2060
18 октября 2024 г., 18:00
6 марта, 2060 года
Вот и настала весна. Я не знаю, как написать то, что должна написать. Но и бежать от реальности тоже не хочу.
Вчера после очередного обследования мы узнали, что у Никки последняя стадия рака. Глиобластома. Мы, в общем-то, знали, что к этому все придет, но надежды были. Господи, они все равно были, несмотря на заметное ухудшение состояния Никки этой зимой.
Мы долго беседовали с доктором. Он сказал, что шансы всегда есть, что мы должны продолжать лечение, и в случае успеха Никки сможет комфортно прожить еще год или даже больше. Сама Никки не выглядела испуганной и не плакала – даже по дороге домой. Она не чувствует боли, потому что современные обезболивающие творят чудеса, и хоть в чем-то наша медицина по-настоящему преуспела. Никки лишь переживает, что у нее все больше уплывает половина лица, а речь из-за этого искажается. В какие-то дни Никки приходится писать на экране айфона то, что она хочет сказать, а в какие-то дни все как будто даже в порядке.
«Не хочу, чтобы меня хоронили такой страшной и перекошенной», — пошутила она сегодня утром. Никки кажется абсолютно спокойной, смирившейся, собранной. Она даже записалась на встречу с юристом завтра, чтобы привести в порядок свои дела и… завещание, наверное. Господи, я не представляю, как она так стойко держится. Я не могу похвастаться ни спокойствием, ни силой духа, ни принятием, и сегодня посреди ночи проснулась от дикой панички. До самого утра я просидела в ванной, трясясь и задыхаясь, но при этом боясь разбудить Никки. Боль разрывала меня, но каким-то образом это все равно закончилось.
Дочерям мы еще ничего не сказали. Мы понимаем, что должны, но ни я, ни Никки не знаем, как это сделать. Я уже давно потеряла маму. И совсем недавно – Аврору. И я слишком хорошо понимаю, как больно будет Айрис и Наоми, когда они все узнают.
9 марта, 2060 года
Я помню, что после обеда, когда Никки легла отдохнуть, хотела прогуляться в магазин за сливками для ужина, но почему-то обнаружила себя не в магазине, а на берегу океана. Впрочем, сливки лежали у меня в сумке, значит, в магаз я все-таки сгоняла...
День был довольно прохладный, и я быстро дошла до безлюдной части пляжа. Я вспомнила, как мы гуляли здесь с Авророй, и она обнимала меня, чтобы я не замерзла. Что бы сказала мне Аврора сейчас? Я знаю, что, даже если бы она была жива, новость о болезни Никки убила бы ее.
Сама я вроде бы чувствовала себя уже не так плохо, как в ту ночь, когда проснулась от панички, во всяком случае, мне так казалось. Я гуляла по берегу, но в какой-то момент обнаружила вдруг, что сижу на песке вся мокрая. На мне были свободные полосатые брюки и рубашка. Мокрыми оказались именно брюки, до самого пояса, и рубашка тоже слегка пропиталась влагой — меня буквально можно было выжимать! При этом я совершенно не помнила, чтобы заходила в воду. Какого черта мне вдруг приспичило поплавать в марте? Да еще и в одежде?!
Меня трясло от холода. И от страха. Я проверила сумку. Так как это был обычный тряпочный шоппер, вода не пощадила и его. На тетрапаке со сливками застыли капельки влаги, как и на кошельке. Телефон был водонепроницаемым, поэтому вроде бы не пострадал.
Но что со мной, черт побери, происходит?! Я спятила?! У меня старческий маразм? Альцгеймер? Что это, господи?!
Я так сильно испугалась, что позвонила Рите в Провиденс. Я еще ничего не рассказывала ей, и мне было больно слышать ее веселый голос.
«А я тут как раз в твоём магазинчике! Установили кофемашину, и я пытаюсь в ней разобраться! Ох уж эти современные технологии! Гребаная машина чуть не откусила мне палец, клянусь! А потом как заговорила со мной, и я чуть не обосралась!».
Рита умолкла, услышав мое дыхание, и спросила встревоженно: «Джесси? Ты чего?».
Я прорыдала: «У Никки последняя стадия. Ей осталось не больше года».
Рита пыталась меня успокоить, пыталась выяснить, что можно сделать, предлагала отвезти Никки к лучшим врачам, обещала найти для неё лучшую клинику и все оплатить, а когда до неё все-таки дошло, что никакими деньгами и никакими клиниками нельзя купить для моей жены новый мозг и новую жизнь, тоже расплакалась.
Мы долго говорили. Я вся извозилась в песке и сильно замёрзла, потому что была мокрая. Я рассказала Рите, что, похоже, чуть не утонула, и мне ужасно страшно, так как у меня едет крыша.
Рита произнесла твёрдо: «Джесси, я прилечу к тебе хоть сегодня. Ты только скажи, где я тебе нужнее. В магазине или там, в Лиссабоне».
Я подумала и ответила: «Лучше оставайся в магазине. Пока. Если ты прилетишь, Никки будет чувствовать себя неловко. Как будто ты уже явилась на ее похороны. Пусть уж все остаётся как есть, идёт своим чередом. Как будто... Ничего не случилось. Мне кажется, так будет лучше хотя бы для Никки».
«Хорошо, моя дорогая, — Рита вздохнула, и я услышала странное шипение. Очевидно, она продолжала бороться с кофемашиной и проигрывала. — Но обещай, что сходишь к психотерапевту, ладно? Эти купания в Атлантике добром не кончатся! Сейчас еще не сезон, в конце концов! И не смей плавать без меня, без модного купальника и моих геронтофилов!».
Я немного поржала, почти придя в себя, и пообещала, что обращусь к мозгоправу как можно скорее. Хоть и сомневалась, что мне это поможет. Но я должна была попытаться ради Никки. Если ей осталось провести в этом мире совсем недолго, так пусть с ней рядом будет адекватная жена, а не ревущая в ванной и тонущая в океане психичка.
Я буду жить. И пусть все идёт своим чередом. Как будто ничего не случилось. Потому что привычная повседневность — порой единственное спасение от безумия.
Я уже собиралась вставать и топать домой, чтобы привести себя в порядок до того, как Никки проснётся, но ко мне неожиданно подошёл молодой парень и спросил, все ли в порядке. Он был не старше Айрис, наверное, и казался очень обеспокоенным. Должно быть, увидел бабку, валяющуюся на песке, и решил, что меня хватила кондрашка!
28 марта, 2060 года
Вчера мы с Никки все же набрались смелости и позвали дочерей в гости. И все им рассказали. Это просто нужно было сделать, и мы не имели права скрывать.
Конечно же, и Айрис, и Наоми приняли новости очень тяжело. Они долго не верили нам, все переспрашивали, точно ли ничего нельзя сделать, пытались убедить нас не сдаваться. В общем-то, впали в естественную первую реакцию — отрицание.
Наоми сразу сказала, что отложит свадьбу, которая была запланирована уже на конец августа. И которая уже откладывалась из-за Авроры.
Никки обняла дочь и мягко отговорила ее: «Ну уж нет, милая. Я твёрдо намерена дожить до твоей свадьбы и отвести тебя к алтарю, ясно? Ты же не лишишь меня такой чести?».
Наоми расплакалась и ответила, что, конечно, нет, и это то, о чём она мечтает.
Когда Никки устала и отправилась спать, я позвала дочек посидеть во дворе на качелях. Поговорить. Айрис открыла бутылку виски, и я не стала ничего говорить — лишь прихватила стаканы и лёд.
Наоми снова плакала. Айрис пребывала в мрачном шоке и пила виски. Какое-то время мы сидели на качелях молча, слушая, как позвякивают кубики льда. Я обнимала Наоми за плечи, и она медленно успокаивалась. Несмотря на разрывающую сердце боль, плакать у меня уже не было сил. Несколько последних панических атак словно опустошили меня, слишком вымотали.
Айрис продолжала отрицать реальность: «А вдруг Никки все же справится? Ведь она столько лет борется. Это просто невозможно, чтобы она не справилась. Вдруг она излечится?».
«Милая... — я попыталась объяснить дочке ситуацию так, как нам объяснили ее врачи. — Лечение может лишь замедлить рост раковых клеток. Но они все равно продолжат распространяться на здоровые ткани мозга, постепенно разрастаясь и влияя на состояние Никки, на способность мозга поддерживать работу всего ее организма. К сожалению, пересаживать мозг наша медицина пока не научилась. Мы можем лишь надеяться...».
Айрис не дала мне закончить фразу, внезапно взорвавшись: «Да неужели? А как же твоя вера в невозможные вещи?! Разве не ты нам все детство это внушала?! Что нужно верить, и все обязательно получится! И где твоя вера теперь-то?! Ты уже готова отказаться от всего, готова похоронить Никки заживо!».
Я молча вынесла эту нападку, а вот Наоми возмущённо воскликнула: «Прекрати! Мама ни в чем не виновата! Неужели обязательно на нее срываться?!».
Тут я уже вмешалась, предотвращая очередной выпад обезумевшей от горя Айрис: «Никто не хоронит Никки заживо. Но поверь, Айрис, за свою жизнь я кое-что узнала о невозможных вещах. Да, ты права, верить нужно всегда. Верить до последнего. В мире много странных вещей, необъяснимых вещей, много чудес. И они действительно происходят. Но и закрывать глаза на очевидное тоже нельзя. Нельзя быть слепым к правде, нельзя все время отворачиваться от боли. Иногда приходится встретиться и с правдой. И с болью. И в этом найти облегчение. В честности перед самим собой и перед жизнью. Конечно, я тоже очень хочу, чтобы Никки поправилась. Окончательно. И я буду надеяться на это, верить в это до последнего».
Стакан с виски дрожал в руке моей дочери, а кубики льда отчаянно звенели.
«Прости меня, мам, я не должна была так говорить», — прорыдала Айрис.
Я обняла ее второй свободной рукой, а Наоми, которая уже чуть успокоилась, аккуратно забрала у сестры стакан.
«Все в порядке, моя Оливочка, — прошептала я. — Я знаю, что тебе очень больно. Знаю. Но мы должны стараться держаться вместе. Поддерживать друг друга. Только так мы с этим справимся. Я благодарна за то, что у меня есть вы двое, мои сладкие. Без вас я бы точно не смогла это пережить. Пожалуйста, не ссорьтесь. Даже если очень больно».
Айрис и Наоми молча взялись за руки, переплетая пальцы, и положили ладони мне на колени. Мои любимые. Мои маленькие. Я еще не оправилась после потери Авроры, но почему-то, когда дочки вот так обнимали меня, мне казалось, что она тоже рядом. В этом непрерывном потоке жизни Аврора будет всегда. И Никки тоже. И я сама.
7 апреля, 2060 года
Мы с моей женой почти тридцать лет провели в браке. Да, бывало, что мы ссорились довольно сильно и ночевали друг без друга, и много лет я панически боялась, что мы разведемся, как мои родители, или что Никки решит бросить меня, как Лилит, не простив мне какую-то ошибку. Бывало разное, но все же до развода или хотя бы до мыслей о нем у нас не доходило ни разу. И семейную терапию мы не посещали давненько.
Но вот, кажется, черед настал. Так вышло, что наши психотерапевты, к которым мы с Никки ходим на индивидуальные сессии, почти одновременно посоветовали нам семейную терапию. И мы решили попробовать. Никки сама меня уговорила: «Джесси, родная, я вижу, как ты все больше закрываешься в себе, в своём горе. Мне страшно даже представить, что ты чувствуешь, но это наше общее горе, и я хочу быть рядом с тобой. Пожалуйста, не прячься от меня. Думаю, врач поможет нам как-то... справиться и пережить этот период. Я не хочу, чтобы ты заболела и угодила в больницу».
Однако Никки и сама нервничала перед терапией, а потому много шутила, и юмор ее был таким же чёрным, как траурное платье: «Я слышала, что после семейной терапии пары часто разводятся. Но, думаю, нам это все же не грозит. Мы теперь вместе до гробовой доски. До моей».
