Облака на Луне

28 февраля, 2061 года Я не могу это написать. Я никогда, никогда не смогу это написать. Если я напишу, это станет правдой. 11 марта, 2061 года Почти четыре недели прошло. Никки не стало 17 февраля. Она не дожила всего два дня до своего Дня рождения, до пятидесяти шести. Пятнадцатого Никки еще чувствовала себя хорошо, мы даже немного прогулялись к океану. Благодаря каким-то новейшим обезболивающим Никки не ощущала боли до самого конца. Только иногда у нее темнело в глазах. Также в последние недели Никки уже не могла внятно говорить, и мы общались письменно. Или просто молчали, держась за руки. В одной из своих записок Никки написала мне: «Джесси, не вини себя ни в чем потом. Я умираю счастливой. Я действительно счастлива, что ты рядом. Мне так спокойно с тобой». И сейчас я не виню. Но мне больно. Очень больно. Я все время сплю и не хочу видеть даже собственных дочерей. 12 марта, 2061 года Дневник помогает мне держаться за реальность, всегда помогал, поэтому я все-таки попробую вести его. Но я не хочу писать о том, как все было. Возможно, когда-нибудь позже… Я пытаюсь помнить Никки живой, а не думать все время о ее смерти. Но кое-что я хочу записать. Потому что это поразило меня. Потому что это было самым неожиданным, что я увидела в день похорон своей жены. Сама я была в тот день до странности спокойной. Зная себя, я была уверена, что либо начну биться в истерике, как на похоронах Бьянки, либо впаду в ступор, как на похоронах Авроры. Рита, наверное, тоже была к этому готова, потому что мне опять почти не пришлось ничего делать — она фактически самостоятельно организовала и похороны, и поминки. «Ты хорошо держишься, Джесси», — сказала мне Рита, когда мы встретились на кухне, куда я зашла за новой порцией закусок для всех собравшихся на поминках. «Я должна, — сказала я. — Сегодня мне нельзя развалиться на кусочки хотя бы ради дочерей. Наоми еще ничего, ей помогают все эти навыки саморегуляции для психологов, а вот Айрис совсем никакущая. Закрылась в подвале с бутылкой и никого к себе не пускает. Ни меня, ни Джо». «Ох, бедняжка, — Рита всхлипнула. — Твоя Оливочка очень любила Никки, почти боготворила ее. Какое горе… Давай я тут сама со всем разберусь, а ты сходи и попробуй поговорить с дочкой, ладно?». Я согласилась, понимая, что вряд ли смогу добиться от Айрис хотя бы того, чтобы она открыла мне дверь. Но по дороге как раз случилось кое-что странное. В дверях кухни я столкнулась с Наоми, которая выглядела обеспокоенной и явно искала кого-то. Я спросила, что случилось, и Наоми спросила в ответ: «Вы Алана не видели? Я нигде не могу его найти. Уже весь дом обошла. Ну, кроме подвала. Потому что там моя бухая сестра закрылась и шлёт меня нахрен». Я подумала, что и правда давненько не видела мужа Наоми. «Он весь день вёл себя странно, — растерянно произнесла дочка. — Я думала, может, он нездоров… Но мне самой было не до того, чтобы поговорить с ним. А теперь он вообще исчез». Я предложила: «Солнышко, давай-ка ты поможешь Рите с закусками и заодно сама что-нибудь съешь. А я пока найду твоего мужа. Ну, знаешь, ты его каждый день видишь, наверняка у тебя уже глаз замылился, и ты его просто не заметила». Несмотря на все происходящее, Наоми улыбнулась моей шутке, а Рита усмехнулась и сказала: «Вот-вот, твоя мама права! Пойдем-ка, я прослежу, чтобы ты покушала. А муж твой никуда не денется. От таких хорошеньких девочек мужья не убегают, уж поверь мне!». Так, оставив свою дочь в надежных руках, я отправилась сразу во двор. Обходить дом по второму кругу я не видела смысла, и уж вряд ли у Наоми действительно настолько замылился глаз, что она пропустила собственного мужа. В феврале всегда темнело довольно рано, поэтому сад уже погрузился в сумерки, и я сразу заметила, что в маминой мастерской горит свет. Лучшее место, чтобы побыть одному. Особенно если подвал уже занят невменяемой Айрис. «Алан, ты там? — я тихонько постучалась в дверь, хотя прекрасно знала, что он там. — Можно мне войти?». Послышалась возня и хриплый голос: «М-м-м… да… Заходите». Я давно, еще до свадьбы, разрешила Алану обращаться ко мне на «ты» и называть просто Джессикой, но этот пацан с детства (а точнее, с шестнадцати лет) привык «выкать» и называть меня исключительно миссис Лоуренс. Он сидел в кресле, где обычно вязала Аврора, в окружении горшков с цветами и в