобби были никакущие. Мои дочки тоже прилетели почти сразу, а Никки не смогла. Вернее, она хотела, но я не разрешила. Велела ей оставаться дома, потому что чувствовала себя моя жена просто отвратительно, а новость о смерти Авроры добила ее окончательно. Я запретила ей ехать и заверила, что Аврора бы ее за это простила. Не хватало мне еще и Никки похоронить в Провиденсе.
Дэмиан с Мириам приехали из Нью-Йорка, и Дэмиан плакал, не прекращая. Аврора его вырастила, и он все время жалел, что проводил с ней так мало времени, так редко навещал ее в последние годы, а я пыталась его успокоить. Получалось плохо. Я не могла успокоить даже себя. Хотя мне все это казалось нереальным. И до сих пор кажется.
Саманта тоже оставила свою вечную работу и бесконечные съемки и почтила нас своим присутствием. Я увидела ее впервые за… я не помню, за сколько лет. Она держалась немного в стороне ото всех, и единственное, о чем мы с ней поговорили, это о том, что с утра обещали дождь, но он так и не пошел. Для Авроры весь день светило солнце.
Пэк и Триша также были рядом со мной. Пэк помогал Рите, а Триша просто обнимала меня. А я обнимала ее. Она всегда была мне как сестра. И Аврора была ей как мама.
Бобби, который обычно не проявлял эмоции, в этот раз все же не справился с собой. Он плакал, когда все зачитывали прощальные речи, плакал на кладбище, а дома напился и вырубился еще до начала поминок. Такого с моим братом еще не случалось, и я боялась, что он винит себя в смерти Авроры. Ведь в последние минуты ее жизни он был рядом с ней. Но ничего не мог сделать. Я попыталась поговорить с ним. Попыталась объяснить, что даже с механическим сердцем Аврора не смогла бы жить вечно, но он вряд ли услышал хоть десять процентов из того, что я говорила. Он просто сидел и смотрел в одну точку. И пил.
Я не успела попрощаться с ней. Все случилось так быстро. Аврору доставили в больницу, и врачи боролись за нее около двух часов. Тщетно. Я помню, как Вольф обнимал меня, а больше ничего не помню из того дня. Вольф прошептал, что Аврора не приходила в сознание. Он объяснил, что она совсем не мучилась, что все произошло быстро, и вряд ли Аврора сама что-нибудь осознала. Могло ли это утешить меня? Могло ли хоть что-нибудь утешить меня? Я не знаю.
Я словно впала в оцепенение. Я вроде бы плакала в тот день, а к вечеру у меня случилась паничка после того, как я всех обзвонила и сообщила ужасную новость. Со мной рядом был только Вольф, поэтому утешать меня пришлось ему. Как ни странно, он справился. Возможно, на меня подействовал его вечно спокойный мрачный вид. Я помню, как мы сидели на диване, и Вольф считал мой пульс, держа меня за запястье. Я знала, что он слышит мой пульс и так, но держит меня просто чтобы успокоить, вернуть на землю. Он говорил мне, когда сделать вдох, а когда выдохнуть, и я пыталась следовать за этим ритмом. И вскоре все прошло.
Я говорила, что сейчас точно умру и не могу дышать, а Вольф говорил, что не умру, и уж он-то точно знает. Я ему поверила.
Больше паничек у меня не случалось, но я замечала, что Вольф постоянно ошивается рядом и следит за мной. Я знала, что он прослушивает мое сердцебиение, и не знала, то ли благодарна ему за заботу, то ли хочу убить.
Вчера после поминок, когда все либо разъехались по домам, либо легли спать, я спустилась в подвал. Мне негде было спать, потому что на моей кровати отрубился мой пьяный брат. Я думала, что лягу в подвале на диване. На любимом месте Авроры. И неожиданно нашла там Вольфа.
Он рыдал. И, похоже, уничтожал спиртные запасы Авроры. Я так растерялась, что сначала хотела развернуться и свалить назад. Подумала, что, если чуть подвину Бобби, то мы вместе на кровати поместимся. Ну а в крайнем случае уеду ночевать домой к Рите.
Но я забыла, что это Вольф, а Вольф всегда все слышит. Он, конечно, заметил меня и сказал: «Да хватит там уже сопеть! Иди сюда».
Это «иди сюда» прозвучало так повелительно, что я пошла. Как под гипнозом. Села с ним рядом на диван. Забрала у Вольфа бутылку. Чистого стакана поблизости не наблюдалась, поэтому я сделала пару глотков из горла.
«Много не пей! – сказал Вольф зло. – А то мне опять с тобой сидеть придется, будешь дышать в пакет и вопить, что сейчас помрешь».
Я знала – он злится, потому что я увидела его плачущим. Слабым.
Мы немного помолчали. Я попросила: «Расскажи мне о ней. Что она делала тем утром. Какой она была. О чем думала».
«Она была… — Вольф сглотнул. Его голос дрожал. – Да как обычно. Утром выпила свой жуткий смузи. Меня тоже заставила! Я осилил только половину стакана. На вкус эта штука как болотная тина, прости господи».
Я не выдержала и прыснула. Я так живо, так ясно представила эту картину – вот Аврора заставляет Вольфа пить зеленый смузи, как меня в детстве, а он морщится от отвращения. Я смеялась, и Вольф вдруг тоже тихо усмехнулся. И продолжил: «Потом она переоделась, чтобы ехать на работу. Сказала, что проведет в магазине весь день, потому что нужно утрясти много дел, а на складе полная неразбериха и апокалипсис. Жаловалась, что ей придется уволить какого-то парня, который не справляется. А ей жалко его увольнять. Я пошутил, что могу сам уволить, и у меня хорошо такое получается».
«Да уж, я не сомневаюсь», — я снова прыснула, и Вольф тоже улыбался. Казалось, мое общество его больше не тяготило.