Когда я спрашивала у своего психолога, как мне реагировать на постоянные шутки Никки о смерти и можно ли мне смеяться, если они правда смешные, и нормально ли, если, посмеявшись, я начинаю вдруг рыдать, и наоборот?!
Психолог объяснила, что это совершенно нормально, и мне нужно реагировать так, как подсказывают эмоции, не пытаясь ничего подавлять. Она также сказала, что для самой Никки подобный юмор — защитная реакция, и таким образом моя жена сама пытается справиться со страхом смерти. А я не должна ее за такие шутки ругать. Господи, да мне и в голову это не приходило! Моей единственной проблемой было — не начать истерически ржать.
В общем, теперь мы ходим еще и на семейную психотерапию один раз в неделю. Терапевт помогает нам выражать эмоции правильно, поддерживать друг друга и... Обсуждать то время, когда Никки не станет. Обсуждать всерьёз, без слез или чёрного юмора. Пытаться это принять.
У меня получается пока что совсем плохо. И каждое слово приходится выталкивать из себя через силу. Я не могу думать о том времени. Мне страшно о нем думать. У меня сразу начинает колотиться сердце, и я не могу дышать.
Никки справляется значительно лучше. Она говорит, что не слишком боится смерти, но умирать все равно не хочет. Именно не хочет, потому что Никки не хочет терять меня, наших дочек, свою работу — все, что она любит, Никки не готова отпускать. А терапия в какой-то степени помогает ей принять неизбежность этого. И прожить максимально полно то время, которое ей осталось. Даже найти в этом какие-то плюсы для себя. Да. Я серьезно. ПЛЮСЫ!
К примеру, вот один из них, которым Никки поделилась со мной на семейной терапии: «В какой-то степени мне повезло, что я могу примерно знать о том, когда умру. Ну, многие ведь умирают внезапно, становятся жертвами катастроф или инфарктов. Далеко не всем предоставляется такая привилегия — поразмыслить о прожитой жизни и насладиться ее последними моментами осознанно. Подвести итог. Сказать близким о том, как сильно ты любишь их».
На этом месте разговор о плюсах плавно перешёл в мои рыдания, и до конца сеанса терапевт на пару с Никки пытались меня успокоить. Я просто ненавижу себя в такие моменты! Я так хочу быть сильнее. Но у меня не получается.
18 апреля, 2060 года
Я не знаю, что сказать. Но у меня есть потребность как-то уложить это в голове, поэтому попробую. В конце концов, вот уже пятьдесят лет личный дневник помогает мне сортировать мысли и эмоции так, чтобы они не раздавили меня.
После обеда Никки не пошла отдыхать, как обычно. Я слушала подкаст о негативных эмоциях, который мне прислала Наоми (удобно все-таки, когда твоя собственная дочь — психотерапевт), а Никки вдруг села рядом и взяла меня за руку. Я выключила подкаст и спросила, что такое. Никки как-то странно улыбнулась мне и тихо проговорила: «Джесси, пойдём со мной, пожалуйста. Я хочу тебе кое-что показать. Я долго это откладывала из-за своего перфекционизма, но время пришло, на этот раз — да».
Мне сразу стало не по себе, и я спросила, куда мы пойдём. Никки, которая за почти тридцать лет научилась мгновенно считывать мой страх, ответила: «Не бойся. Просто спустимся в подвал. Я буду рядом с тобой. Волноваться не о чем».
Конечно, от этого предупреждения мне стало еще страшнее! Но и любопытнее в то же время... Я думала, может, это какой-то сюрприз? Не так давно Никки жаловалась, что ей очень стыдно, ведь она совсем перестала дарить мне подарки и устраивать сюрпризы, поэтому ей хочется сделать что-нибудь, пока «я хоть что-то еще соображаю, и мои мозги не превратились в желе».
Когда мы спускались и включали в подвале свет, Никки спросила: «Помнишь, ты как-то рассказывала мне, как получила письмо-валентинку от своей подруги Бьянки уже после ее смерти?».
У меня тут же зашлось сердце, но я ответила как можно спокойнее, что помню. В голове стучало: «НИККИ, ЧТО ТЫ ЗАДУМАЛА?!».
«Ты говорила, что тебе после этого стало легче, и ты смогла выйти из депрессии. Снова начать жить. Познакомиться со мной», — Никки вновь мягко взяла меня за руку, вкладывая что-то мне в ладонь.
Я раскрыла ладонь и обнаружила на ней маленькую коробочку с электронными контактными линзами.
«О нет! — проныла я. — Ты же знаешь, как я ненавижу пихать в глаза эти штуки! Можно лучше с очками?».
«Джесси, пожалуйста. Виртуальные очки не дадут такого эффекта присутствия, поверь мне», — Никки редко настаивала на чем-то, чего я не хотела, поэтому я поняла — для нее это по-настоящему важно. И я согласилась.
Мы вместе присели на диван, и Никки держала у меня перед лицом зеркало, пока я минут пятнадцать пыталась справиться с линзами. Мне даже обычные контактные линзы всегда давались тяжело, что уж говорить об электронных, которые были значительно толще! Впрочем, капли в глаза помогли уменьшить неприятные ощущения, и вскоре я перестала рыдать и чертыхаться.
Я уже догадывалась, что Никки хочет показать мне. Ее новый игровой проект. Я подозревала, что для Никки он очень важен, ведь он... скорее всего, последний. Но уже когда Никки запустила какой-то файл на своём айфоне, я задалась пугающим вопросом: «Как этот проект может быть связан с последней валентинкой от Бьянки?».
Я оглядела подвал. Ничего как будто не изменилось. Взгляд зацепился за заваленный запчастями стол, где когда-то Никки и Айрис вместе конструировали своих первых роботов. Никки давно не приближалась к этому столу и не наводила там порядок. Я вспомнила про «машину времени». Что моя жена задумала?
«Джесси, — обратилась ко мне Никки как-то особенно нежно. — Сейчас я покажу тебе кое-кого и хочу, чтобы ты не пугалась. Помнишь Сая, виртуального парня, в которого была влюблена Нао в детстве?».
Я ответила, что помню, и Никки произнесла: «Что ж, как ты знаешь, человечество так и не смогло создать полноценный искусственный интеллект, способный к развитию, однако шаги вперёд были сделаны значительные. И я тоже создала кое-что. Кое-кого».
Она смущенно улыбнулась, а я потребовала: «Кого ты там создала, Никки?! Покажи уже!».
Никки клацнула пару раз по экрану, и в первую секунду ничего не произошло. Но я вдруг отчетливо услышала шаги по лестнице. Моей первой мыслью было — это девочки явились без предупреждения в не самый подходящий момент, но... Они бы крикнули и позвали нас. С чего бы Айрис или Наоми стали молча шастать по дому и спускаться в подвал?
Никки взяла меня за руку и в очередной раз шепнула: «Не пугайся. Я буду все контролировать. И если ты не захочешь этого, мы остановимся».
Уже после всего я поняла, почему Никки меня так настойчиво успокаивала и так долго готовила — она просто боялась, что у меня случится либо очередная паничка, либо сердечный приступ. И эти подозрения были вполне обоснованными, если учесть, что я увидела в следующую секунду!
Да я едва сознание не потеряла, когда в подвал вошла еще одна Никки! К счастью, мой мозг все еще помнил, что на глазах у меня надеты электронные линзы, поэтому видеть я могу что угодно и кого угодно, и это не значит, что у меня уехала крыша.
Но Никки была так реальна... Я слышала скрип старых половиц под ее ногами, слышала легкий шелест ее одежды, я слышала, как она сказала с улыбкой «Привет», прежде чем остановиться напротив нас с настоящей Никки. На ней была та же одежда, что и на Никки, сидящей рядом со мной, но выглядела виртуальная версия все равно иначе. Я сразу это поняла. Эта Никки, в отличие от моей, была здорова. Именно так она выглядела до болезни.
Я ощутила прикосновение к своему плечу. Никки с дивана произнесла: «Милая, не бойся. То, что ты сейчас видишь — своего рода проекция моего сознания. Визуализированное файловое хранилище, запись сознания, которая содержит все мои воспоминания, эмоции и чувства. Эта Никки выглядит, как я, думает, как я, и помнит все, что помню я. Я создала ее, чтобы ты могла общаться с ней... когда меня не станет. Хотя бы в первое время, когда будет сложнее всего. Этой Никки ты сможешь рассказать, как прошёл твой день, как ты пролила с утра кофе и что думаешь о новом эпизоде “Вечных странников”. И эта Никки в девяносто девяти процентах случаев ответит тебе то же, что ответила бы я».
«Господи», — только и смогла простонать я, падая на спинку дивана, словно в космическую пустоту. Виртуальная Никки стояла на том же месте, то глядя на нас, то отводя взгляд и... черт, я не знаю, можно ли так сказать о проекции сознания, но, судя по ее мимике и позе — она была смущена! Я знала свою жену гребаных тридцать лет и знала, как она выглядит, когда смущается! Именно так!
Виртуальной Никки было явно неловко наблюдать за нами, но она не вмешивалась в разговор, словно ожидая разрешения своей Альфа-версии.
«Как и... когда ты успела создать ее? — прохрипела я. — Господи, Никки! Она выглядит как живая! Она дышит, боже! Она выглядит в точности как ты!».
Я произнесла это, и мне даже стало немного неловко, что мы говорим о виртуальной Никки в третьем лице в то время, как она нас видит и слышит!
«Я рада, что ты оценила! — Никки усмехнулась. — Мое последнее гениальное творение! Я еще давно начала над ним работать, сразу, как узнала о диагнозе. Решила, что нужно подготовиться к любому исходу. К тому же... это помогало мне в какой-то степени справиться со страхом смерти. Ведь в этой Никки я словно могла жить вечно. И сейчас она... практически совершенна. Я провела уже все возможные тесты, но мне важно, чтобы теперь ее протестировала ты. Чтобы я могла внести еще какие-нибудь изменения в ее образ по твоему желанию... Ну, пока еще есть время».
Я поняла вдруг, что меня все-таки трясёт. Слез не было, но трясло меня, словно от мощных рыданий. Никки успокаивающе гладила меня по волосам, повторяя, что бояться нечего, и общение с этой Никки не будет практически ничем отличаться от общения с ней самой.
«Ты сможешь выбрать для себя более комфортный внешний облик этой Никки, если захочешь. Их там сотни в галерее. Разная одежда, разные возраста. Я создала свой прототип с помощью всех фотографий и видео, которые мы записали за эти годы. Ты даже сможешь пообщаться с Никки из того дня, когда мы познакомились. Ну, внешне она будет выглядеть именно так».
«Машина времени», — глухо выдавила я.
«Да, — Никки улыбнулась. — Что-то вроде того».
«А она... Она будет общаться со мной, как живая ты или... или так, как будто тебя уже нет?» — спросила я, боясь даже покоситься в сторону виртуальной Никки.
«Она будет общаться с тобой в зависимости от того, что происходит в твоей реальности, — ответила моя жена. — Когда меня не станет, виртуальная Никки будет знать об этом. Можно сказать, что она... немного похожа на призрака. У нее будут все мои воспоминания. И я очень надеюсь, что хотя бы поначалу, хотя бы в первое время эта Никки сможет стать для тебя хорошей поддержкой. Потому что... это единственное, что я могу для тебя сделать, моя Джесси».
Ее голос все-таки дрогнул, и я осознала, что Никки сейчас ничуть не легче, чем мне. Я обняла ее, и мы сидели так какое-то время молча, невольно смущая виртуальную Никки.
Но, наконец, я решилась. Я должна была сделать это. Я все еще умирала от страха и любопытства одновременно, и понимала, что легче мне не станет, пока я не попробую. Я сойду с ума, если не попробую!
«Ты не против, если она сядет с нами на диван? — спросила Никки. — А я заодно проверю, не провалится ли она в текстуры. На этом диване я ее еще не тестировала, кажется...».