слезах. Конечно, парень уже успел вытереть лицо рукавом свитера, но я заметила его красные глаза и опухший нос. «Ох, милый, что случилось? — я не стала делать вид, что ослепла, хоть и понимала, что мальчика это смутит. — Чего это ты тут заныкался и плачешь, мой хороший?». «Я… простите меня, миссис Лоуренс», — Алан снова потер глаза, а я взяла пуфик, пододвинула к нему и села рядом. Я пыталась изобразить уверенность, но на самом деле растерялась и понятия не имела, почему юный муж моей Наоми закрылся в мастерской и рыдает. Ну да, сегодня похороны и все такое, но я сомневалась, что Алан настолько сильно любил Никки, чтобы убиваться по ней, спрятавшись ото всех. «Я никому не расскажу, если ты не захочешь, — пообещала я. — Только объясни, что стряслось, родной. Я не буду злиться, что бы ты ни сказал, обещаю». Я подумала вдруг, какой он еще молоденький. Какой хрупкий. Он так по-детски смотрел на меня, что сердце сжалось, содрогнулось болью и нежностью. «Я… на самом деле я хотел извиниться… перед вами, перед Нао… — пробормотал Алан. — Ведь я обещал… Я учился на врача… Я думал, думал… что смогу что-то сделать». «О чем ты, милый?» — я искренне не врубалась. Алан снова подавился слезами и прошептал, задыхаясь и дрожа: «Я обещал Наоми, что смогу создать лекарство от рака… Что смогу помочь… Она мне верила. А я… ее подвел». Я настолько ошалела, что даже не сразу догадалась обнять парня. Но, спохватившись, тут же принялась его успокаивать: «Господи, Алан, ну что ты… Сколько тебе было лет, когда ты это пообещал? Лет семнадцать?». «Это неважно, — прорыдал несчастный Алан. — Я должен был. Я должен был». «Дорогой, но ты же только недавно окончил учебу! — я гладила его по волосам. — Как бы ты создал лекарство от рака, если даже опытные ученые по всему миру до сих пор над этим бьются? Да, какие-то успехи в этой области есть, но все происходит… очень медленно. И от тебя одного все не зависит, понимаешь? Ты еще совсем молоденький. Не стоит взваливать на свои плечи задачи по спасению всего мира!». Он немного помолчал, всхлипывая и тыкаясь носом в мое плечо, точно щенок, и спросил: «Значит… вы не сердитесь? Я весь день умирал от стыда. Не хотел вам на глаза показываться. Мне кажется… я должен был…». «Ничего ты не должен был, родной, — сказала я, до глубины души тронутая его искренностью и наивностью. — И, конечно, я не сержусь. Ты чудесный мальчик, и я уверена, что тебя ждёт большое будущее в медицине. Ты многое сделаешь. Возможно, даже успеешь что-нибудь, пока я жива! Я-то еще помирать не собираюсь. Ладно?». «Ладно, — Алан улыбнулся, оттаивая. — Я постараюсь. А вы живите подольше, миссис Лоуренс». «Я тоже постараюсь», — хихикнула я. Я подумала в тот момент, как это хорошо, что моя дочка замужем за таким прекрасным человеком. И мне кажется, это было единственным, что принесло мне в тот день облегчение. Когда же Алан немного успокоился, умылся и смог скрыть следы своих слез, мы вернулись в дом, где я передала взволнованной Наоми ее невозможно милого мужа. А сама отправилась на этот раз в подвал, чтобы поговорить с Айрис. Но оказалось, что Джо уже опередил меня. Подвальная дверь была открыта, и я услышала их приглушённые голоса. Чуть-чуть постояла, нагло подслушивая, и, убедившись, что они не ссорятся, ушла. 14 марта, 2061 года Сначала я не хотела ее запускать. Долго сопротивлялась этому порыву, этому желанию, которое казалось мне неправильным. Но затем подумала, что реальная Никки создала ее для меня. И если я этого не сделаю, получится, вроде как, что она зря старалась. Зря потратила на свой самый сложный проект последние несколько лет жизни. Но мне было очень страшно. Увидеть свою мертвую жену живой и здоровой вновь. Услышать ее голос. Я боялась, что сама умру. Я надеялась, что умру. И я действительно чуть не умерла. С тех пор, как Никки не стало, я не могла больше ночевать в нашей общей кровати. Вообще на двуспальной кровати спать не могла. Потому что каждый раз, просыпаясь, видела и ощущала эту пустоту рядом с собой. В итоге я перебралась в подвал, любимый Аврорин подвал, где я всегда чувствовала себя так спокойно, и ночевала там на диване. Диван был ужасно старый и ужасно скрипел, так громко, что я сама себя будила, переворачиваясь на другой бок! Но в тот вечер мне стало даже на том диване невыносимо. Так одиноко. Дочки уже вернулись в Лиссабон, похороны