Он взял у меня бутылку и тоже сделал небольшой глоток. Заговорил: «Я просил ее написать, когда она освободится… Хотел за ней заехать. Ну, мне все равно делать было нечего».
Последнюю фразу Вольф добавил смущенно-поспешно, явно стесняясь собственного проявления заботы. Я вспомнила, как Аврора как-то говорила, что Вольфа нужно хорошенько напоить, тогда он станет более разговорчивым, и вообще, почти человеком. Видимо, уже становился.
«Днем Аврора мне пару раз писала в мессенджере. Просто какие-то мемы. Я только благодаря ей научился их понимать. Ну… ты знаешь, где я, и где вся эта массовая культура. Вечером я ей тоже мемчик послал…».
«Ты?! – я чуть не подавилась вискарем. – Посылал Авроре мемчики?!».
«Ну да, и что такого? – он с яростью выхватил у меня бутылку. Вместе мы справлялись с виски ужасающе быстро. – У нас тоже были свои шутки! В основном про вампиров… У Авроры был наборчик мемных стикеров с графом Дракулой…».
Я снова заржала, и Вольф уже не сдерживался и ржал вместе со мной. Однако мы быстро устали. На глазах выступили слезы – и мы уже не знали, от чего они – от смеха или от горя, и снова замолчали на какое-то время.
«Она не отвечала на мое сообщение. Оно висело непрочитанным, — прошептал Вольф. – Я сначала подумал – заработалась. Через какое-то время решил позвонить, потому что уже стемнело. Аврора не отвечала. Ну… тогда я и поехал. И… пришлось выломать дверь, потому что она изнутри закрылась. Через окно я видел, что Аврора лежит на полу. А сердцебиения не слышал. Оно было. Просто очень слабое».
Его руки слегка дрожали. Мне хотелось положить ладонь ему на плечо, но я не знала, как.
«Я должен был проследить за ней. Накануне Аврора жаловалась, что плохо спала. У нее была в последнее время бессонница. Но я ничего не заподозрил. У меня самого часто бессонница, но я… забываю, что я другой. А ей нужно было нормально отдыхать. Но ее сердцебиение и пульс – все было в норме, все было как обычно, когда она уезжала в магазин. Я бы заметил… я бы…».
«Ну все, успокойся, — произнесла я. – Ты не виноват, ясно?».
Вольфу не было ясно, и он продолжал, трясясь и всхлипывая: «Всю жизнь я гнал от себя смерть. Бежал от нее. От всего, к чему можно привязаться. От всего, что можно потерять. Но это настигло меня. Все равно. Мне не пришлось хоронить жену, и сначала я этому радовался. Но теперь понимаю, что вряд ли испытывал бы такую же боль от ее потери, как от… смерти Авроры. Я так любил ее. Господи. Я так ее любил…».
Любил. Я не знала, в каком смысле он ее любил и какой любовью. Да это было и неважно, наверное. Любовь всегда одна. На самом деле. Всегда одна.
Я обняла его. Вольф вцепился в меня и дрожал. Он плакал так странно – почти без слез, просто трясся и тяжело дышал, уткнувшись мне в шею. На мгновение мне даже показалось, что он меня укусит, но, конечно, Вольф ничего такого не сделал. Мне было жаль его – вечно одинокого, открывшего сердце лишь одному человеку, возможно, за всю свою долгую жизнь. Обреченного терять, снова и снова. Злого и грустного, напуганного. Лишь с Авророй он мог быть собой, и вот ее не стало.
Мне нечем было утешить его. Поэтому я могла лишь тупо пошутить, как всегда: «Ты теперь убьешь меня? Ну, за то, что я видела тебя рыдающим. Боюсь, это навсегда подмочит твою репутацию Дракулы».
Он усмехнулся, почти хрюкнул, а потом отстранился и посмотрел на меня с улыбкой: «Аврора бы тоже сказала что-то подобное. Ты так похожа на нее».
«Ну… ты, это, обращайся. Всегда пожалуйста», — улыбнулась я в ответ, пытаясь задушить рвущиеся наружу слезы.
«Нет, — он качнул головой, окончательно успокоившись. – Это ты обращайся. Всегда. Что бы у тебя ни случилось. Я в неоплатном долгу перед Авророй. А ты ее дочь. И я сделаю для тебя все, что угодно. Ради нее. Я буду оберегать тебя всю жизнь».
Я коснулась его ладони – чуть более прохладной, чем ладони обычных людей, и произнесла: «Спасибо», а про себя подумала: «Эх, Вольф. А кто же убережет тебя?».
2 августа, 2059 года
Не знаю, сколько я еще пробуду в Провиденсе. Я очень скучаю по Никки, и мы подолгу разговариваем каждый день, но она не может прилететь ко мне, а я – пока не могу к ней. Мне нужно разобраться с бумажными делами здесь, утрясти все вопросы с наследством, а также – с магазином. Ведь он теперь мой.
Оказалось, что у Авроры уже давно было составлено завещание, и Рита знала о нем. Вместе со своими юристами она помогала Авроре его корректировать время от времени. Бобби Аврора завещала дом, где мы выросли и где в последние годы она жила вместе с Вольфом. А мне – музыкальный магазин и денежные сбережения. Вместе с процентами там набежала кругленькая сумма. А еще… Аврора завещала мне свои ДНЕВНИКИ!
Ну, я ведь знала, что Аврора, как и я, почти всю жизнь вела личные дневники, особенно много – в молодости. И все уцелевшие блокноты достались мне! А вместе с ними шла записочка в конверте, на котором Аврора весьма криво, но забавно нарисовала Ктулху с выпученными глазами и высунутым языком.
«Моя дорогая Несси! Если эти дневники попали тебе в руки, значит, меня уже нет в живых. И слава богу! Потому что я бы умерла от стыда, если бы ты прочла все это при моей жизни!