Я крякнула что-то утвердительное в ответ, тут же машинально подвинувшись к реальной Никки поближе — от страха и заодно освобождая место Никки виртуальной. Но больше от страха.
Виртуальная Никки подошла ближе и осторожно села рядом, бросая на нас быстрые взгляды и неловко улыбаясь. Я была поражена. Ее движениями, ее мимикой, ее потрясающим сходством с оригиналом. Она держалась так же скованно, как держалась бы настоящая Никки в подобной ситуации — примерно так, как сама Никки в первые месяцы нашего общения, до того, как я узнала ее «маленький секрет».
«Давай сделаем вот как, — произнесла реальная Никки, и от звука ее голоса я, увлечённая разглядыванием виртуальной версии, аж подпрыгнула. — Чтобы тебе было легче принять эту Никки и поверить в то, что она такая же, как я, предлагаю тебе задать нам несколько вопросов. Любых. Какие только придут тебе в голову. И посмотреть, что мы ответим. Будут ли эти ответы различаться. Мне и самой интересно, потому что такой тест мы с ней еще не проходили».
Вопросы. Я попыталась собраться с мыслями. В голове, разумеется, как назло, было так же пусто, как в банке из-под арахисового масла. В горле пересохло, но я все же выдавила: «Когда мы с тобой познакомились... в тот день, когда ты стояла со сломанным транспарантом, а я подошла к тебе... о чем ты тогда подумала?».
«Это слишком легко», — обе Никки улыбнулись и ответили мне одновременно! Одно и то же! Секунда в секунду!
Мы все рассмеялись, но это не сделало ситуацию менее неловкой!
«Ну правда! — произнесли обе Никки. — Я же много раз тебе об этом рассказывала».
Потрясённая, я смотрела то на одну Никки, то на другую, а реальная версия сказала: «Ладно, давай говори ты, все равно меня мой речевой аппарат плохо слушается, и это бесит. Ты нашу историю лучше расскажешь».
Это было грустной правдой — реальной Никки с явно большим трудом давалось каждое слово, хоть она почти и успевала за виртуальной версией себя по скорости.
«В тот день я не хотела приходить на митинг, — робко произнесла виртуальная Никки. — С утра я словила приступ дисфории, но кое-как все же справилась с ним и пошла. Я знала, что ты там будешь, но сама бы я ни за что не решилась заговорить с тобой первой. И когда ты подошла ко мне, я даже не верила, что это реально... Ты была для меня чем-то недосягаемым, а тут еще и я со своей дисфорией и дурацким сломанным транспарантом».
Я невольно улыбнулась ей, в сотый раз выслушав эту историю. После чего обе Никки снова одновременно потребовали у меня вопрос посложнее.
Но думать в таком состоянии мне тоже было сложно, поэтому я выдала: «Во что я долго верила в детстве?!».
«В вампиров, — без запинки ответили обе Никки. — И в невозможные вещи».
Меня снова начало трясти, и я спросила: «Как мы называли Айрис, когда она сидела у меня в животе?».
Очередной одновременный ответ: «Оливочка. Мы и сейчас ее так называем. Но спроси уже что-то посложнее, Джесси».
Я спросила: «Что ты мне сказала, когда я боялась идти на первый скрининг и ревела всю ночь?».
Оба голоса с двух сторон: «Что это нестрашно, даже если у тебя в животе растёт какой-нибудь монстрик, ведь ты сама Джесси-Несси. Мы все равно будем его любить, каким бы малыш ни родился».
В тот момент я уже плакала, но заметила это намного позднее. Я задала обеим Никки еще несколько вопросов, и лишь на одном они слегка замялись, потому что реальная Никки сама плохо помнила тот момент. Но даже эта их заминка была одновременной. Такой реальной.
«Что ж, первый тест пройден, — заключила настоящая Никки. — Думаю, сейчас я могу ненадолго оставить вас наедине, чтобы вы могли... эм... ну, привыкнуть друг к другу, наверное. Пообщайтесь немного».
Я уже хотела заорать, чтобы Никки не уходила, но в тот момент виртуальная Никки улыбнулась мне своей мило-смущенной улыбкой, и я... не знаю… побоялась ее обидеть! Понимаю, что это полный бред, и нельзя обидеть компьютерную программу, но... вдруг все-таки можно?!
Напоследок реальная Никки чуть погладила меня по спине и волосам и отправилась наверх.
А моя виртуальная жена как будто сразу немного расслабилась и приободрилась, оставшись за главную. Она сказала: «Не бойся меня. Это я. Просто меня нельзя потрогать».
«Но... но о чем ты думаешь? Как ты себя ощущаешь? Как реальную Никки или...» — я запнулась на выдохе, все еще пытаясь уложить все это в голове. Невозможные вещи.
«Я ощущаю себя так, как ощущала бы себя реальная Никки, если бы узнала, что является программой, — спокойно ответила она. — А что касается мыслей... У меня их просто нет. Они возникают, только когда ты ко мне обращаешься. Можно сказать, что я жива, лишь когда общаюсь с тобой».
«Обалдеть», — выдохнула я. Ладно, я выдохнула слово покрепче! А Никки рассмеялась и предложила: «Если хочешь, можем протестировать разные варианты моей внешности. Я могу выглядеть так, как в тот день с транспарантом. Попробуем?».
Я не смогла отказаться. Меня трясло от любопытства и возбуждения. Виртуальная Никки предложила мне закрыть глаза, чтобы она не менялась прямо при мне. Потому что это не очень-то реалистично и может разрушить атмосферу. Я послушалась. А когда открыла глаза, рядом со мной на диване сидела совсем молоденькая двадцатишестилетняя Никки! Я аж вскрикнула!
«Ну как тебе?» — поинтересовалась она, и ее голос тоже был другим! Шокированная до крайней степени, я не сразу вспомнила, как пользоваться собственным речевым аппаратом, и могла только мычать. Да, конечно, все мы периодически занимаемся тем, что пересматриваем старые фотки и видео, показываем их детям или сами наслаждаемся потерянными и всегда приукрашенными воспоминаниями о прошлом, поэтому я, конечно, не забыла, как выглядела моя жена тридцать лет назад. И все же смотреть на неё вот так — в реальности, было совсем другим ощущением. Ярким, странным, немного пугающим.
«Мне не по себе, — честно призналась я. — Ты выглядишь совсем как Айрис сейчас, совсем как наша дочь. Вы очень похожи. А моя Никки... Она другая».
Виртуальная Никки предложила попробовать остальные варианты — с более старшей версией, и мы прогнали их по очереди. Тридцать пять, сорок пять. Уже почти совсем близко к тому, что было сейчас, и все же я ощущала смутный дискомфорт. Моя жена выглядела иначе, и я попросила: «А можно все-таки последнюю версию? Я бы хотела видеть Никки такой, как сейчас. Я привыкла к ней... к тебе такой».
«Совсем последнюю не могу, — она качнула головой. — Мне было... тяжеловато смотреть на свои фотографии уже после болезни. И я не смогла их обработать. Последняя версия — это где мне примерно пятьдесят».
Никки вновь поменялась и выглядела теперь так, как в тот момент, когда только спустилась в подвал. Мы помолчали.
«А наши... наши дочки смогут поговорить с тобой... потом? — тихо спросила я, начиная постепенно привыкать к ней. — Мне кажется... им это будет нужно».
«Конечно, — Никки кивнула. — Я помню все, что связано с ними, и очень надеюсь, что смогу поддержать разговор. Возможно... даже смогу дать им какой-нибудь родительский совет в трудную минуту, кто знает. Мне бы этого хотелось. Да и тебе... ну, не придётся отдуваться в одиночку».
Я не сразу поняла, что она пошутила, а когда поняла, рассмеялась и тогда вдруг осознала, что у меня все лицо мокрое от слез. Никки улыбалась мне.
«Мне очень жаль, что я не могу обнять тебя сейчас. Я знаю, что сделала бы это, если бы у меня было тело, а не только сознание. Но я могу сказать, что люблю тебя, Джесси. И так будет всегда».
Я разревелась еще сильнее! Конечно, ну это же я... Похоже, к старости я становлюсь такой же плаксой, какой была в юности! Я уже забыла, что разговариваю с виртуальной Никки, потому что она действительно... действительно... это была она, в общем. Это была моя жена, и чем дольше мы говорили, тем больше я в этом убеждалась.
Я не знаю, сколько прошло времени — реальная Никки не возвращалась, но в какой-то момент мне вновь стало не по себе, теперь уже от мысли, что этот разговор буду помнить только я, а не моя настоящая жена. Моя настоящая жена сейчас одна, и я осознала, что мне нужно быть с ней.
Виртуальная Никки сказала, что все понимает, и мы попрощались. Это было... очень неоднозначное чувство. Мне хотелось к реальной Никки, но и не хотелось прощаться с виртуальной, потому что мы много всего вспомнили, потому что было весело, и... Эта Никки выглядела здоровой. Мне очень стыдно, что я такое пишу, но, господи, как же я была счастлива видеть ее здоровой вновь.
12 мая, 2060 года
Мой юбилей. 60 лет, с ума спятить можно! Раньше я бы, наверное, расстроилась и испугалась такой огромной цифры, погрузившись в ностальгию по тем временам, когда из отражения в зеркале на меня смотрело гладкое молодое лицо, а в глазах не темнело от слишком быстрого подъёма по лестнице. Я никогда не ощущала сильного страха перед старением, как это было у Авроры, но мне все равно этого не хотелось, конечно, и каждый новый год, приближающий меня к шестидесяти, воспринимался мной без особого энтузиазма.
Однако... с тех пор, как Никки заболела, многое изменилось в моем восприятии времени, жизни, старости. Смерти. Я вдруг начала понимать, как мне повезло. Повезло быть живой, черт возьми (и относительно здоровой)! Мне не хотелось отмечать своё шестидесятилетие, потому что настроение, ясное дело, у нас у всех непраздничное, но Никки настояла на этом со словами: «Джесси, милая, у тебя есть привилегия, которой у меня не будет. Раз уж мы научились с тобой думать о правде, принимать правду и говорить о ней, то до шестидесяти мне дожить вряд ли светит. И если тебе повезло больше меня, почему бы не отметить это? Мне очень хотелось бы отпраздновать твоё шестидесятилетие — за тебя и за нас обеих».
В тот момент я разревелась и обняла жену под молчаливо-смущенным взглядом виртуальной Никки. В последний месяц, пока реальная Никки занималась ее доработкой, виртуальная версия проводила с нами какое-то время в течение дня, чтобы наблюдать за нашими взаимодействиями и фиксировать их. Никки говорила, что в дальнейшем это сделает ее еще более реалистичной. Я не знала, куда еще более! Эта Никки уже и так пугала меня своей реальностью!
Но я действительно почти привыкла к ней. Никки разрешала мне с ней разговаривать, но я все же старалась этого не делать. Потому что боялась забыть, о чем говорила с реальной Никки, а о чем — с компьютерной! Это было уж слишком даже для меня... Я боялась, что мой мозг от такого просто раскрошится в песок.
Дочерям о нашем новом «развлечении» и гениальном проекте Никки мы пока не рассказывали. Они обе были слишком загружены своими проблемами, и нам не хотелось шокировать детей лишний раз.
Наоми была погружена в подготовку к свадьбе, и они с Аланом оба выглядели слегка замученными. К тому же Наоми была вся на нервах из-за того, что на наш скромный семейный праздник не пришёл ее отец вместе с Тоби и Андрэ. Джон придумал очередную тупую отговорку, но собственную дочь он обмануть не мог — не зря же она выучилась на психотерапевта!
«Ненавижу его, — шипела Наоми, помогая мне отнести к столу в саду трехэтажные блюда с тарталетками, трубочками и бисквитами. — Мой отец такой трус, господи... аж тошнит от него. Ведёт себя так, как будто рак заразен! Ну и черт с ним! Если он решил, что другая семья и сын для него важнее дочери, я не буду по нему страдать. Я люблю вас с Никки, вы всегда были мне роднее всех, и этот придурок мне не нужен».