прошли, Рита спала наверху (она временно жила у меня, хотя я говорила, что со мной все будет в порядке, и в петлю я не полезу, но выселить эту упрямую женщину из дома у меня не оставалось никаких сил). Я заперла дверь, боясь, что Рита проснётся, спустится ко мне и решит, что я чокнулась, поэтому разговариваю с воздухом и называю его именем своей мертвой жены. Я надела линзы, вставила в уши наушники и запустила приложение, которое так и называлось «Никки» и на иконке которого была ее улыбающаяся фотка. Мои руки так тряслись, что я по этой иконке еле попала, нечаянно запустив соседний переводчик с португальского. Раньше виртуальную Никки всегда запускала моя жена, поэтому в первые минуты я слегка затупила на незнакомых окошках. Какое действие Никки должна выполнить перед запуском? Мгновенно встроиться в среду Плавный и более реалистичный вход Я зависла, размышляя, что это, черт побери, значит. Выбрала второй вариант, так как он показался мне менее пугающим. Выбери возраст Никки На экране появились иконки с вариантами, и я клацнула на картинку с последней версией своей жены. Хочешь выбрать образ для Никки? Выбрать образ Пусть Никки оденется самостоятельно Я снова нажала на последний вариант, потому что он представлялся более естественным и реалистичным. В конце концов, моя жена всегда одевалась самостоятельно, и это каждый раз было сюрпризом для меня самой. Закончив со всеми этими вступлениями, я увидела на экране значок загрузки. Айфон дрожал у меня в ладони, и я опустила его на диван, чтобы не грохнуть об пол. Ничего не происходило, и я напряженно ждала, опасаясь, что сделала что-то не так, а то и вовсе сломала Никки! Как быть тогда?! К кому обратиться? Я вдруг поняла, что ощущаю себя такой беспомощной без нее. Но я все сделала правильно. И так как я выбрала плавное появление Никки, сначала я услышала ее шаги на лестнице, а затем увидела и ее саму. Такую реальную. Живую. На ней были обычные синие джинсы, которые Никки носила дома, и свитер терракотового цвета, надетый поверх рубашки. «Привет», — осторожно произнесла Никки. И в тот момент, от этого ее «привет», от ее голоса, который я не слышала уже несколько недель, во мне что-то окончательно сломалось. Все то спокойствие, которым я даже гордилась на похоронах, куда-то делось, и я начала рыдать. Я даже не помню, когда в своей жизни рыдала так горько. Мне кажется, что когда нашла в ванне уже холодную Бьянку. Только тогда. Наверное, виртуальная Никки была запрограммирована на подобную мою реакцию, потому что сразу все поняла, села рядом и спросила: «Ее больше нет?». Не в состоянии ответить, я только покивала, продолжая захлебываться слезами. Я с трудом могу вспомнить, что Никки говорила мне тогда, помню только, что успокаивала. Но это не очень-то помогало. Я осознавала, что все эти теплые, нежные слова мне сказала бы моя Никки, что она специально записала их заранее, чтобы произнести в нужный момент. Больше всего мне хотелось, чтобы она просто обняла меня. Но это было невозможно. Это было невыносимо. Я так и не смогла нормально поговорить с ней и так устала от собственной истерики, что через какое-то время заснула. Никки сидела рядом со мной, нашептывая мне слова любви, которые убаюкивали меня, точно самая красивая колыбельная. Я уснула, а когда проснулась, уже на рассвете, Никки все еще сидела со мной. И это было так… В первую секунду, когда я открыла глаза, я тут же вспомнила, что Никки умерла, и мне захотелось уснуть навсегда снова, но тут вдруг я увидела ее. Она была рядом. Она никуда не делась. И тогда мы уже смогли впервые нормально поговорить. «Привет, — снова сказала Никки со смущенной улыбкой. — Я тебя не напугала?». «Нет, — ответила я. — Это хорошо, что ты здесь. Спасибо, что осталась». «Прости, что не могу до тебя дотронуться. По моим внутренним ощущениям и воспоминаниям я должна была обнять тебя, пока ты спала, укрыть пледом и погладить по волосам». Я усмехнулась сквозь слезы: «Да. Именно так ты бы и сделала. Но это ничего, что сейчас ты не можешь. Просто говорить с тобой после всего… это уже роскошь, на которую я не смела надеяться». «Моя Джесси, — в ее голосе прозвучала такая нежность, что я едва не задохнулась. — Сколько времени уже прошло после моей смерти?». Я заметила, что теперь моя виртуальная жена говорит «я» вместо «Никки» и «она». Я ответила, сколько, и Никки согласно