Сначала я думала просто сжечь их или выкинуть. Я случайно нашла их, когда перебирала старые вещи в подвале. Но дневники неплохо сохранились для своего преклонного возраста, поэтому я невольно начала их перечитывать. И это занятие меня не на шутку увлекло… Ну, ты и сама ведешь дневники и понимаешь, какими яркими бывают эти погружения в прошлое.
Я знаю, что, когда меня не станет, тебе будет очень больно. Моя сладкая Несси, моя булочка с черничкой. Мне хотелось бы навсегда остаться с тобой, но мы обе знаем, что это невозможно. Однако, перечитывая дневники, я вдруг поняла, что на этих страницах я всегда есть. И всегда буду. Поэтому решила плюнуть на стыд и оставить их тебе. Чтобы, если вдруг тебе будет меня не хватать, ты могла их полистать и… подумать, какая же чокнутая все-таки у тебя была Аврора!
Если захочешь, можешь поделиться дневниками со своим братом, я не против. Только Вольфу не давай читать, обойдется! Это чисто наше, семейное!
Ну ладно, я заканчиваю с этим письмом, потому что чувствую себя немного странно – как будто уже померла! Помни одно – я люблю тебя, родная, и всегда буду любить.
Твоя Ктулху!».
После прочтения этого письма у меня началась паничка прямо в кабинете юриста, и Рите пришлось вытащить меня на свежий воздух. И обнимать, пока я не начала снова нормально дышать. Ох, чувствую, когда-нибудь я от такого припадка все-таки сдохну…
Мы с Ритой сидели на крыльце и курили. И так как у меня с собой не было электронок, я даже согласилась на мерзкую вонючую сигу Риты. Я перечитывала письмо снова и снова – эту последнюю весточку от Авроры, я плакала и смеялась, пока не почувствовала, что у меня совсем не осталось сил, а голова кружится от Ритиной сиги. Я спросила, как она до сих пор жива, куря такое, а Рита посмеялась и отвезла меня домой.
Мне хочется начать читать дневники уже сейчас. Их там целых восемь – довольно «упитанных» блокнотов и парочка тетрадей на пружинках. Пролистав первые страницы по датам, я поняла, что самые ранние дневники начинаются с тех пор, когда Авроре было четырнадцать. Там она еще писала о себе в мужском роде. Там она еще была кем-то другим. И всё равно, всегда – моей Авророй.
24 августа, 2059 года
Сегодня Авроре исполнилось бы 86 лет. Интересно, я теперь всегда буду считать?
Утром мы с Бобби сходили на кладбище и оставили родителям по букетику цветов. Мы также слопали по куску любимого торта Авроры и… ну, вроде как поздравили ее, что ли.
Бобби как будто уже пришел в себя и все же… я заметила, что он словно не такой отстраненный, каким был раньше. Может, я просто слишком давно не общалась со своим братом вживую? Может, пока я жила в Португалии, Бобби изменился?
Мы сидели на скамейке под деревом, смотрели на букеты на могилах родителей, и Бобби вдруг попросил: «Похоронишь меня с ними потом, ладно? Красивое место. Я тоже хочу быть здесь, когда все закончится».
Я сглотнула и попыталась строго его урезонить: «Так-так, а ну-ка прекращай! С чего ты вообще взял, что это мне тебя хоронить придется? Только потому, что ты старший? Ну нет, это не факт, ясно?! Я понимаю, что смерть родителей заставила каждого из нас задуматься о конечности собственного существования, но давай без этого, а? Мне хватает мыслей о Никки!».
«Да… прости, – Бобби вздохнул. – Тебе нелегко, я понимаю. Я правда еще не умираю, вроде бы… Ты не переживай, если что. Просто смотрю на них, на наших родителей вместе, и думаю, как здесь красиво и спокойно. И как бы мне хотелось потом быть рядом с ними. Ну и… если честно. Мне хотелось бы умереть первому, Джесси. Хоронить младшую сестренку – врагу не пожелаешь. Даже если ей уже за шестьдесят…».
«Мне пятьдесят девять! – я тихонько усмехнулась и положила голову ему на плечо. – Да, я понимаю. И обещаю, в случае чего я прослежу, чтобы ты тоже был здесь. Потом. Еще очень и очень нескоро».
«Да, спасибо», – он взял меня за руку и чуть сжал ее.
Мы помолчали несколько минут длиною в вечность, а потом я рассказала, что читаю сейчас дневники Авроры. И что это самое увлекательное чтиво за всю мою жизнь. Самое смешное и грустное одновременно. Я спросила, не хочет ли Бобби тоже почитать, но он отказался: «Нет, пожалуй, мне было бы слишком неловко читать ее личные дневники. Я любил Аврору, но мы с ней… никогда не были так близки, как вы. Вы… были больше похожи, наверное. Лучше понимали друг друга. А мне не хотелось бы влезать к ней в голову. Даже если Аврора не была бы против, я знаю, что ее бы это смутило. Но я буду рад, если ты перескажешь мне какие-нибудь забавные истории оттуда».
И я пересказала парочку. Мы сидели на кладбище и хихикали, как два полных кретина, привлекая осуждающее внимание проходящих мимо людей. Нам было все равно.
«Я говорил с этим другом Авроры, Вольфгангом, — произнес Бобби. – Он уже собрал вещи и планирует уехать обратно в Европу. Поэтому дом скоро… освободится. И я размышлял, что с ним делать. Я знаю, что Аврора завещала тебе магазин и еще что-то, но у меня все равно была мысль продать дом и поделить деньги. Или… не знаю. Этот дом. С ним столько всего связано. Наши родители его так любили. Там цветет мамин садик».