«Нужен, — подумала я с грустью. — Очень нужен. Ты любишь Джона, каким бы он ни был. А он не идеален, как и все мы».
Сама я на отца Наоми не злилась и, честно, даже радовалась, что на собственном юбилее мне не придётся слушать их нескончаемую болтовню с Тоби. Потому что спиртное мы с Никки сейчас не пили, а выносить этот поток сознания на трезвую голову — то еще испытание!
Когда мы вернулись в сад с десертами, я заметила, что Айрис обнимается на качелях с Никки, а Джо, немного смущенный, сидит отдельно. Я понятия не имела, как продвигаются их отношения, и о Фабио мы с дочкой больше не говорили. Но что-то мне подсказывало, что там не все гладко... Когда Айрис сама начинала искать родительской ласки и липнуть ко мне или Никки, это значило, что проблем у нее хватает, и ей нужна защита и поддержка, о которой Айрис не знает, как попросить.
Я села рядом с Джо, чтобы немножко поддержать его и чтобы он не чувствовал себя потерянным в нашей семье, а заодно, чтобы спасти его от Риты! Потому что она, судя по его красному лицу, рассказывала ребёнку что-то жутко извращенское!
Рита прилетела в Лиссабон вчера, а улетать должна уже послезавтра, и я очень радуюсь тому времени, пусть и недолгому, которое мы сможем провести вместе. Рита, в отличие от Джона, Никки совсем не боится и своим присутствием умело разбавляет нашу напряжённо-похоронную атмосферу.
Я очень рада, что она прилетела. И все как будто нормально, как будто как раньше, но я все равно не могу не думать о том, что это наш с Никки последний День рождения вместе. А что будет дальше — темнота. И я не вижу за ней ничего, как бы ни пыталась вглядываться.
5 июня, 2060 года
С каждым днем все больше убеждаюсь, что Никки была права и сыграть свадьбу Наоми и Алана именно сейчас — совсем даже не плохая идея. Подготовка к празднику, выбор фигурок и декора для торта, а также свадебного платья для дочки — все это прекрасное средство, чтобы отвлечься от боли и тревоги, которую моя вегетативная система уже не выносит. Осознать, что жизнь все же продолжается, что она не замерла в том моменте, в той самой вязкой секунде, когда я прочла самые страшные слова в медицинской карточке жены.
Вчера выбирать свадебное платье с нами ходила Айрис. Перед этим мы также попробовали с десяток свадебных тортов, поэтому Наоми жаловалась, что влезть в платье станет той еще проблемой. И все же она выглядела воодушевленной, что не могло не радовать. Я сказала дочке, что она красавица, и Наоми, радостная, убежала переодеваться в пятое платье за сегодня.
«Господи, сколько их еще будет?!» — простонала кислая Айрис.
«Вчера твоя сестра остановилась после восемнадцатого, — сказала я. — Правда… она так ничего и не выбрала».
Айрис невнятно выругалась и залпом допила своё шампанское, которое нам любезно принесла сотрудница свадебного бутика.
«Какая глупость, все эти платья, свадьбы… — Айрис почти враждебно смотрела в сторону примерочной, откуда раздавались приглушённые голоса Наоми и помогавшей ей сотрудницы. — Никогда не пойму, зачем тратить на эту чушь столько времени и денег».
«Для твоей сестры это очень важно, — напомнила я. — Пожалуйста, постарайся хотя бы ради Наоми сделать вид, что тебя все это не бесит, ладно?».
«Да знаю я. Язвить не буду, обещаю», — устало согласилась дочь.
Я чувствовала — что-то не так. Чувствовала это еще в прошлые разы при общении с Айрис. И кто бы что ни говорил о материнском чутье, я верю в его существование! Да, я не экстрасенс и понятия не имею, что происходит у моей взрослой дочери в голове, поэтому слишком много на себя брать не буду. Но я все же чувствую, почти физически ощущаю, когда Айрис плохо. И могу лишь надеяться, что она доверяет мне достаточно, чтобы поделиться своими переживаниями.
«И все-таки… почему вся эта свадебная тема тебя так сильно раздражает? — спросила я. — Дело ведь не только в том, что ты считаешь это бесполезной тратой времени и денег, верно?».
Айрис немного помолчала, прислушиваясь к голосам из примерочной. Она словно прикидывала, стоит ли ответить сейчас, или Наоми уже вот-вот выйдет и прервёт ее.
«Но куда все-таки должна закрепляться фата? — восклицала Наоми. — Здесь?! Но это же неудобно, я рассчитывала сделать прическу!».
Сотрудница начала что-то терпеливо объяснять, и Айрис, вздохнув, все же мне ответила: «Джо постоянно намекает на свадьбу. Да что там, он не намекает, он уже открыто говорит об этом! Он убеждён, что до тридцати мы должны успеть поставить галочки напротив пунктов “свадьба” и “первый ребенок”. Джо все время так говорит — первый. Как будто у нас по умолчанию должны быть еще вторые и третьи! Как будто даже первый должен быть по умолчанию…».
«Милая, он давит на тебя? Если ты ощущаешь давление, возможно, вам стоит поговорить о том, как вы оба видите своё будущее».
«Не то чтобы давит… Он… — Айрис запнулась, тяжело выдохнула. — Джо просто не знает, что я всего этого не хочу. Я лишь говорила ему, что мы слишком молоды, что лучше подождать, но я никогда не осмеливалась сказать прямо, что мне все эти его планы вообще никуда не уперлись. Что я боюсь даже думать о том, что когда-нибудь мое будущее станет ТАКИМ. Я не могу признаться ему. Джо так любит мечтать о большой семье. Я не хочу… ранить его».
Я подумала, что, если уж Айрис не может сказать что-то прямо и заявить о своём желании, то она и правда сильно любит этого парня. Вот только… я понимала, что ничего хорошего из такой любви не выйдет.
«Айрис, дочка, но ведь ты ранишь его еще сильнее, когда все расскажешь в итоге. Когда пройдёт пять лет, восемь или десять, Джо будет очень больно узнать, что ничего из того, о чем он мечтал, ты ему подарить не можешь».
«Я понимаю, но… знаешь, я просто малодушно жду, что, может, мне всего этого захочется. Может, через пять лет Джо и меня заразит своими мечтами? Ты рассказывала, что в моем возрасте тоже блевала от мысли о собственных детях, а потом встретила Никки, и началось вот это все — дом, детки, собака. Вдруг это и со мной сработает?».
«Возможно. А если не сработает? — спросила я. — Что, если ты так и не захочешь детей, и наука, технологии по-прежнему будут интересовать тебя куда больше горшков и слюнявчиков? Материнский инстинкт не вшит во всех женщин по умолчанию. Даже если твой Джо свято в это верит».
«Ну да, у тети Триши он так и не сработал, хотя ей уже черт знает сколько лет», — вздохнула Айрис.
«Вот именно! И в смысле “черт знает сколько”?! Мы с тетей Тришей еще хоть куда! Вот я даже еще не стала бабушкой!».
«Скоро станешь, — ухмыльнулась Айрис. — У этих двоих все по программе, в отличие от меня», — она кивнула на примерочную.
«Так ты поговоришь со своим парнем? — я вернулась к прежней теме. — Джо должен понимать, что готов остаться с тобой, даже если ты никогда не сможешь воплотить его мечты. Он должен любить именно тебя, а не придуманный образ идеальной женственной женщины, понимаешь?».
«Понимаю», — вяло ответила дочь, и как раз в этот момент из примерочной выплыла Наоми в невообразимо длинном платье, которое волочилось по полу, в то время как верх был почти голым — на плечах и руках не было ни сантиметра ткани, а грудь Наоми норовила выскочить наружу!
Я подумала: «Господи, и кто только шьёт такой кошмар?!», а сама вымученно улыбнулась — на случай, если Наоми это платье понравилось, и она расстроится от моей реакции.
«Что думаете? — спросила дочь, попытавшись крутануться, и запуталась в подоле. Айрис, конечно, прыснула. — Мне кажется, это платье слишком полнит меня снизу».
Айрис, чуть похрюкивая от смеха, ответила: «Тебя полнит не платье, а все торты, которые мы перед этим сожрали. И что с твоей грудью?! Она переехала куда-то к подбородку!».
Наоми закатила глаза, уже привычная к поведению сестры: «Мам, а тебе как? Мнение Айрис я уже поняла, и ты скажи честно. Тебе не нравится?».
«Фасон и правда немного неудачный, — выдавила я. — Но оно тебя совсем не полнит, и у тебя прекрасная фигура! Ты красотка у меня, даже в этом… в этом… платье».
Айрис завалилась куда-то на кушетку, продолжая ржать, а Наоми, ворча, ушла обратно в примерочную: «Ну вот, я столько времени потратила, чтобы натянуть на себя это, а выгляжу в нем так, что моя сестра писается от смеха!».
Однако Айрис быстро утихла, стоило Наоми исчезнуть из поля зрения. И я знала, что эта короткая вспышка веселья была вызвана скорее нервами, чем желанием позлить сестру. Мы помолчали, возвращаясь мыслями к разговору о Джо.
«А что там с Фаби? — спросила я. — Ты с ним общаешься?».
Айрис качнула головой и ответила, глядя куда-то в сторону. На ее бледном лице не осталось и следа веселья: «Нет. Я приняла решение не общаться с ним. Не хочу делать больно Джо. Я рада, что мы с Фабио смогли поговорить и выяснить отношения, но дружба — это слишком. Этого никогда не будет. Это невозможно. В таких ситуациях всегда кому-то бывает больно».
«Ты права, милая, но… разве тебе не больно… уже сейчас?».
Айрис не ответила, все так же глядя в сторону. Мы слышали возгласы Наоми из-за ширмы, где она пыталась доказать ассистентке, что фасон «русалочий хвост» делает ее бёдра слишком широкими: «Я не хочу, чтобы все гости пялились только на мой зад! Я просто хочу выглядеть как-нибудь прилично и утонченно, неужели я так много прошу?! Зад не должен входить в церковь вперед невесты!».
Возмущение всегда сдержанной Наоми показалось нам таким забавным, что мы с Айрис переглянулись и захихикали. Я коснулась волос дочки и слегка их погладила. Айрис поймала мою ладонь и сжала ее. Произнесла, все еще с тенью легкой улыбки: «Я справлюсь, мам. Не переживай. Тебе сейчас только этого не хватало. Я обещаю поговорить с Джо. Все будет хорошо. И кто знает, вдруг однажды я передумаю, и уже вы с Нао будете сидеть тут и ржать надо мной в платье! Возможно, с возрастом я пойму, что мне нафиг не сдалась вся эта наука и волонтерские мечты, и решу, что замужество — не такая уж плохая идея! Ты бы этого хотела?».
Ее последний вопрос прозвучал как-то напряжённо, словно от моего ответа зависело для Айрис очень многое.
«Я бы хотела, чтобы ты была счастлива, — сказала я. — Неважно, будешь ли ты в платье или нет, замужем за Джо, за Фабио или за твоими роботами, я просто хочу, чтобы ты была счастлива».
Айрис улыбнулась. Глаза ее блеснули, и она вдруг как-то порывисто, немного неуклюже, но искренне меня обняла.
18 июня, 2060 года
Вчера в Лиссабон прилетел Арни. Он хотел провести здесь свой отпуск и заодно поддержать меня. И Никки. Я спросила жену, не против ли она, если Арни остановится у нас, потому что места в доме после отъезда дочерей более чем достаточно. Но я боялась, что Никки почувствует себя стесненной малознакомым человеком, ведь ее состояние и внешний вид теперь непредсказуемы. Я боялась, что Никки не захочет выходить из комнаты, если вдруг проснётся с отёкшим лицом или распухшей шеей. Но Никки сказала, что все в порядке, и она не будет стесняться человека, который проходил через то же, что и она. А развеяться и пообщаться с другими людьми ей даже полезно.