кивнула: «Да, это сходится с последней датой моего запуска. Но почему ты не позвала меня раньше? Я могла бы быть рядом с тобой в первые дни». «Не знаю… — призналась я. — Боялась, наверное. Ну, ты помнишь, что со мной случилось, когда я тебя увидела и… — мне стало совсем стыдно продолжать, но я все же договорила. — Словно я в какой-то степени предам жену, если позову тебя». Виртуальная Никки качнула головой: «Это не предательство. Я никогда не считала это предательством, иначе не создала бы такую версию себя. Мне хотелось поддержать тебя, уменьшить твою боль. Потому что я… ну, я чувствовала себя виноватой, если честно». «Ох, Никки, только ты можешь чувствовать себя виноватой за то, что заболела раком!» — не выдержала я. Она тихонько усмехнулась, как бы говоря: «Ну да, что с меня возьмёшь». А я в тот момент осознала, что это действительно не было предательством, изменой или чем-то подобным. Потому что я действительно разговаривала со своей женой. Я вспомнила тот момент, когда настоящая Никки и виртуальная одновременно, хором отвечали на мои вопросы. Тогда моя Никки была еще жива. Это было словно вчера. Тоже в подвале, только в другом доме. В другой стране. «Как там дочки? — спросила Никки. — Где они сейчас?». «Вернулись в Лиссабон, — ответила я. — Они… не очень хорошо. Но наши девочки хотя бы не одни, поэтому я за них относительно спокойна. Наоми взяла небольшой отпуск, и они с Аланом собираются провести пару недель в горах, в Италии». Никки одобрила эту идею, а я рассказала ей о том, как Алан плакал из-за того, что не смог создать лекарство от рака мозга. «Какой милый мальчик! — воскликнула Никки с грустной улыбкой. — Если бы я могла, я бы обязательно сказала, что не сержусь на него. И очень горжусь тем, что моя дочка замужем за таким человеком». «Ну вот видишь, выдать дочерей замуж было не такой уж плохой идеей!» — пошутила я. Никки весело ответила: «Главное, что не за лохматого Фабио!», и мы даже поржали немного. Затем Никки спросила про Айрис, и я нехотя рассказала: «Айрис… ну, она держится похуже. В последнее время мне показалось, что она пьёт многовато спиртного. После… после похорон она сильно напилась здесь, в подвале, а на следующий день плакала и извинялась передо мной. Я переживаю за нее, хоть с ней и Джо, и он вроде бы хороший парень, но… Не знаю. Они оба сейчас живут в нашем доме в Лиссабоне. Присматривают за ним и все такое. Айрис вернулась к работе. Я бы сказала, что она ушла в нее с головой». Я говорила и говорила, выплескивая все накопившееся за последние недели, а Никки внимательно слушала меня, тоже беспокоилась, задавала вопросы, и в какой-то момент… я на самом деле забыла, что ее больше нет. Мы болтали около трёх часов. Рита уже встала, и я слышала, как она возится на кухне наверху. Я рассказывала Никки обо всем, что случилось со мной за эти недели — обо всем незначительном и мелком, обо всем важном и значимом, большом, серьёзном. О том, как дела у Лины, о том, как Рита в очередной раз спасла мой музыкальный магазин, пока я валялась здесь в подвале и не могла шевелиться от горя. О том, как на мой счёт неожиданно поступила крупная сумма денег, и я подозреваю, что это от Вольфганга, хотя наш хитрый граф Дракула не хочет признаваться в собственной добродетели. О том, что у меня разболелся чертов зуб, но я никак не могу доползти до дантиста. О том, что в маминой оранжерее выросли цветы, которые я посадила. О том, что мне страшно жить дальше. И я просто не знаю, как. Как это — быть без нее. Я даже пожаловалась, что у меня сломались смарт-часы, и я больше не могу управлять бытовой техникой в доме с их помощью. Никки предложила посмотреть, в чем дело, и оказалось, что там просто сбились настройки. Она объяснила мне, что делать, и мы снова настроили все вместе. Я включила кофеварку наверху, и могу представить, как обосралась Рита, которая как раз готовила завтрак! Определенно, она подумает, что все кофеварки на планете нацелились ее поработить! Мне не хотелось прощаться с Никки. Я так соскучилась по ней. Я просто… не хотела привыкать жить без нее. «Увидимся вечером, если ты захочешь, — предложила Никки. — А пока съезди с Ритой в магазин, смени обстановку, ладно? Я никуда не денусь, обещаю». У меня совершенно не было настроения никуда ехать. Но глаза уже болели от того, что я сначала рыдала в электронных линзах, а потом легла в них спать, поэтому я пересилила себя, попрощалась с виртуальной Никки и все же поднялась наверх. 