Я вздохнула: «Мне тоже будет жаль, если ты продашь его, но я пойму, если что. А как насчет твоих детей? Может, предложить кому-то из них пожить там? Дэмиан вон недавно женился, может, он захочет свить там семейное гнездышко».
«Да, — Бобби кивнул. – Это хорошая мысль. Я поговорю с ним. Дэмиан очень любил Аврору и нашу маму. А я… хотел бы встретить старость там, где живу сейчас. Всю жизнь, фактически, там прожил. И сдвигаться с места теперь уж точно не хочется».
«Как там Ханна?» — осторожно спросила я. Мой брат редко говорил о своей жене, и обычно эти разговоры были не очень приятными. И заканчивались неловким молчанием.
«Ханна…. Неплохо. В целом. Но она сейчас в клинике. Ей требуется постоянный присмотр, а я все время на работе. Дети тоже выросли, у них своя жизнь. Поэтому… я решил, что там Ханне будет лучше. В последнюю нашу встречу она чувствовала себя хорошо… Мы поговорили, и она… почти не отвлекалась на голоса. Ну. В голове».
«Ох, Бобби, — я чуть сжала его руку, стараясь вложить в этот жест сочувствие, а не жалость. – Ты все сделал правильно, конечно. Оставлять Ханну одну было бы опасно для нее самой. А спасти всех… ты не можешь».
«Да. Не могу, — он вздохнул. – Даже самых близких не могу, не говоря уж о всех. Иногда я жалею, что бросил тогда рисовать. Мне ведь… правда это нравилось. Но я выбрал медицину, потому что думал… потому что думал, так будет правильно».
«Выходи на пенсию! – я попыталась пошутить. – Снова займешься живописью и будешь рисовать красивые картины, как мама!».
Бобби усмехнулся: «На самом деле я уже думал об этом. Всерьез. Жду, когда мне исполнится 65. И сразу на пенсию. Пошло оно все к чертям собачьим».
Вот это да! Я не могла припомнить, чтобы мой старший брат за всю жизнь так выражался! Я обняла его, показывая свое одобрение и поддержку, а Бобби рассмеялся – чуть смущенно от собственной откровенности.
Я думала о том, что скучаю по Никки и по дочкам, но не хочу возвращаться в Лиссабон. Я хочу остаться здесь. Мой Провиденс. Моя семья, моя жизнь всегда будет здесь.
3 сентября, 2059 года
Уже неделю не вылезаю из музыкального магазина. В первые дни мне помогала Рита – по большей части просто тем, что была рядом, иначе я бы не прекращая ревела на складе в обнимку с любимой гитарой Авроры.
Рита же таскала мне коробочки с едой из открывшегося по соседству китайского ресторанчика, и мы вместе пили пиво. Она помогала мне разбирать коробки с пластинками и рассказывала такие тупые истории из своей жизни, что плакать я могла разве что от смеха. Рядом с ней я поняла вдруг, что не все мои родители уже умерли. Как бы странно это ни было.
Также Рита немного помогла мне с бухгалтерией, потому что я настолько давно всем этим не занималась, что успела забыть, как вообще вести бизнес. Временами на меня накатывали приступы паники, и я бежала к Рите с воплями: «Я не справляюсь! Я все запорю к чертовой матери! Авроре не стоило доверять мне свой бизнес! Чем она думала, когда писала завещание?! Я доведу магазин до разорения! Кто сейчас вообще пластинки слушает? Чем мне торговать-то хоть?!».
Рита успокаивала меня, безмятежно покуривая свою вонючую сигарету: «Не ссы, Джесси. Я сто раз все проверила – бухгалтерия в порядке, там все четко, магазин в хороших плюсах. Но я уверена, тебе есть куда расти, поэтому за бизнес придется взяться серьезно. Аврора у нас всегда была олдскульщицей, и я думаю, ты могла бы неплохо освежить ассортимент. А любители ретро на пластинки всегда найдутся. Мы-то раньше думали, что эпоха винила закончилась с выходом компакт-дисков, но в итоге диски быстро сдохли, а пластинки до сих пор покупают!».
На какое-то время мне становилось легче от ее поддержки, но все же навалившаяся ответственность, ощущение, что от меня теперь зависит ВСЕ, совсем все, и я могу подвести Аврору, мешало мыслить трезво. Раньше я могла в любой момент спросить у нее, что делать. Аврора решала любые вопросы, а я по большей части раскладывала товар и добавляла фотки в интернет-магазин.
Рита предложила мне сделать ремонт в главном торговом зале, добавить современную кофемашину и еще какие-нибудь приятные бонусы. Она сказала: «В наше время, когда люди заказывают все с доставкой до двери квартиры и почти не покидают свои жилища, в магазинчики, подобные твоему, они будут приходить не за товаром. Товар можно заказать в один клик. Они будут приходить за атмосферой. За эмоциями. За ощущением уюта, за приятной беседой и хорошей музыкой. И все это ты можешь им дать. Если захочешь. Я вижу, как много это место значит для тебя. Поэтому я уверена, что ты сможешь. И в этом месте… Аврора всегда будет жива».
Я улыбнулась сквозь слезы. Мы сидели на диване и не спешили ехать домой после закрытия – я сейчас жила у Риты.
«Да, – прошептала я. – Мне иногда кажется, что она вот-вот войдет в эту дверь с парой стаканчиков кофе или поднимется со склада, насвистывая “The KISS”. Мне не верится, что это не произойдет. Никогда. Уже никогда».
«Ох, милая, – Рита обняла меня за плечи. – Такая потеря. Такая невосполнимая потеря. Милая. Но ты должна помнить, что Аврора прожила очень долгую и достойную жизнь. Яркую и смелую. Для каждого из нас она пример того, как быть собой и ничего не бояться. И она всегда будет с тобой. В этом магазине. В твоем сердечке, Джесси».