С тех пор, как я узнала, что у моего друга рак, я пристально следила за состоянием Арни, и мы начали регулярно перезваниваться. Конечно, уже не висели на телефоне круглыми сутками, как в двадцать лет, но примерно раз в две недели я стабильно узнавала, как продвигается его лечение и как он себя чувствует.
В этот приезд Арни я узнала, что прогнозы врачей более чем благоприятные! Рак не возвращался, и высока была вероятность, что уже не вернётся, позволив Арни спокойно дожить до глубокой старости. Я заметила, что он выглядит значительно лучше, чем пару месяцев назад во время созвона — здоровый розоватый цвет лица, румянец и подтянутая фигура, говорящая о том, что Арни возобновил занятия спортом, потому что ему снова хватает на это сил.
В аэропорту он обнял меня почти так же крепко, как раньше, в молодости. Так, что в его объятиях я снова почувствовала себя маленькой и защищённой, хотя мы оба были уже дряхлыми дедом и бабкой!
Арни предложил мне тряхнуть стариной, чтобы расслабиться и отвлечься от всего плохого, что произошло в наших жизнях. Он сказал, что собрал для нас пятичасовую (ПЯТИ!!!) подборку лучших новинок ретровейва, который в последние годы снова начал набирать популярность. Поэтому вечером мы засели в подвале, накупив перед этим гору чипсов, начос и безалкогольного (здравствуй, старость и болячки) пива. Никки тоже немного с нами посидела, но после вечерней дозы препаратов ей быстро захотелось спать, и вскоре мы с Арни остались одни.
«Никки выглядит неплохо и довольно бодро! — заметил Арни. — Это хорошо».
«Да, — согласилась я. — Но ее состояние неустойчиво. Сегодня Никки такая, а завтра может весь день не встать с кровати. Всякое бывает. Бывают… разные дни».
Арни ничего не стал говорить — лишь молча обнял меня за плечи. Он вкусно пах каким-то древесным парфюмом и немного морем — сразу после самолета Арни успел поплавать, пока я ленилась и пила карамельный макиато на берегу.
«Сколько мы там уже послушали?» — спросила я про играющий плейлист.
Арни взглянул на экран телефона и ответил: «Один час сорок три минуты. Надоело?».
«Нет, но, кажется, я перестаю воспринимать все треки по отдельности — для меня они стали одним. Отвыкла от такого количества музыки. В последнее время я… слушаю совсем мало и пишу еще меньше».
«А ретровейв? Что думаешь о нем сейчас? Мне нравится то, как развился твой стиль, и многие твои треки у меня в регулярном прослушивании. Но они… совсем другие».
«Знаю, — сказала я. — Ретровейв… Я все еще люблю его, но сомневаюсь, что у меня получилось бы вновь написать что-то подобное. С таким настроением. В юности это казалось чем-то естественным, словно я вдыхала воздух, а выдыхала ретровейв-треки».
Арни тихонько усмехнулся, прижимая меня к себе чуть крепче: «Да, учитывая скорость, с которой ты создавала новые композиции, мне иногда казалось, что так и было».
«Сейчас все иначе… Я даже не разбираюсь толком в новых программах для создания синтетических звуков, и, слушая все эти популярные сегодня треки, я могу лишь догадываться, как они были написаны. Столько всего нового произошло за это время… Я… я просто не уверена, что та Джессика Лоуренс, которая писала эту музыку, вообще существует».
«Она существует, — с уверенностью произнёс Арни. — Во всяком случае, когда я обнимаю Джессику Лоуренс, она ощущается точно так же, как и тридцать лет назад».
Я тихонько усмехнулась, до слез благодарная ему за то, что он сейчас рядом со мной. За то, что вернулся в мою жизнь. За то, что не боится мою жену и не пытается дистанцироваться от нас, как большинство.
«Ретровейв — это необъяснимое состояние души, — сказала я. — Мне кажется, я просто его утратила, в последние годы — особенно. Когда слушаешь эту музыку, тебе кажется, что все возможно. Все твои мечты и планы осуществимы, эти ритмы дышат возможностями. Свободой и… бесконечностью какой-то. Ощущением, что впереди вся жизнь, и ты проживешь ее так, как хочешь».
«Но ты… Джесси, разве ты не прожила свою жизнь как раз так, как хотела? — мягко спросил Арни. — Ведь ты, в отличие от меня, не кисла в депрессии, когда жизнь кипела вокруг тебя. Ты словно умела наслаждаться каждым днем. Встретила Никки и создала семью, у тебя милейшие дочки, и ты полностью реализовалась в музыкальной карьере. Я уж молчу про то, что ты переехала и живёшь в солнечной Португалии. Как во всех этих ретровейв-клипах, когда персонаж едет на крутой машине по неоновой трассе вдоль моря, и с обеих сторон мелькают пальмы…».
Я не выдержала и рассмеялась от этого сравнения. Ответила: «Да, все так. Я не жалею ни о чем в своей жизни. Ну ладно, о том, что пила слишком много кофе — жалею… А во всем, что касается Никки, дочерей и музыки — ты прав. Но я уже прожила свою жизнь, какой бы прекрасной она ни была. У меня больше нет того волшебного ощущения, что все впереди. Поэтому воспринимать ретровейв мне намного сложнее, чем раньше».
«Понимаю тебя. Хотя у меня совсем другое ощущение от жизни сейчас, поэтому синтивейв на волне новой популярности заходит прекрасно. После того, как я понял, что все-таки не умру, мир заиграл для меня новыми красками. А то ощущение, с которым я жил все эти годы после смерти Алекс — ушло. Больше нет того гнетущего чувства, что все для меня уже прошло и закончилось. Но я прекрасно понимаю, каково тебе, Джесси».
Арни погладил меня по волосам и переключился на какой-то другой плейлист в стиле неоклассики. Я была так рада за него, рада, что он справился с болезнью, и в то же время я, ненавидя себя за подобные чувства, страшно ему завидовала… Почему ту разновидность рака, которая была у Арни, врачи лечить научились, а мою Никки вылечить не могут? Почему проклятая медицина развивается так медленно, и некоторым до сих пор приходится пить человеческую кровь или умирать от рака?! Почему я такая завистливая тварь и не могу нормально порадоваться за старого друга? Всем сердцем не могу. Я просто хочу, чтобы моя Никки была жива и здорова.
20 августа, 2060 года
Что чувствуешь, когда твоя дочь выходит замуж? Именно это я и пытаюсь сейчас понять, потому что эмоций за сегодня было столько, что я словно потеряла в них саму себя.
Накануне свадьбы Наоми ночевала у нас. Да, современное общество давно распрощалось с устоями, на которых воспитывался Вольфганг. Да, Наоми и Алан уже давно жили вместе, но, тем не менее, проснуться в одной постели и отправиться жениться — это как-то не совсем романтично. Совсем не романтично, если точнее!
Но, конечно, с Аланом они весь вчерашний вечер и всю сегодняшнюю ночь переписывались, делясь своими переживаниями, прямо как мы с Никки когда-то…
И первое, что ты чувствуешь в день свадьбы своей дочери — это волну воспоминаний, я бы сказала, настоящую лавину воспоминаний о том, каким был день твоей собственной свадьбы. Почти тридцать лет назад. Тот день вдруг оживает неожиданно ярко, так ярко, что ты сам удивляешься способности подсознания хранить столько деталей. До сих пор.
И пока с утра пораньше Наоми переписывалась с Аланом, не в силах прекратить общение с любимым женихом даже на один день, я пыталась привести в чувство Никки, которая рыдала уже второй час, потому что проснулась с отёкшим лицом и не хотела вести дочь к алтарю в «таком жутком виде». Конечно, на самом деле она рыдала не из-за этого.
Я, лихорадочно пытаясь сообразить, что делать, сходила к Наоми и попросила у нее косметичку. К дочери должен был приехать профессиональный визажист, но косметичку с повседневной косметикой Наоми все равно захватила с собой, собираясь к нам. Мне пришлось соврать, что я сама хочу накраситься в честь ее свадьбы, чтобы не говорить, что Никки там рыдает и клянётся не выходить из комнаты до самой смерти, чтобы не распугать всех гостей на свадьбе.
Наоми удивилась (ведь я никогда раньше не красилась), но косметичку мне отдала. Следующим этапом было вспомнить все, что делала с моим лицом Аврора в самых тяжелых случаях, вспомнить ее многочисленные туториалы по макияжу, которые я когда-то смотрела в ее инсте. Смотрела не ради того, чтобы научиться делать макияж, естественно, а просто чтоб полюбоваться на Аврору! И восхититься ее способностью к преображению!
Жаль, ее таланты не передались мне, но все же (возможно, на стрессе) в это утро я умудрилась привести Никки в порядок и скрыть следы отечности на лице. В процессе она и сама втянулась, перестала обливаться слезами и помогала мне делать контуринг. Это заняло полтора часа! Но оно того стоило! Потому что даже профессиональный визажист, пришедший к Наоми, одобрил нашу работу и внёс только парочку незначительных улучшений.
Моя жена совсем развеселилась, и они с Наоми вместе фоткались и хихикали. Я же, вымученно улыбаясь и уже чувствуя себя усталой от того, как начался этот день, молилась лишь о том, чтобы меня не накрыло внезапной паничкой, которая испортила бы Наоми праздник.
И второе, что ты чувствуешь в день свадьбы своей дочери — это ужас. Что все пройдёт не так, что ты сам что-то испортишь, что самый счастливый и волнительный день в жизни твоего ребенка обернётся какой-нибудь катастрофой.
Наша дочь хотела максимально классическую свадьбу. Пышную и торжественную. Они с Аланом долго выбирали подходящее место для церемонии (впрочем, не так долго, как Наоми выбирала свадебное платье!) и в итоге остановились на самом впечатляющем варианте. Не так давно возле берегов Лиссабона по масштабному проекту известного архитектора был возведён искусственный остров «Jardim Estrela» с несколькими крупными парками, свадебными площадками, отелями, ресторанчиками и церковью для торжественных церемоний. Особенностью острова было то, что он находился под невидимым куполом, гарантирующим всегда хорошую погоду внутри и защиту от дождей, а также ясное и звёздное небо ночью. Именно из-за этого неба и из-за возможности увидеть имена молодоженов, начертанные звёздами прямо над головой, это место пользовалось бешеной популярностью. Наоми и Алану пришлось делать бронь чуть ли не за год! Дочка не просила у нас денег, зная, что все наши финансы утекают на лечение Никки, но мы понимали, что для нее это очень важно, поэтому все же оплатили часть расходов. Алан уже успел влезть в кредит с каким-то конским процентом, и мы поспешили его от этого кредита избавить. Ну не должна счастливая супружеская жизнь начинаться с финансовых трудностей!
Родители Алана также поучаствовали в оплате расходов на свадьбу, но их участие в этом было чуть меньшим, потому что Клара и Гарольд подготовили детям подарок покрупнее — квартиру! Мы с Никки едва не упали и не закатились под стол, когда Клара по телефону уже почти перед самой свадьбой сообщила нам об этом и попросила держать сюрприз в тайне от юных жениха и невесты! Мне сложно, очень сложно держать это в тайне, и от радости за Наоми и Алана я едва не лопаюсь от счастья!
Также Клара подарила Наоми какое-то фамильное ожерелье, в котором она сама выходила замуж и которое перешло ей от какой-то бабки прабабки. Ожерелье было с желтыми топазами. Когда Наоми надела его, я подумала, что моя дочь сияет, словно солнце.
И третье, что ты чувствуешь в день свадьбы собственной дочери, видя ее в свадебном платье — щемящую нежность, почти боль от того, как она красива.
До острова мы добирались на яхте. Плыть было всего минут двадцать, но за это время нужно было обязательно успеть сделать кучу фотографий, конечно же! Яхту нехило качало, и я всерьез боялась грохнуться вместе с фотоаппаратом в воду, потому что я могла бы! Однако грохнулось разве что мое самоуважение, когда я в самых немыслимых для своих шестидесяти лет позах пыталась запечатлеть Наоми на фоне океана и очертаний приближающегося «Jardim Estrela». Его купол искрился в лучах солнца и сам был похож на огромный топаз.