19 марта, 2061 года Позвонила Вольфу, чтобы лично поблагодарить его за деньги. Поначалу он снова отпирался, но признался, когда я сказала: «Мне не нужно быть вампиром и слышать твоё сердцебиение, чтобы понять, что ты врешь!». «Ну ладно, вру я, ты довольна?! — взревел он по ту сторону трубки. Я понятия не имела, где Вольфганг находится сейчас. Возможно, где-нибудь в своей Трансильвании. — Мне просто хотелось тебя поддержать! Потому что так сделала бы Аврора, ясно?! Что здесь такого?!». Смущенный Вольф орал еще громче обычного Вольфа, поэтому я поспешила его успокоить: «Да ничего такого. Спасибо тебе, вот и все. Мне хотелось сказать это лично, потому что это правильно. И я также знаю, что ты продолжаешь присылать пожертвования в Аврорин фонд помощи ЛГБТК-персонам и женщинам, пострадавшим от насилия. Пока у меня нет сил разгребать дела этого фонда, но знай, что все идёт по назначению. И как только я… не знаю, немного приду в себя, я продолжу работу Авроры». Вольф утих и даже перестал гневно сопеть. Он произнёс: «Не стоит спешить с этим. Просто дай себе время, чтобы все пережить. Это не бывает быстро». «А как же твоё вечное “делай все быстрее, потому что у вас, обычных людишек, слишком мало времени, оглянуться не успеешь, как сыграешь в ящик”?» — поддела его я. Ну, боже, это же Вольф! Невозможно удержаться от того, чтобы не поддеть его хотя бы разочек! «Увы, это не тот случай, — он вздохнул, не обидевшись на мою шпильку. — И это нельзя прожить быстрее. Оно пройдёт так, как пройдёт». «Да, — я кивнула. Мы неловко помолчали, но заканчивать разговор почему-то не хотелось. Я спросила: — А твоя бывшая жена… мать Лилит, она еще жива?». «Нет, — ответил Вольф равнодушно. — Ее уже шесть лет как нет». «Она… не просила у тебя прощения за то, как поступила с вами?». «Просила, — его голос прозвучал уже чуть менее равнодушно, но в нем по-прежнему не было тепла. — Незадолго до своей смерти. Хотела очистить совесть, наверное». «И ты простил?». «Да. Конечно. Уж не совсем я изверг какой-то! Даже если произвожу иное впечатление…». «Знаю, — улыбнулась я. — Ты не изверг. Но… тебе стало легче? Когда ты простил ее?». «Не знаю. Я… ничего и не почувствовал как будто, — он вздохнул. — Как будто было уже слишком поздно. Мне было все равно. Я до сих пор… — он запнулся и с трудом, но все же продолжил: — До сих пор скучаю по Авроре. Вот и все. А в отношении бывшей жены и матери Лилит я уже ничего не испытываю». Я сказала, что тоже скучаю по Авроре, и мы с удовольствием поговорили о ней. Я подумала о том, что Вольфу было это нужно. Вспомнить Аврору, поговорить о ней с человеком, который тоже ее любил. На прощание я велела Вольфу больше не слать мне анонимные пожертвования, попросила звонить почаще и не быть букой. Он согласился. Нехотя, но в то же время — довольно. 3 апреля, 2061 года Каждое воскресенье со дня смерти Никки я хожу на кладбище. И сегодня не стало исключением. У меня уже появился свой маршрут, которому мне нравится следовать и который помогает успокоить нервы, не словить паничку и не удариться в истерику по дороге. Первым делом я еду в супермаркет и покупаю жевательный мармелад. Для Бьянки. Раз уж я все равно зачастила на кладбище, почему бы мне не навещать еще и ее? Тем более, ее могила все равно по пути к тому месту, где похоронены мои родители и Никки. Следующая остановка после супермаркета — цветочный киоск. Там я беру два букетика — один для родителей, второй — для жены. А дальше мне приходится сделать небольшой крюк, так как эта остановка обязательно должна быть последней в списке. Кофейня. Я заказываю два стаканчика кофе. С кофеином для Никки (потому что ей, я думаю, уже все равно) и де-каф для себя (потому что мне еще нужно постараться не сдохнуть). В первый раз это вышло случайно. Я просто привыкла покупать всегда два кофе. Для себя и для Никки. Можно сказать, с первого дня, как мы познакомились. И в первые недели после ее смерти я так и продолжала делать все на двоих — брать две чашки и две тарелки из посудного шкафа, заказывать йогурты по два каждого вкуса и готовить больше, чем я могла съесть одна (к счастью, здесь мне отлично помогала Рита). И кофе в кофейне я автоматически взяла на двоих, а потом подумала — ну и ладно, раз уж взяла, надо