«Да, но я... Я так хочу остаться, – я уже не сдерживалась и рыдала, потому что сдерживаться весь день при покупателях и так было слишком тяжело. Особенно когда кто-то из постоянных клиентов спрашивал про Аврору, а мне… приходилось произносить это вслух. Каждый раз как будто убивая ее. – Я так хочу быть здесь. Это мое место. Всегда было. Я так боюсь подвести Аврору, если все брошу и уеду… Я не знаю, что мне делать».
«Зато я знаю! – Рита с нежностью погладила меня по волосам. – Я здесь останусь и за всем присмотрю. Аврора была мягковата с персоналом, и мне надо провести небольшую кадровую чистку. Я знаю, кого нанять и как это сделать. А ты свою часть работы с пополнением ассортимента и из Португалии сделаешь. Поезжай к Никки и не переживай ни о чем, ладно? Тебе нужно быть рядом с ней».
«Но как же… Нет, Рита, я так не могу! Я не должна это на тебя вешать! – запротестовала я. – Ты ведь обожаешь Португалию, но тебе придется торчать здесь из-за меня! И как же твои любимые геронтофилы, в конце концов?!».
Рита расхохоталась. Это было нашим мемом в последние годы. Рита частенько знакомилась с кем-нибудь на пляже в Лиссабоне и умудрялась заводить интрижки даже в свои семьдесят с хвостиком. Причем с пожилых она переключилась на молоденьких. Причем чаще они западали на нее даже не ради денег! Все дело было в особом мрачном грубоватом Ритином шарме, и я в шутку называла ее любовников и любовниц геронтофилами.
«Ну, ты же знаешь, что я и здесь не пропаду! – Рита мне подмигнула. – Найду себе скучающих геронтофилов на местном пляже. Уверена, все геронтофилы Провиденса будут лежать у меня в ногах!».
Я так ярко представила эту картину – как Рита восседает на шезлонге, в шляпе с широкими полями, и попивает коктейль, а возле ее ног вьются молодые парни и девчонки, подавая ей то зажигалку, то новый коктейль, и изо всех сил пытаются урвать частичку ее божественной милости – и меня разобрал дикий истерический хохот! Я хохотала так, что из глаз полились слезы, а Рита внезапно предложила:
«А поехали в кино! Хоть сегодня и не пятница, но кого это волнует! Потусим, как в старые добрые времена!».
Я вытерла слезы, в очередной раз понимая, за что так сильно люблю Риту, и ответила: «А давай!».
19 октября, 2059 года
Ты начинаешь чувствовать себя по-настоящему взрослым, когда твоих родителей больше нет. И когда твоя младшая дочь объявляет, что выходит замуж!
С момента своей последней записи в дневнике я успела вернуться в Лиссабон и с головой погрузилась в заботу о жене, ведение дел магазина и написание музыки. Это помогало мне отвлечься от мыслей о том, что жить в Португалии я не хочу совсем.
Вчера Наоми и Алан приходили к нам на ужин. Я заметила, что они с самого начала немного странные, даже напряженные. Постоянно шушукаются и резко замолкают, стоит мне очутиться поблизости. Я уже начала слегка паниковать, не придется ли мне в ближайшем будущем стать бабушкой (к чему я в данный момент ну никак не готова!), но в лице и фигурке дочки я не замечала никаких признаков беременности.
А за ужином тайна раскрылась! Наоми и Алан объявили о своей помолвке! Оказалось, что Алан уже давно сделал Наоми предложение, но они не успели нам об этом сообщить из-за… Авроры. Поначалу они хотели пожениться уже этой осенью, но Наоми приняла сложное решение — отложить свадьбу на год из-за траура по бабушке.
Я мягко возразила: «Наоми, солнышко, Аврора уж точно не была бы против вашей свадьбы. Она всегда радовалась, когда люди любят друг друга! И я тоже не обижусь, если вы захотите провести свадьбу в этом году».
Наоми все равно отказалась и покачала головой: «Спасибо, мам, но мы уже все решили. В следующем году я как раз окончу колледж и поступлю в магистратуру. И тогда можно будет со спокойной душой сыграть свадьбу. И заодно накопить на нее побольше денег. К тому же… у меня сейчас и настроение не то. Бабушка… Это случилось так внезапно».
Да. Это случилось внезапно. Хотя тебе кажется, что когда твоим родителям за восемьдесят – ты уже ко всему готов. Но нет. Не готов.
Алан взял Наоми за руку, когда она заговорила об Авроре. Мы с Никки с улыбками переглянулись. Они были такой хорошей, такой милой парой, и мое сердце разрывалось от нежности и радости за дочь. Чтобы не разреветься, я шутливо проорала: «Ну ладно, что тут сказать, мы вас благословляем и все такое! Правда же, Никки?! Ты тоже должна сказать это вслух! Потому что ты говорила, что никогда не дашь нашим дочерям выйти замуж!».
Никки расхохоталась и громко произнесла: «Благословляю вас, мои хорошие! Будьте счастливы!».
Смеясь, мы по очереди обняли Наоми и Алана и продолжили ужинать в уже более расслабленной обстановке, открыв бутылку шампанского и обсуждая планы детей на предстоящую свадьбу. Я думала об Айрис, от которой уже давненько ничего не было слышно. Нет, конечно, она навещала меня несколько раз после того, как я вернулась в Лиссабон, но мы почти не обсуждали ее личную жизнь и ее мальчика. Айрис даже не хвасталась им на фоне парня своей сестры… Еще тогда я заподозрила, что что-то не так. Все ли в порядке у этих двоих? Возможно, у моей старшей дочери тоже произошло что-то, о чем она не хочет мне говорить из-за Авроры?!
2 ноября, 2059 года
Произошло. Еще как произошло! Наконец-то мне удалось поймать Айрис и выпытать у этой скрытной колючки, в чем дело! Услышанное меня поразило… И очень сильно флэшбекнуло в собственное прошлое. Ведь я была примерно в том же возрасте, когда со мной произошло… произошла Лилит.