На палубе Айрис — красивая, гордая и немного грустная, обняла сестру и, хитро прищурившись, спросила: «Ну, ты довольна, что выскакиваешь замуж раньше меня?».
«Ну, если бы ты тоже этого хотела, моя победа была бы куда интереснее, а так… Ладно уж, — Наоми вздохнула и улыбнулась. — Я в любом случае довольна. Но если ты попробуешь погасить сегодня мой огонь, я выкину тебя за борт, ясно?!».
«И это слова мудрого и прокачанного гуру-психолога? — хихикнула Айрис. — Мам, ты слышала? Она меня за борт выкинет! Так уж и быть, не стану я гасить твой огонь, успокойся! Сегодня все внимание на тебя, и у меня нет никаких супер-важных новостей о том, что я беременна, улетаю в другую страну и одновременно открываю свой бизнес».
Это была шутка, но Наоми все равно прищурилась и напряжённо переспросила: «А ты точно не беременна, не улетаешь в другую страну и не открываешь свой бизнес?!».
«Да точно, блин! — шикнула Айрис. — Мам, скажи ей, чтоб угомонилась! Да, я беременна от пришельца и завтра улетаю на Марс, чтобы заняться там созданием роботов, которые завоюют Землю, как тебе такая новость?».
«У твоей сестры сегодня один из самых важных дней в жизни, она просто нервничает», — я попыталась увести Наоми в сторону, подальше от чёрного юмора Айрис, которая буркнула: «Да ладно, я уже поняла, что спички в ее присутствии лучше не зажигать».
Наоми присела в плетёное кресло, а я поднесла ей стакан прохладной воды. Дочка спросила: «Как думаешь, она точно не беременна?».
«От пришельца? — спросила я. — Точно».
«От Джо. Или… от Фабио», — Наоми продолжала коситься на сестру, которая в этот момент уже весело болтала о чем-то с Никки и, кажется, хвалила ее макияж.
Я убедила Наоми, что Айрис не беременна ни от кого на этой планете и на остальных планетах тоже, и никто не посмеет отвлечь внимание от ее свадьбы, в том числе пришельцы с Транс-Юпитера.
Четвёртое, что ты чувствуешь в день свадьбы собственной дочери — это неизвестно откуда взявшуюся силу, которая способна убедить кого угодно в чем угодно, и, возможно, даже примирить две цивилизации и остановить межгалактическую войну.
Однако делать этого мне все же не пришлось. Все в целом прошло гладко и по плану. Не зря же свадьба стоила столько денег, прости господи…
Никки смогла отвести Наоми к алтарю, а я наблюдала за этим, обливаясь слезами, и даже Айрис, которая в тот момент стояла рядом и держала меня под руку, обливалась слезами тоже. Увы, это не были слезы радости за сестру, я знала. Видела это по лицу дочери. Это были слезы боли. Айрис знала, что с ней этого уже не случится. Ее саму Никки вот так к алтарю не поведёт.
Потом были свадебные клятвы — конечно же, наивные, совершенно невыполнимые и очень милые. Наоми и Алан не сводили друг с друга восторженных влюблённых взглядов, и я уверена, что их сердца в тот момент стучали в одном ритме. А я всем своим сердцем надеялась, что их любовь будет такой же долгой, как у моих родителей. Как у нас с Никки.
Я жалела, что Аврора и мама не дожили до этого дня. Что они не видят этого момента вместе со мной. Или… все-таки видят? Когда теряешь близких людей, сложно оставаться атеистом. Так частенько говорила Аврора. И, как бы там ни было, где бы они ни были в тот момент, я передала своим родителям мысленный привет. И ощутила ответное тепло в груди.
Пятое, что ты чувствуешь в день свадьбы собственной дочери — жизнь всегда продолжается. И в какой-то промежуток времени ты — ее часть. Этот промежуток конечен и потому — так прекрасен.
А шестое, что ты понимаешь на свадьбе дочери — это то, что ты сентиментальная старуха, хах.
Джон, Тоби и Андрэ, младший братишка Наоми, на свадьбу тоже приехали. Уж это событие им не позволила пропустить совесть, как бы отчаянно они нас ни избегали. Джон по-прежнему любил свою дочь, хоть и боялся старости и мыслей о смерти. За что я не могла его винить.
Однако я заметила, что Наоми была с отцом подчёркнуто холодна. И каждую свободную минуту болтала либо с Аланом, либо со мной и Никки, как бы демонстрируя Джону: «Вот, смотри, у тебя есть другая семья, которую ты любишь больше, и у меня тоже!».
Когда торжественная часть завершилась, все тосты были произнесены, и мы отправились танцевать под звездным куполом на пляжной свадебной террасе, я отметила, что Наоми подарила танец едва ли не каждому, в том числе отцу Алана, но только не Джону. Мне пока танца тоже не досталось, но лишь потому, что я сама отказалась, так как мое сердце уже ушло танцевать без меня от всех этих волнений и потрясений, и я могла лишь полулежать на качеле-гамаке и смотреть на океан. Ох уж эти шестьдесят лет… Я бы не отказалась, если бы кто-нибудь забрал их обратно, и я снова могла бы отплясывать всю ночь напролёт, как в двадцать. А еще желательно, чтобы у меня забрали варикоз, который я заработала как раз в двадцать, отплясывая всю ночь напролёт за диджейским пультом.
В какой-то момент из своей креветочной позы я вдруг заметила, что Никки тоже стоит в стороне от танцующих и… разговаривает с кем-то невидимым. Я слегка привстала в надежде все же разглядеть ее собеседника, но, сколько бы ни щурилась — моя жена, очевидно, разговаривала с пустотой. Да не просто разговаривала, а вела весьма оживленную беседу и даже посмеивалась!
Меня мгновенно прошиб холодный пот, и я подумала о самом худшем. Я знала (и врачи предупреждали меня), что слуховые и зрительные галлюцинации при опухолях мозга — не редкость. С Никки пока ничего подобного не случалось, но вдруг теперь, когда рак вошёл в терминальную фазу, начало происходить самое жуткое?!
Я забыла про собственное сердце (а оно, судя по внезапной тишине в груди — забыло обо мне) и рванула к жене. Ладно, на самом деле я вывалилась из качели-гамака и поковывыляла к Никки, словно одноногий краб.
«Эм, ты как тут?» — спросила я, но, стоило Никки просто повернуть ко мне лицо, как я сразу все поняла. Ее зрачки блеснули ультрамарином — это значило, что Никки в электронных линзах. И видит то, чего не видят остальные. В одном ее ухе также был вставлен наушник, просто со своего места я его не разглядела. И теперь я могла догадаться, с кем она разговаривает.
Но почему сегодня?
«Да я тут болтаю сама с собой, — усмехнулась моя жена. — В буквальном смысле. Виртуальная Никки передаёт тебе привет, хоть ты ее и не видишь. Я взяла ее с собой на свадьбу, чтобы она могла все зафиксировать своими… эм… глазами. Это намного лучше, чем если бы я затем делилась с ней фотографиями и собственными, уже слегка искажёнными, воспоминаниями».
«Вот как, ого! — ошалело произнесла я. — Всегда приятно поговорить с умным человеком, то есть с собой! В твоём случае это точно правда!».
«На самом деле — это немного скучно, — Никки обняла меня за плечи, показывая, что рада моей компании. — Я всегда знаю, что она ответит. И она никогда не подводит! Для тебя это будет хорошо, а вот для меня — не очень. Хочется большего эффекта неожиданности».
От объятий и болтовни с Никки я немного встряхнулась, а пульс, наоборот, пришёл в норму, поэтому я решила все-таки потанцевать с Наоми. Никки уже танцевала, а я еще нет!
Дочка, немного запыхавшаяся, как раз танцевала в этот момент со своим младшим братом на траве. Я порадовалась, что хотя бы на него она обид не держит!
Подхватывая Наоми за талию, я уволокла ее на танцпол. «Мама! — в ее глазах сверкало счастье. — А ты помнишь, как учила меня танцевать в детстве? И Айрис тоже! Мы всегда танцевали и бесились втроём, а Никки над нами ржала!».
«Помню, конечно, — я улыбнулась. — Иногда нам и Никки удавалось втянуть в наши дикие танцы, которые всегда заканчивались подушечной дракой!».
«Точно! Я уже и забыла про подушечную драку! А ведь ее всегда начинала Айрис!».
«Конечно, кто же еще!» — сказала я, и мы рассмеялись, кружась под музыку.
Я заметила брошенный на нас из толпы недовольный взгляд Джона и мягко спросила: «Милая, а с папой ты сегодня танцевала? А то вон он на нас из-за угла таращится…».
Наоми качнула головой, и ее светло-золотистые локоны встряхнулись: «Нет. Не танцевала и не собираюсь. Не собираюсь делать вид, что между нами все в порядке только потому, что сегодня моя свадьба. Я вообще не ожидала, что он придёт. И то, что Джон все же явился, не делает его крутым отцом».
«И ты не будешь потом об этом жалеть? — спросила я. — Через пять, через десять, через двадцать лет? Будет ли эта обида так же важна?».
Наоми умолкла, задумавшись. Посерьезнела. Она, конечно, понимала, что через двадцать лет ее отца, возможно, уже не будет в живых. Как и Никки. Как и меня.
«Ты знаешь… — она вздохнула. — Я сегодня полночи не спала. Но думала не о свадьбе, как ни странно. Я думала о Майке».
Музыка в моих ушах словно стала тише, и все внимание сомкнулось на этом имени. Майк. Отец Наоми, которого она не помнила.
«Каково это… скучать по тому, кого никогда не знал? — прошептала дочь, задумчиво глядя куда-то в сторону. — Я даже не подозревала, что это возможно. Я всегда была счастлива с вами, и вы были моей настоящей семьей. Ну и Джон в придачу, да. Честно, я не настолько сильно злюсь на него. Но… Этой ночью я думала о том, как жаль, что я не знала Майка. Сама его не знала, лишь с ваших слов. И при этом… Глядя на фотографии, видя, как мы похожи… Да, я даже находила его фото до перехода, и, мам, мы с ним буквально близнецы… видя это, я невольно ощущала свою с ним связь. Ощущала, что он не чужой человек для меня. Что он кто-то важный, очень большой и важный в моей жизни, кого я навсегда потеряла. Какими были бы наши отношения сейчас? Насколько мы были бы похожи во взглядах на жизнь и по характеру? Мне всегда было интересно наблюдать, как Айрис похожа на вас. Внешне на Никки, характером — на тебя, на бабушку Рокси. А я… не ощущала такого сходства с вами. И с Джоном, хоть он и мой родной отец. Значит ли это, что я была больше всего похожа на Майка? Возможно, мы стали бы такими же близкими друзьями, как ты с Авророй… Я понимаю, что это всего лишь идеализация мертвого человека, и я понятия не имею, как бы все случилось на самом деле. Я уж молчу про то, что тогда не была бы вашей с Никки дочерью. Но… в такие моменты, как сегодня, ты понимаешь, что тебе очень не хватает некоторых людей рядом. Майка… бабушки».
«Ох, солнышко мое, — я обняла дочку, чувствуя, как она дрожит, несмотря на проклятущую вечно хорошую погоду под куполом острова. — Я так понимаю тебя. И я уверена, что вы с Майком стали бы друзьями! Я всегда замечала, что по характеру ты похожа на него!».
«Правда?» — всхлипнула Наоми, и я поняла, как для неё это было важно. Все эти годы.
«Правда. Ты всегда была такой же спокойной, интеллигентной и разумной. Не то что наше чокнутое семейство Лоуренс!».
Дочка рассмеялась — искренне и звонко, и обняла меня крепче. Прошептала: «Спасибо, мам. А то я всегда как-то… стеснялась говорить с тобой о нем. Думала, вдруг ты обидишься…».