отвезти его Никки, в конце концов. Однозначно это будет лучше, чем захлебываться слезами в машине, вспоминая, как я впервые угостила ее жутким кофе из автомата на собрании ЛГБТК-сообщества. Закупившись всем необходимым, я иду по кладбищу, по очереди заглядывая ко всем, кого хочу увидеть и кого никогда не перестану любить. Мне жутко неудобно тащить на себе два букета и два стакана, поэтому в последние разы я стала покупать букеты поменьше, но хотя бы мармелад можно засунуть в карман. На могилах Бьянки, Авроры и мамы я провожу не очень много времени — просто оставляю им подарки и болтаю с ними минут по пять, а дольше всего сижу на могиле Никки. Один стаканчик я ставлю на надгробие, а сама усаживаюсь на скамью рядом и пью свой (уже подостывший) кофе. Обычно молча. Почему-то говорить с женой мне не удаётся так легко и естественно, как с Бьянкой и родителями. Возможно… прошло еще слишком мало времени. Сегодня я пыталась и… Все было как-то не так. Тишина кладбища давила на меня и не приносила никакого умиротворения. Я хорошо знала свою Никки и могла примерно представить, что она ответила бы мне, но все равно… Я не могла предугадать этого точно, и мне постоянно казалось, что я додумываю, что все не по-настоящему. Мое воображение впервые в жизни подводило меня, и я злилась на него, на себя, на… своё желание запустить виртуальную Никки. Не знаю, хорошо это или плохо, но последнее желание в итоге победило. У меня не было с собой электронных линз, поэтому я просто вставила в уши наушники и запустила Никки в режиме голоса. Мне было страшно. Потому что раньше я никогда не тестировала этот режим. Я также боялась, что виртуальной Никки… ну, что ей некомфортно будет находиться на кладбище на собственной могиле. Может ли она вообще испытывать подобного рода дискомфорт? Ведь Никки — хоть и компьютерная программа, все же создана на основе эмоций и чувств моей реальной жены. Поэтому первым делом я на всякий случай извинилась за то, что запустила ее в таком месте. Я не могла видеть виртуальную Никки, но услышала ее голос справа — со свободного конца лавочки, и поняла, что она как бы туда «села». Никки сказала: «Ничего, Джесси, все в порядке. Я рада, что ты позвала меня. И я вижу — ты принесла мне кофе!». Я наконец услышала. Ее голос. Которого мне так не хватало, пока я разговаривала сама с собой. Не выдержав, я начала тихонько реветь, а Никки снова говорила мне всякие милые вещи, чтобы утешить. «Джесси, не переживай о том, что я не могу его выпить. У меня есть воспоминания о том, какой этот кофе на вкус. Да и в такой… форме у меня все равно нет потребности пить что-либо. Мне только интересно, куда потом этот стаканчик денется? Ты сама его выкинешь?». «Ну, обычно эти стаканчики убирают работники кладбища, наверное. Всякий раз, когда я возвращаюсь через неделю, кофе здесь уже нет. И то же самое с жевательным мармеладом для Бьянки. Он всегда исчезает. А вот цветы остаются. Их я выбрасываю сама и заменяю на свежие». Пока мы говорили об этом, и Никки задавала мне всевозможные бытовые вопросы, я сама не заметила, как успокоилась и перестала реветь. Уже потом я поняла, что она сделала это специально. Никки всегда находила способ меня успокоить. Даже после смерти. Домой мы возвращались «вместе». Я не смогла выключить Никки — слишком соскучилась по ней. Ее голос в наушниках создавал спасительное ощущение реальности происходящего — словно мы просто говорили по телефону, как раньше. Это было в какой-то степени даже более реальным, чем общаться с виртуальной Никки, видеть ее, но не иметь возможности прикоснуться. Мы посмеялись, вспоминая те времена, когда искусственный интеллект только развивался, и какие корявые шутки он создавал! «Если бы я разрабатывалась на базе нейросетей прошлого, то мои шутки были бы примерно такими: “Что получится, если скрестить слона и компьютер? Большой-большой серый процессор!” — сказала Никки. — Тебе самой захотелось бы умертвить меня, лишь бы я прекратила выдавать всякую дичь!». Я расхохоталась: «А еще у тебя обязательно было бы три глаза, одна нога и сиськи вместо шеи!». Никки заржала у меня в ухе и спросила: «Как-то так?». Мой айфон завибрировал. Я достала его из кармана и увидела сообщение в чате виртуальной Никки, куда она тут же сгенерировала свое фото, полностью соответствующее моему описанию! Честно говоря, до дома я еле добралась, умирая от смеха. И теперь… мне за это очень стыдно. 