«Только Никки не говори, — умоляла меня Айрис перед тем, как начать рассказ. Мы сидели в кафе, греясь после прогулки по набережной, и пили кофе с миндальным молоком и кокосовой стружкой. – Она сразу взбесится! А ей… нельзя нервничать».
«Хорошо, — пообещала я, готовая пообещать дочери полет на Луну, лишь бы она уже перестала тянуть резину и наматывать на кулак мои нервы. – Никому ничего не скажу, только святому отцу на исповеди».
«Но ты же не ходишь в церковь!» — удивилась Айрис.
«Вот именно, потому и говорю, что никому! Давай уже, рассказывай, пока меня не разорвало!».
«Ну… Фабио. Он нашел меня. И пытался со мной поговорить», — смущенно призналась Айрис.
ФАБИО! Ну, конечно! Лохматый придурок, как его называла Никки, снова в деле! Я знала, всегда знала, что так просто все у них не закончится!
«Фабио, значит, — вздохнула я, пытаясь сохранять спокойствие. – И чего он хотел? Вы не общались уже лет пять, даже больше».
«Да… Я тоже была удивлена. Он откуда-то узнал, где я работаю, и поймал меня, когда я собиралась ехать домой. Просил поговорить. Просто поговорить, ну и я… согласилась. Не знаю, почему».
«А Джо знает? – спросила я. – Что ты говорила с Фабио?».
«Нет, — Айрис закусила нижнюю губу. Ее пальцы над чашкой кофе слегка подрагивали, и я ощутила боль за нее. – Я почему-то не смогла ему рассказать. Хотя мы с Фаби просто выпили кофе, как с тобой сейчас, поболтали, поржали… Ничего такого, но... Не знаю».
Зато я знала. И когда в мою жизнь вернулась Лилит, я точно так же не могла рассказать о ней Шейн. Но ведь у моей дочери все иначе. Мы с Шейн были совершенно разными, и наше расставание, независимо от вмешательства бывшей-девушки-вампирши, было лишь вопросом времени. А вот Джордан… Я знала, что они с Айрис любили друг друга и очень хорошо друг другу подходили. Чего нельзя сказать о Фабио, каким бы лохматым красавчиком он ни был… Или… все же… я ошибаюсь? Ведь моей дочери уж точно виднее, кто ей подходит.
Не сразу я нашлась, что сказать. Иногда я переживала, что мне словно не хватает мудрости Авроры, которая всегда знала, как поддержать своего ребенка в трудную минуту. А я вот – нет. Все время боюсь, что ляпну какую-то чушь и только оттолкну дочь. Впрочем… может, Аврора тоже боялась, что ей не хватит мудрости? Просто ей удавалось справиться с этим страхом.
«Ты что-то почувствовала к нему, да? – осторожно спросила я. – Если да, милая, то в этом нет ничего плохого. Мы не отвечаем за наши чувства, и Джордану ты не изменяла. Фабио когда-то был твоим лучшим другом. Он занимал много места в твоем сердце».
«Да… — Айрис смущенно согласилась. Я заметила, что дочь немного расслабилась. Должно быть, ей было сложно держать эмоции в себе, ведь с самым близким человеком, с Джорданом, она как раз не могла их обсудить. – Я действительно почувствовала… что-то. Не могу понять. Мне казалось, что я давно забыла о своих чувствах к Фаби. Я была совсем мелкой тогда. И потом… был еще Симон. Мне казалось, что я по-настоящему страдаю и сохну по нему, а на самом деле… Не знаю. Наверное, моя сестра, как психолог, сейчас разобрала бы меня по косточкам и все объяснила».
Айрис нервно усмехнулась, и я ответила ей понимающей улыбкой. Немного помолчав, дочка произнесла: «Когда-то Фаби был для меня всем. Я даже не думала, что можно испытывать столько чувств к одному человеку. Я даже могла любить и ненавидеть его одновременно. С Джо у нас все не совсем так… Я люблю его, очень сильно. Но это более спокойные и… не знаю, адекватные, что ли, чувства? Я никогда его не ненавидела. Не знаю, понимаешь ли ты, что я вообще несу».
Я понимала. О, как же хорошо я понимала! Только моим Фабио была Лилит, а моим Джорданом – Никки. И в итоге я выбрала ее.
«Айрис, родная, я понимаю, о чем ты, — сказала я. – Ты же знаешь, в моей жизни чего только ни случалось… Но почему вы все-таки расстались с Фабио тогда? Ты нам так и не рассказала, а мы не хотели давить на тебя».
«Да, я… Мне было очень неловко говорить об этом. В конце концов, я и сама как будто поверила в это стандартное и тупое “мы слишком разные”. Но на самом деле… Мы не были такими уж разными. Напротив. По темпераменту мы были одинаковыми. Я словно смотрела на Фаби и видела в нем свое отражение. Мы сводили друг друга с ума. В последнее время перед расставанием мы… часто ссорились из-за секса. Ну, я вам об этом рассказывала. Я была тормоз, а Фаби, наоборот, слишком уж шустрый. Плюс он сильно ревновал меня к Бруно, из-за чего мы вообще перестали собираться все вместе. Почему-то Фабио мерещилось, что я изменю ему именно с Бруно… Возможно, потому, что тот был в меня влюблен, а я об этом знала».