«Ну что ты! Не обижусь, конечно, разве что заревную немножко. Но лишь немножко! Чу-у-у-у-у-у-ть-чуточку», — я чмокнула Наоми в ее прохладный лоб. Мне хотелось коснуться ее волос, но я боялась испортить прическу.
Последнее, что ты понимаешь в день свадьбы дочери — это то, что тебе очень больно ее отпускать, но ты все равно на это способен, и ты всегда будешь ее любить, хоть уже и не занимаешь в ее жизни первое место.
«Ну так что? — спросила я. — С кем будет твой следующий танец?».
И Наоми, понимающе улыбнувшись, ответила: «С Джоном… с папой».
6 октября, 2060 года
Я сидела возле приоткрытого окна в больничной палате и читала книгу. Сосредоточиться на тексте получалось с трудом — меня вырубало, потому что всю ночь я не спала. Никки внезапно потеряла сознание, когда вечером чистила зубы в ванной, я вызвала скорую, и вот мы были здесь — в больнице. Никки уже приходила в сознание под утро, но ей дали лекарство, и она снова уснула, а я сидела в мягком (слишком мягком, чтобы не уснуть) кресле и дышала свежим воздухом.
Осень уже ощущалась. Летняя невыносимая жара отступила, атмосфера изменилась. Воздуха словно стало больше, как будто он обрёл свободу, и мне хотелось дышать им, просто хотелось дышать.
От хриплого голоса Никки с постели я чуть вздрогнула. Она спросила: «Что читаешь?».
Я подняла книгу, показывая ей обложку, и ответила: «Айзек Азимов, “Двухсотлетний человек”. Когда-то мне очень нравился фильм, а вот повесть я еще не читала».
«Это грустная история, — вздохнула Никки. — Лучше бы почитала про вампиров».
Я усмехнулась: «Это почти то же самое. Жить двести лет — примерно столь же грустно. Как ты себя чувствуешь?».
«Немного лучше после лекарств, но все еще паршиво, — Никки слегка похлопала ладонью по постели. — Посиди рядом со мной. Пожалуйста».
Я тут же перебралась к жене, оставив книгу в кресле. Никки была все еще очень бледной, но не такой белой и безжизненной, как в тот момент, когда я, услышав звук падения, примчалась в ванную комнату. Я погладила ее короткие волосы, а Никки поймала мою ладонь и с улыбкой произнесла: «Моя Джесси. Ты до сих пор так красива, если бы ты только знала».
Я чуть с кровати не упала!
«Красива?! Никки, ты просто без очков лежишь, но я могу их тебе подать, они вот тут на тумбочке…».
«Красива, — упрямо повторила она, крепче сжимая мою ладонь. — Да, я в курсе, что ты уже старушка и все такое, но поверь, ты самая милая и привлекательная старушка в мире! И я… я просто хочу сказать, что, если ты найдёшь кого-то, с кем захочешь провести старость, я не обижусь, честно. И осуждающе смотреть на тебя с небес не буду. Если захочешь… Встреться как-нибудь с Лилит. Вот уж кто точно не помрет в самое неподходящее время, как некоторые. И не оставит тебя».
Ее слова были такими неожиданными, что я едва не захлебнулась в собственных эмоциях прежде, чем смогла ответить: «Она меня уже оставила! Уже бросила меня, причём дважды!».
Никки улыбнулась моей вспыльчивости и мягко произнесла: «Так прости ее наконец за это. Ты же любила ее больше жизни, господи. Возможно, сейчас самое время, чтобы прощать. А иначе когда, Джесси? И меня тоже прости. За то, что не могу больше быть с тобой».
Я обняла ее, задыхаясь от рыданий. Никки была такой хрупкой, такой маленькой в моих руках. Я шептала ей, что она еще не умирает, что ей просто стало плохо, но все наладится, а через пару дней ее выпишут, и мы снова вернёмся домой.
Никки перебила мои увещевания слабым, но при этом на удивление твёрдым голосом: «Я тоже хочу домой. Но домой в Провиденс, Джесси. Не могла бы ты сделать для меня кое-что? Я хочу провести оставшееся время там. Пожалуйста. Хочу вновь увидеть свой родной город. Те места, где я бывала в детстве. Хочу побыть со своей сестрой».
Я сразу перестала плакать и посмотрела на Никки. Удивление и радость на мгновение заслонили собой страх потери и боль.
«Отлично! — воскликнула я. — Значит, мы летим в Провиденс! Но только когда тебе станет лучше, ясно?!».
«Ясно, — она снова улыбнулась. — Но желательно бы поскорее. Двухсот лет у меня, сама понимаешь, нет».
20 октября, 2060 года
Даже не представляю, что бы я делала без своего страшного брата! Бобби нам так помог! Я созвонилась с ним на днях, рассказала о том, что мы с Никки хотим пожить в Провиденсе и попросила его найти для моей жены хороших врачей и все такое. В ответ мой брат не только нашёл для Никки прекрасных специалистов и забронировал для неё отдельную палату, но также и предложил нам пожить в родительском доме.
Он так и сказал: «Живите там сколько угодно, хоть насовсем переезжайте. Дом все равно пустует, и это огорчает меня. Поэтому я буду только рад, если вы за ним присмотрите. Мамин садик совсем завял…».
Я сказала, что в моем присутствии он вряд ли воскреснет, но все равно пообещала сделать все возможное. Потому что мне тоже не хочется, чтобы дом родителей, это место, куда они вложили столько сил, заботы, тепла и любви — просто медленно увядал. И я… я правда соскучилась по нему. Мое детство. Я очень, очень сильно хочу домой.
26 октября, 2060 года
Меня трясёт. Меня буквально трясет, и это даже без кофе. Столько всего произошло за последние сутки с тех пор, как мы с Никки прилетели в Провиденс!
Никки довольно неплохо перенесла перелёт, хотя мы обе ужасно боялись, что ей станет хуже. Ну мало ли, вдруг она потеряет сознание или еще что-то подобное. Я подкрадывалась к каждому пассажиру и спрашивала, не врач ли он случайно, пока мне на помощь не пришла стюардесса и не объяснила, что доктор есть на борту в составе команды, и, если вдруг Никки потребуется срочная помощь, кислород или даже массаж сердца, нам все это предоставят.
Никки уверяла меня, что чувствует себя прекрасно, что она не потеряет сознание просто так — ни с того ни с сего, и что тогда, когда она отрубилась в ванной во время чистки зубов, ей было нехорошо с самого утра. Все это меня, конечно, успокоило, но все равно не так чтобы слишком! Мой психотерапевт называет это тревожностью, а я — бдительностью!
И пока я отчаянно бдела все шесть часов полета, моя жена спокойненько спала, проснувшись лишь на ланч. Я же не смогла бы уснуть, даже если бы хотела, даже если бы не работала устройством слежения за Никки — меня начало трясти от возбуждения еще в самолете (ну ладно, меня начало трясти еще в тот момент, как я купила билеты в Провиденс), и я никак не могу успокоиться, не могу это осознать. Я снова буду жить дома. Не пару дней, не неделю, а… Нет, я лучше не буду думать, о том, сколько я здесь проживу, потому что… Потому что.
Сейчас мы уже дома. Я убираюсь, раскладываю вещи, пытаюсь найти какой-то баланс между тем, чтобы подстроить все под нас с Никки и оставить так, как это было при жизни родителей. Я уже навела порядок в подвале, протерла пыль на всех старых гитарах Авроры и зачем-то перетянула струны, убив почти всю ночь на то, чтобы каждая из этих гитар (а их, вообще-то, черт возьми, семь!) звучала идеально и на тюнере, и на мой слух. Звучала так, чтобы Авроре понравилось. Как будто она могла бы вот прямо сейчас в подвал спуститься, взять любую гитару и сесть играть, не тратя время на настройку. А когда я поняла, что Аврора в подвал все-таки не спустится, я решила немного поиграть сама. Ее любимые песни. В конце концов, в подвал ко мне спустилась Никки — ранним утром. Увидев, чем я занята, она обняла меня и укрыла плечи пледом, как это когда-то делала Аврора. Я сказала ей еще поспать, и Никки заснула рядом со мной на диване, пока я играла ей тихие мелодии и слабо подпевала.
«Мне так нравится в доме твоих родителей, — прошептала Никки сквозь сон. — Здесь так спокойно. Здесь живет любовь».
«Да, — я улыбнулась. — Но здесь далеко не всегда было так тихо и мирно! Знала бы ты, каким дурдомом было это место, когда только родились близнецы и когда к нам переехали Мэган и Руни! Этот дом гудел и ходил ходуном, он никогда не спал».
Никки усмехнулась с закрытыми глазами и произнесла: «Мне кажется, я слышу. Слышу это эхо до сих пор».
Я помолчала. Я тоже его слышала.
А сегодня утром я начала приводить в порядок мамину мастерскую и сад. По старым фото и видео с родителями я примерно помнила, что и где стояло, какие цветы росли в каких горшках и все такое. Конечно, восстановить все досконально мне не удалось, и не факт, что посаженные мной цветы вообще вырастут, но мне понравилось. Ковыряться в земле, включив музыку, разбирать мотки Аврориной пряжи и раскладывать их по цветам. Может, и мне уже пора научиться вязать, хах? Когда-то Бьянка представляла меня как раз такой старушкой, может, пора начать ей быть?
Не обошла я вниманием и свою подростковую комнату. Раньше Аврора поддерживала в ней жизнь, и я даже нашла там кое-какие ее вещи — пряжу и спицы в ящике прикроватной тумбочки, коробочку из-под контактных линз, тапочки и кое-что из косметики и одежды. Я сразу поняла. Потому что я делала то же самое с комнатами своих дочек. Приходила туда и сидела, занималась чем-нибудь, когда начинала по ним скучать. Аврора тоже скучала по мне, но она понимала, что у меня своя жизнь в Португалии, и просто мирилась с этим, устроившись в моей старой кровати со спицами или с книгой.
Я подумала, как часто она приходила сюда уже после маминой смерти, и у меня сжалось сердце. Хорошо хоть, что с ней был Вольф! А кто будет со мной?
28 октября, 2060 года
В последние дни я успела сходить и к Бобби в гости, и к Рите, и в музыкальный магазин. Никки почти все время проводит со своей сестрой, и моя помощь им не нужна. Я всегда немного завидовала их сестринской близости, и она казалась мне чем-то особенным. У наших дочерей такого не было, и у меня с братом — тоже. Но я все же решила налаживать родственные связи, а потому отправилась к брату на следующий же день.
Бобби очень обрадовался моему визиту, и я осталась у него на ночь, потому что мы никак не могли натрындеться. Это, наверное, уже что-то старческое, да?! Мой брат сейчас живет один, и я вижу, что ему одиноко. Его дети выросли, и у них своя далекая жизнь. Дэмиан и Саманта в Нью-Йорке, Эшли в Ньюпорте со своим мужем и дочерью, а малыш Оливер (который уже давно не малыш, и которому — страшно сказать — уже тридцать один!) живет со своим парнем в Провиденсе, но Бобби жаловался, что младший сын навещает его от силы два раза в год — на Рождество и на четвертое июля.
Ханна же… Ну, она все там же. В особом месте, где особые люди следят за тем, чтобы она не навредила себе и другим. Я не могу перестать думать о том, как Бобби тяжело. О том, что он вроде как женат, а вроде бы и нет… Потому что собственная жена даже не всегда может его узнать.
«Один раз она… Ханна приняла меня за своего бывшего мужа, за отца Эшли, — поделился Бобби, который, как я заметила еще в прошлый свой приезд, стал куда более открытым в выражении мыслей и чувств. — Я не знаю, почему. Я видел его фото, и мы совсем не похожи внешне. Мне сложно понять, что происходит иногда у неё в голове. Она просто начала кричать, бить меня и плакать. Врачи увели ее, дали ей лекарство. Я пришёл к ней на следующий день, и Ханна почему-то сразу меня узнала и рассказала в ужасе, что Кирк ее нашёл. Она даже не понимает, что он давно мёртв. Она просто… живет в какой-то другой реальности. Часто начинает искать Эшли и переживать, что бывший муж ее похитил… Я пытаюсь объяснить, что Эшли уже выросла и живет самостоятельно, что у неё своя семья, но это… все равно что разговаривать с пустотой. Ханна может даже меня выслушать, и мне начинает казаться, что она все понимает, но, стоит мне договорить, как она опять за своё, продолжает с того же места. Про Оливера Ханна вообще редко вспоминает. Словно и не помнит, что рожала сына. Она словно застряла в том времени, когда Эшли была маленькой».