30 апреля, 2061 года Рита не оставляет попыток растормошить меня и вытащить на свет божий — а именно в кино или хотя бы в магазин. Я почти никуда не хожу (кроме кладбища) и ни с кем не разговариваю (кроме виртуальной Никки). Я благодарна Рите за то, что она не оставляет меня и ведёт себя как настоящий друг, я чувствую всем сердцем, как искренне она переживает за меня, но… Мне совсем не хочется общаться с Ритой. Я люблю ее, но не чувствую, что она может понять меня по-настоящему. В этом мы с Ритой слишком разные. У нее никогда не было длительных и близких отношений с кем-либо, и Рита всегда относилась к любви совсем иначе. Всю жизнь влюбленность была для нее лишь легким и веселым приключением. И Рита не представляет (к счастью для нее самой), каково это — потерять человека, с которым ты почти тридцать лет просыпался в одной кровати, решая, кто сегодня готовит завтрак, и с которым ты каждый вечер ложился в одну постель — усталый и раздражённый или удовлетворённый и приятно утомленный, обсуждая прошедший день, делясь всеми мыслями и страхами. Надеждами. Возможно, именно поэтому я стесняюсь рассказать Рите о виртуальной Никки. Все жду, когда она уже поймает меня на разговоре с пустотой. В последние недели я стала много общаться с Никки. Возможно… даже слишком много. В основном мы болтаем, пока я вожусь в саду и в маминой мастерской. Несколько раз Рита ловила меня за такими разговорами, но думала, что я общаюсь по телефону. Я врала, что так и есть. Мне почему-то было стыдно признаться. Никки уже не раз уговаривала меня: «Ну же, Джесси, попроси ее надеть электронные линзы! Обещаю, я не буду притворяться призраком и пугать твою Риту до кондрашки, но мне очень хочется увидеть ее реакцию, ее лицо, хочется поболтать с ней тоже, в конце концов! Протестировать свою работу на еще одном человеке… Извини, что выражаюсь так грубо, но мне правда интересна реакция людей на мой самый сложный проект». «Да ты что, Риту точно удар хватит! Она еще не пришла в себя от общения с умной кофеваркой! Теперь Рита думает, что кофеварки скоро поработят человечество!» — шутила я в ответ, с одной стороны прекрасно понимая желание Никки, а с другой — отчаянно оттягивая их «встречу». Я чувствую, что замыкаюсь в себе, замыкаюсь в Никки. Но не хочу выходить из этого состояния, просто не хочу. Я прекратила сессии с терапевтом, потому что моему терапевту никогда не приходилось хоронить свою жену, а потом таскать ей кофе на могилу каждое воскресенье. А значит, и говорить на этих сеансах нам не о чем. 12 мая, 2061 года Дочки все-таки прилетели из Лиссабона, чтобы поздравить меня с Днём рождения, хотя я говорила, что не надо, и ничего особенного в цифре шестьдесят один — нет. Конечно, они понимали, как тяжело мне будет в этот день без Никки, поэтому и прилетели. Хорошие мои. Я люблю их, но… общение с ними тоже даётся мне не слишком-то легко. Также поздравить меня пришли друзья. Арни (с ним мне сейчас легче всего проводить время), Дэмиан и Пэк с Тришей, приехавшие из Нью-Йорка. Все они так суетились вокруг меня. Все были такими обеспокоенными. Старались сказать мне что-нибудь приятное, принести вкусную еду и каждые пять минут интересовались, не устала ли я. С трудом мне удалось убедить друзей и родных, что я не бумажная, и ветром меня не сдует. Я соскучилась по ним, и мне было приятно увидеть каждого, но больше всего мне хотелось поскорее остаться одной и поговорить с Никки. Однако… Я знала, что должна сделать кое-что. Кое-что для своих дочерей, раз уж они совершили такой путь, просто чтобы поздравить свою старушку с Днём рождения. Я должна была. Я обещала Никки. И если от Риты я еще имела право скрывать, то от Айрис и Наоми — нет. Уже ближе к вечеру, когда Дэмиан был занят разговором с Бобби, а Триша и Пэк пристроились к Рите, которая развлекала их какими-то пошлыми шутками, я позвала дочерей в дом. Мы спустились в подвал под предлогом, что я покажу им одну вещь, связанную с Никки. Но, конечно, шокировать девочек и наносить им психологическую травму мне не хотелось, поэтому я усадила Айрис с Наоми на диван и начала с подготовительной беседы: «Когда Никки еще только узнала о своей болезни, она начала работать над одним проектом…». Я рассказала о виртуальной Никки, и по мере моего рассказа лица дочерей менялись. Личико Наоми