Я, молча кивая, слушала Айрис и чувствовала, как ощущение дежавю накрывает меня с головой. Бруно. Бьянка…
Дочка продолжала: «Как-то они даже подрались. Фабио был сильнее, поэтому Бруно капитально досталось. Я разозлилась, встала на сторону Бруно, и мы перестали разговаривать с Фаби. Тем самым я его только сильнее разозлила, и он утвердился в своих подозрениях на наш счет. Я даже не отрицала, потому что ненавидела его в тот момент. И мне было уже все равно, что этот кретин там себе думает. Ну… тогда я убедила себя, что мне все равно. А потом увидела его целующимся с Лолой на вечеринке. Я не могла в это поверить, потому что считала Лолу своей подругой. Но она тоже была в Фаби влюблена, уже давно… Да все были. Даже моя сестра. Фаби был… и есть… он очень красивый».
Айрис смутилась еще больше, а я произнесла как можно мягче: «Милая, мне очень жаль, что все так произошло. Теперь я понимаю, почему ваша дружба с друзьями расстроилась, и вы перестали общаться».
«Да, — она вздохнула. – Я потеряла не только Фабио, я потеряла всех своих друзей. Еще и поэтому… мне было так тяжело тогда. И я вцепилась в несчастного Симона, как в спасательный круг. Я не хотела его отпускать. Мне было так страшно, пока я не… Встретила Джо, не подружилась с остальными ребятами из колледжа».
«А что Фабио? Он не извинился перед тобой за Лолу тогда? Вы так и не объяснились друг с другом?».
«Тогда – нет, — Айрис качнула головой. – Фабио был уверен, что я ему уже давно изменяю, поэтому не слишком заботился в моих чувствах. Перед выпускным до меня дошли слухи, что Фаби с Лолой переспали. Об этом гудела вся школа. Я не могла их всех видеть, поэтому не пошла на праздник. Но потом… уже осенью, когда я поступила в колледж, Фабио пытался со мной поговорить. Он как-то все же выяснил, возможно, гормоны отпустили, и мозг прояснился после секса с Лолой, что я ему все-таки не изменяла. Он пытался извиниться передо мной, говорил, что Лола ему не сдалась вообще, что он любит меня. Но меня этот поступок сильно отвратил от него… Я злилась на Лолу за ее предательство, и в то же время мне было обидно, что Фабио ее вот так использовал. Я не рассказывала вам об этом, потому что вы с Никки и так его недолюбливали. Я боялась услышать что-то вроде “мы же говорили!”. Даже если бы вы так не сказали… Мне все равно было очень стыдно. Как будто я совершила какую-то ужасную ошибку, влюбившись в Фаби, защищая его перед вами и...».
Я взяла дочку за руку, сжимая ее чуть подрагивающую нервную ладонь. Айрис в ответ сжала мою и посмотрела на меня почти с мольбой. Она казалась мне такой беспомощной в тот момент…
«Оливочка моя, — я вздохнула. – Ты не сделала ничего плохого, слышишь? Это естественно – защищать любимого человека. Даже если он не всегда этого достоин. И в его безумной ревности ты тоже не виновата, потому что никогда не давала ему повода. Очевидно, что Фабио уже не раз пожалел об этом, раз пришел к тебе даже спустя столько лет».
«Но что мне теперь делать, мам? – пискнула Айрис. – Что мне делать?».
Я не могла сказать, что ей делать, не могла выдать никаких четких инструкций, потому что их не существовало. Не могла ответить на ее такой детский еще вопрос, на ее «мам», от которого у меня содрогнулось сердце.
«А чего хотел от тебя Фабио? – спросила я. – Зачем он приходил, кроме извинений, и что предлагал?».
«Он… Сказал, что очень скучал по мне. Все это время. Сказал, что знает про Джо и не будет к нам лезть. Фаби пообещал, что, если я люблю Джо, он встревать не станет. Но он хочет наладить отношения, быть друзьями, как раньше, ведь именно с этого все и начиналось… Мы были лучшими друзьями, и Фаби сказал, что больше всего в жизни сожалеет о том, что потерял меня. Он говорил все это так серьезно, мам. Мне показалось, что он… очень изменился».
«Что ж… Вполне может быть. Но может быть – и нет. Только время покажет, насколько он изменился, или остался все таким же чокнутым!».
Айрис усмехнулась, а я спросила: «Ты будешь жалеть, если не пообщаешься с ним? Будешь жалеть потом? Будешь думать “а если бы…. А если бы тогда…”»?
Дочка кивнула и задумчиво ответила: «Да. Мне кажется, что да. Я не смогу спокойно спать. И… жить».
Я улыбнулась, хоть мне и было грустно. Погладив Айрис по нежной коже на тыльной стороне ладони, я сказала: «Ну, тогда ты уже все решила. Ты уже все знаешь».
21 ноября, 2059 года
Я как раз закончила болтать с Тришей, которая веселила меня и пыталась поднять мне настроение нелепыми историями из своей семейной жизни с Пэком, когда телефон снова зазвонил. Я подумала, что это Триша опять – забыла что-то сказать, поэтому взяла трубку, не посмотрев на дисплей.
Я не сразу узнала ее голос. Но не потому, что он изменился или… постарел. Просто Лилит говорила немного хрипло и как будто в нос. Я бы подумала, что у нее простуда, но это было невозможно – Лилит и Вольф никогда не болели.
«Привет, Джесси», — сказала Лилит, и я аж на стул упала, чуть не опрокинув на себя горячий кофейник. Наверное, если бы этим утром мне позвонил давно убитый президент Кеннеди и сообщил, что он прибыл в будущее с помощью «машины времени» в подвале нашей старой фермы, я бы и то удивилась меньше.
«Извини, что вот так внезапно звоню… Я тебя не сильно отвлекаю?» — спросила Лилит, и я ответила ошалело: «Нет… вовсе нет… Я тут… э-э-э… занята ничем, то есть ничем не занята, в общем-то».
«Джесси… — она глубоко вздохнула. – Я только вчера узнала про Аврору. Отец вернулся в Кёльн и рассказал мне…. Мне так жаль, Джесси. Это… я даже не знаю, что сказать и как выразить свое сочувствие…».