Я слушала его и думала о своей жене. Почему так? Почему во всем, что касается сбоев в работе человеческого мозга, медицина словно стоит на месте?
«Дорогой, мне так жаль», — я обняла брата, а он прошептал: «Джесс, ты можешь пообещать мне кое-что, пожалуйста?».
Я сказала, что он может просить о чем угодно. Особенно после всего, что он сделал для нас с Никки.
«Пожалуйста, ты сможешь присмотреть за Ханной, если меня вдруг не станет? Сможешь ее время от времени навещать и следить за тем, чтобы за ней хорошо ухаживали? Чтобы она получала достойное лечение?».
«Да что с тобой такое?! Почему каждый раз, когда мы встречаемся, ты начинаешь говорить о собственной смерти?! — заорала я. — Ты здоров вообще?! Какого хрена, Бобби?!».
Брат заверил меня, что здоров, и тихо добавил: «Мне просто страшно. Одиноко и страшно. И я боюсь будущего. Хотя и понимаю, что тебе сейчас еще тяжелее, чем мне, но…».
«Я позабочусь о Ханне, не ссы, — смягчаясь, я погладила его седые волосы на макушке. — Скорее всего, я останусь в Провиденсе. Возможно… надолго. Мне хочется продолжать заниматься музыкальным бизнесом. Ну, и если ты не выгонишь меня из родительского дома, я бы там еще пожила…».
Бобби, наконец, улыбнулся, прижимая меня к себе: «Конечно, не выгоню. Это наш дом. Всегда будет нашим».
30 октября, 2060 года
Нет, все-таки заниматься музыкальным бизнесом на расстоянии — не самая лучшая идея. И как же я рада снова вернуться в магазин! Вникнуть в его дела, увидеть все перемены собственными глазами, познакомиться с новыми продавцами лично и поболтать с Ритой на складе.
«Ну, что скажешь? Как тебе твой магазинчик, Джесси? — спросила Рита, подсовывая мне стаканчик кофе из той самой навороченной кофемашины, которую она недавно установила и с которой наконец-то сладила, сохранив как пальцы, так и чувство собственного достоинства (впрочем, насчет последнего я не уверена). — Мне было непросто, признаюсь! Я пыталась привести дела Авроры в порядок, нанять лучших людей на работу и сделать всякий модный ремонт, но при этом сохранить в “Nessie Music” ту самую атмосферу, которая делала магазин особенным местом. Я боялась все испортить. Все время представляла, как ты вернешься из Португалии, увидишь все это и сбросишь меня с лестницы!».
Я тихонько усмехнулась, пробуя кофе со вкусом лесного ореха и каких-то пряностей: «Тебе это удалось. Сохранить атмосферу и в то же время усовершенствовать бизнес. Это все еще магазин Авроры, но теперь он выглядит куда более… уютно, стильно, лампово. Конечно, я сразу заметила, что народу стало больше, и люди приходят сюда, чтобы посидеть, выпить кофе и обсудить музыку — это потрясающе! И за это я тебе бесконечно благодарна. Ты сделала то, что мне самой хотелось сделать, но на что у меня не было сил и времени».
«Значит, полет с лестницы отменяется?» — Рита с довольной от моей похвалы улыбкой чуть прильнула ко мне, и я ощутила тот самый, почти родной, запах ее вечных сигарет. По которому так скучала. По которому запрещала себе скучать.
И я чувствовала, что Рита скучала по мне тоже. Ее желание обнять меня, коснуться волос или подсунуть мне кофе с булочкой — выдавали Риту с головой.
«Как там дела у Доры и Норма?» — спросила я. Я знала, что с тех пор, как Дора сама попробовала себя в роли матери, ее отношения с Ритой значительно смягчились. Да, они все еще не стали по-настоящему близкими и уже вряд ли когда-нибудь станут, но я радовалась, что Рита хотя бы регулярно видится со своими детьми и внуками. Даже если это лишь дежурные визиты, и Рита не может позволить себе вот так потискать их, как меня, услышав в ответ шутки о геронтофилии или обещания полета с лестницы.
«О, это целая история, — усмехнулась Рита. — У Норма-то все хорошо, его жена недавно забеременела третьим. Так что, я в очередной раз стану бабкой Ритой. А вот Дора… На прошлой неделе она позвонила мне в слезах и рассказала, что ее младший сын, мой внук Крис, заявил, что он теперь Карина».
Я чуть не поперхнулась кофе и выдала: «Крис?! А сколько ему сейчас? Двенадцать?!».
«Тринадцать недавно исполнилось. Конечно, можно свалить все на сложности переходного возраста, но вполне вероятно, Крис осознаёт, что родился в неправильном теле».
«И что ты будешь делать? — вытаращилась я. — Что ты сказала Доре?».
«Мы договорились, что я встречусь с Крисом в эти выходные, и мы поболтаем. Ну и если он попросит меня обращаться к нему в женском роде и называть Кариной, я так и сделаю, разумеется. Доре я тоже посоветовала не пытаться переубедить ребенка. Лучше сейчас относиться к его просьбе с уважением. Так он по-крайней мере научится отделять свои истинные желания от духа противоречия, когда хочется назло родителям сотворить что-то, что они запрещают».
«Это верно! А что насчет школы? — спросила я. — Я не совсем в курсе всей этой темы, выпала из нее в последние годы. У Доры не будет проблем, если она разрешит Крису выглядеть более… эм…».
«Нет, в Род-Айленде с этим более-менее. Да, переходы по-прежнему запрещены до двадцати одного года, и если Крис не передумает, их семье, скорее всего, придётся переехать… Но в школе особых проблем быть не должно, и Дору не лишат родительских прав за то, что она разрешает ребёнку ходить юбке. Хотя, насколько я знаю, даже в Техасе уже идут жесткие протесты среди ЛГБТК-активистов. Интересно, а что на эту тему думают шотландцы? Мужики, для которых юбка — это национальная одежда?! А у нас за это и ребенка отобрать могут, ну не бред ли?».
Мы немного обсудили шотландскую моду и килты, ухохатываясь над тем, что Рита как раз была в клетчатой юбке! Рита нашла волынку в одной из коробок на складе и начала издавать такие жуткие звуки, что я просто рыдала от смеха. Я забыла обо всем в тот момент. В тот момент я сказала себе, что больше никогда и никуда от Риты не уеду.
5 ноября, 2060 года
Мы с Никки стали выбираться на ежедневные прогулки по Провиденсу. В первые разы мы катались на машине, но потом Никки объяснила — это не совсем то, чего она хочет, и ей не нравится, что любимые места слишком быстро пролетают перед глазами.
«Я хочу подышать ими», — сказала моя жена.
Конечно, я была не против, и единственное, что меня волновало — это самочувствие Никки. У неё часто кружится голова, и она быстро утомляется, поэтому с собой мы таскаем раскладные стулья. Они довольно легкие, и их можно нести за спиной, а когда потребуется — присесть в любом месте, будь то холл супермаркета, заброшенный пляж возле океана, набережная реки или оживленная улица в центре.
Также я ношу с собой термос с горячим кофе, чтобы во время таких внезапных остановок мы с Никки не задубели. Особенно если это остановки на промозглой набережной в ноябре. Я очень боюсь, что Никки простынет (только этого нам не хватало!), и долго мучаюсь с кофе и молоком, пытаясь сделать напиток идеальной температуры. Не слишком прохладный, чтобы Никки не замёрзла, и не слишком горячий, чтобы, напившись его и надышавшись холодным воздухом, моя жена не слегла с больным горлом.
Мне просто нравится смотреть, какой счастливой Никки становится, когда мы усаживаемся возле воды, кое-как приткнув стулья меж камнями, а я наливаю ей дымящийся кофе с корицей в стаканчик. Она улыбается, благодарит меня, кутается в плед и выглядит такой спокойной. Словно для неё, для нас, не существует ничего, кроме этого момента.
В Лиссабоне Никки была совсем другой. Я чаще видела ее усталой, почти измученной болезнью и лечением — Никки с трудом передвигалась даже по дому, не говоря уж о пеших прогулках к океану.
А здесь… она словно оживала. Как бы странно это ни было.
«Провиденс так сильно изменился за эти пятнадцать лет, что нас не было… — произнесла Никки, глядя на серые волны Атлантики. — Некоторые места я даже узнаю не сразу. И все равно это все тот же Провиденс. I am Providence».
«Да… — я смогла улыбнуться. — И главное, что все филиалы Dunkin’ Donuts на своих местах! Только ассортимент пончиков сильно изменился. Я ни в одном не нашла те, которые любила Аврора — с черничной начинкой и фиолетовой глазурью. Там теперь все такое странное! Я даже не уверена, что это съедобно! Ты видела тот квадратный пончик без муки в ядовито-красно-зеленой глазури?».
«Джесси… чем бы ты хотела заниматься дальше? Какие у тебя планы? — Никки сделала медленный глоток кофе. — Мы с тобой редко обсуждаем что-то подобное, но мне бы хотелось, чтобы эти планы у тебя были. Хотелось бы узнать о них. Мне правда интересно».
Я на мгновение замкнулась и ушла в себя. Я не хотела говорить о будущем, в котором Никки не станет. Я готова была обсуждать что угодно — изменившееся движение на улицах, электротранспорт, ассортимент кафешек, новые торговые центры, но только не свое будущее, в котором я не смогу рассказать Никки о диких квадратных пончиках без муки. И в то же время я понимала — ей это нужно. Ей важно это знать. Потому что потом она все это уже не увидит, не сможет быть частью моей жизни.
«Не знаю, Никки, — с трудом выдавила я. — Наверное, мне хотелось бы остаться в Провиденсе. Продолжить заниматься магазином, который я совсем на бедную Риту повесила. Ну и еще… если найдутся силы, хотелось бы вернуться к волонтерству. Разобраться, какая здесь сейчас обстановка, попытаться как-то повлиять на происходящее, помочь тем, кому нужна помощь. Думаю… Аврора хотела бы, чтобы я продолжала бороться. Несмотря ни на что. В память о ней, о Бьянке, о Майке и…».
Я посмотрела на Никки, и она с улыбкой закончила: «И в память обо мне. Это было бы здорово, Джесси. Я уверена, что ты справишься! Только ты и можешь навести здесь порядок и наподдать всем гомофобам как следует!».
Я рассмеялась, почти плача: “Спасибо, что веришь в меня! Я правда… постараюсь”.
«А еще, — на этот раз Никки взглянула на меня серьезно: — Постарайся быть осторожной, хорошо? Не лезь не рожон, Джесси, ладно? Как бы сильно тебя ни бесили недалекие и злые люди, не подвергай свою жизнь опасности. Обещаешь?».
«Обещаю», — выдохнула я, уже трясясь. Никки протянула мне руку, и я уцепилась за нее так крепко, словно вот-вот могла полететь с этих камней вниз, прямо в воду. Никки чуть погладила мое запястье подушечкой большого пальца. Это всегда меня успокаивало, и теперь я тоже замерла, падая в ощущение ее прикосновения, ее тепла. Всего секунда, Никки рядом — и уже не так страшно.
Мы обсуждали мои планы на будущее еще какое-то время, допивая кофе. Пока Никки держала меня за запястье, справляться с комом в горле и говорить было намного легче. Я понимала, Никки хочет, чтобы я думала о будущем, видела это будущее и не замыкалась на мыслях о смерти.
Но смогу ли я? Смогу ли я быть смелой и осуществлять все эти планы, когда Никки отпустит мою ладонь?