Я выдохнула и тихо ответила: «Да… Спасибо. Спасибо, Лилит. Ты… плачешь?».
«Сейчас уже нет, — она шмыгнула носом. – Но я прорыдала всю ночь. Никак не могла успокоиться. Аврора… была… В свое время она перевернула для меня представление о том, каким может быть родитель. Какой может быть родительская любовь. По сравнению с моим холодным отцом и матерью, которая меня бросила… Аврора была для меня эталоном, наверное. Благодаря ее заботе и участию я всегда чувствовала себя любимой. И… мне так жаль, что в последние годы мы не общались».
Я ощутила ком в горле от ее такого искреннего горя и ответила: «Да. Аврора всегда хорошо к тебе относилась. Она правда тебя любила».
«Даже… даже после того, как я… бросила тебя во второй раз?» — я услышала судорожный вздох и подумала, что это не просто дежурный вопрос. Лилит действительно был важен ответ. Она чувствовала себя виноватой, и ей было важно, чтобы Аврора ее простила.
Я не знала, что ей сказать, и как утешить, потому что после нашего последнего расставания, после смерти Бьянки, мы с Авророй мало говорили о Лилит. Как бы там ни было, и что бы я ни натворила, Аврора оставалась на моей стороне, и она меня поддерживала, ведь я была ее ребенком. Ребенком, совершившим ошибку. Измену. Если уж называть вещи своими именами. Хотя бы сейчас.
«Да, даже после этого, — соврала я, радуясь тому, что по телефону, за сотни миль, Лилит мое сердцебиение уж точно не услышит и мою маленькую безобидную ложь не раскроет. – Аврора частенько тебя вспоминала. Ей было интересно, как у тебя дела, и она волновалась о твоей судьбе. Наверняка все уши прожужжала твоему папаше, пока они жили вместе!».
Лилит усмехнулась, снова шмыгнула носом. Ей как будто стало немного легче от моих слов, и мы поговорили о том, как Аврора и Вольфганг жили в последние годы.
«Мой отец просто раздавлен ее смертью, — произнесла Лилит. – Я никогда его таким не видела… Мне даже стало его жаль. Ты не знаешь, они жили вместе, потому что… ну, они были парой? Или… Мне, конечно, очень сложно представить наших родителей вместе, но… кто знает. Все возможно».
«Вроде бы не были, – ответила я. – Но, боюсь, этот вопрос так и останется для нас тайной. Мне Аврора тоже ничего не говорила. Впрочем, даже если бы да, она бы все равно не сказала. Все это… немного неловко для всех нас. Поэтому давай лучше думать, что нет! К тому же, в своих последних дневниках Аврора ничего такого не писала…».
«В дневниках?» – заинтересовалась и слегка удивилась Лилит. Я ей рассказала о целой коллекции дневников Авроры, доставшихся мне по наследству. Разговор пошел еще легче. Мы смеялись, перебивали друг друга. Не могли остановиться.
Я даже начала снова привыкать к ее голосу, хотя поначалу он чуть меня не убил. И я даже смогла спросить про книгу. Про «Невозможные вещи».
«Вольф показывал мне твой последний роман, — сказала я. – Мне очень понравилось название! Собственно, это все, что я смогла из него понять».
Лилит усмехнулась – смущенно, почти робко, и ответила: «Да… Как ты поняла, на название меня ты и вдохновила. И… вряд ли эта книга вообще была бы написана, если бы когда-то давно я не познакомилась с девочкой по имени Джессика Лоуренс».
«Я бы хотела ее прочесть, — сказала я. – Это… возможно? В смысле… перевод на английский планируется?».
Лилит чуть замялась, ответила не сразу, словно подбирала слова. Или придумывала отговорку. Наконец я услышала: «Да, я… уже получала несколько предложений о переводе из разных издательств. Но пока отказалась. Мне хотелось бы перевести роман самой. Не могу, просто не могу доверить такое важное дело кому-то другому. Я точно знаю, как книга должна звучать по-английски, но… это довольно затратный по времени проект. Поэтому… Пока… нет. Если ты захочешь, я пришлю тебе свой перевод, когда закончу его».
Я ответила, что хочу. И добавила: «Обещаю не скандалить, даже если ты написала там что-то плохое про девчонку по имени Джессика Лоуренс!».
Лилит глухо рассмеялась: «Нет. Ничего плохого про нее там нет. Точно нет».
Ее голос был бесконечно грустным. Из-за Авроры? Из-за «Невозможных вещей»? Из-за меня?
Мы поговорили еще какое-то время, обсуждая работу Лилит и ее литературные успехи, а также мою музыку. Лилит спрашивала про моих дочек. И про Никки. Я так и не смогла ей сказать. Что Никки болеет. И, судя по всему, отец не сказал ей этого тоже.
Вскоре на кухню спустилась Никки и странно на меня посмотрела. Я обнаружила, что обнимаюсь с уже холодным кофейником. Поставила его на стол и вышла в сад – договорить с Лилит. Уже когда мы прощались, она произнесла: «Я так скучаю иногда по Провиденсу…». И я сказала, что тоже скучаю. Очень.
Когда я вернулась на кухню, немного растерянная и растрепанная, Никки уже ждала меня со свежим горячим кофе и тостами. Она спросила, кто звонил, и я не стала врать и изворачиваться. Рассказала, что сначала Триша, а затем – Лилит. Чтобы выразить соболезнования.
«Лилит… — моя жена вздохнула, усаживаясь рядом со мной за стол. – Столько смертей ей еще предстоит вынести. Это очень тяжело. Не хотела бы я быть на ее месте».
Я сказала «да», думая о том, как быстро прошла наша жизнь. Я думала о том, от кого Лилит узнает о моей смерти? И знала, что где-то далеко, в Кёльне, где я ни разу не была, она тоже думает об этом.