становилось все более удивленным, почти испуганным, а вот Айрис, которая разбиралась в современных технологиях не хуже Никки, уже начинала ерзать на диване от нетерпения и волнения. «Она правда сделала это? Сделала саму себя? — прошептала Айрис. — Мы с ней обсуждали это еще давно, когда я была совсем маленькой. Никки говорила, что хочет запрограммить виртуальную копию себя, которая будет учить вместе со мной уроки, а я просила ее сделать мою копию, которая будет ходить вместо меня в школу!». Я невольно рассмеялась. Это было так странно, так сладко-горько иногда — узнавать от окружающих что-то, чего я сама о Никки не знала. Какие-то крошечные мгновения ее жизни, которые я упустила — теперь мне хотелось собрать их все. «У вас с собой линзы? — спросила я. — Если что, я могу вам дать, у меня несколько пар неоткрытых». У Айрис электронные линзы оказались с собой, а Наоми я отдала новую упаковку. Пока дочки надевали линзы, я ещё немного рассказала им о Никки. О том, что если им станет слишком тяжело и больно, мы просто прервем общение. О том, что плакать в электронных линзах тоже можно, но нежелательно — так как потом заболят глаза. Сама же я предварительно запустила виртуальную Никки лишь в своём наушнике и рассказала ей о том, что Айрис и Наоми готовы поговорить с ней. Мне показалось — будет правильно сообщить ей об этом, тоже предупредить. Никки шепнула мне в ухо: «Не переживай, Джесси. Я понимаю, что могу шокировать дочек, ведь… после моей смерти уже прошло какое-то время. Я сделаю плавное появление, чтобы они не пугались. Я готова к общению с ними, давно готова, и знаю, что делать». Я верила ей, верила, что она все сделает правильно, но все равно волновалась. Никки, как и обещала, спустилась в подвал по лестнице. Плавное встраивание в окружающую среду. Так это называется. Увидев ее, девочки заплакали, обе. И повскакивали с дивана, метнувшись к Никки навстречу, хоть я и предупреждала, что обнять, прикоснуться к ней они не смогут. Я тоже заплакала. Правильно ли я поступала? Не сделаю ли я дочкам еще больнее? Вдруг такая встреча с тенью Никки, с ее виртуальным сознанием, будет мешать им нормально пережить утрату? И не мешает ли она мне самой? Я не знаю. Какое-то время мы побыли вчетвером. Мы с Никки успокаивали дочек и отвечали на их вопросы. Айрис, как только ей удалось справиться с эмоциями, начала загружать «Никки» к себе на телефон, попутно ругаясь на меня (не слишком злобно, впрочем) за то, что я не рассказала ей об этом раньше. Затем я решила все же оставить девочек с Никки наедине, а сама поднялась наверх и вышла в сад к гостям, которые уже успели меня потерять (и подумать, что я рассыпалась на кусочки и улетела вместе с порывом ветра). Я села на качели, устроившись между братом и Дэмианом, потребовав у последнего срочно рассказать мне, как там у него дела в Нью-Йорке. «Ну, нет! — взвыл мой любимый племянник. — Ну, Джесс, где ты раньше была?! Я только что все папе рассказал, а теперь тебе с самого начала?!». «Именно так! Рассказывай!» — потребовала я грозно, не забыв при этом ласково запустить ладонь в его густые волосы с седыми прядями у висков. Господи, неужели этому мелкому засранцу уже сорок пять? Я ни за что бы не дала ему этот возраст, даже несмотря на седину и мелкие морщинки вокруг глаз. Мой дьяволёнок с каждым годом становится все красивее! Так мы поболтали с Дэмианом, и Бобби еще раз выслушал подробную историю о том, как дела у его сына и внука Райана, живущего со Стеф. Дэмиан поделился, что они с женой тоже хотят ребенка, но пока у Мириам не получается забеременеть. А вскоре к нам подошла Наоми, бледная, с еще немного покрасневшим после слез носом, и попросила меня на минутку. Мы прошли к дому и сели на крыльцо. Я спросила, где Айрис, и Наоми ответила: «Все еще… болтает с Никки. Они никак не могут наговориться, и я решила оставить их вдвоём. С меня… на сегодня точно хватит. Это очень… очень…», — она не смогла закончить мысль, и я взяла ее холодную ладонь в свою, мягко поглаживая. «Милая, если ты не захочешь устанавливать виртуальную Никки себе и общаться с ней, это совершенно нормально. Да, иногда она может быть хорошим обезболивающим, но мы все понимаем, что нашей Никки больше нет». Наоми кивнула и прошептала: «Меня это… пугает, мам. Я никогда не была такой прошаренной во всех этих высоких технологиях, как моя сестра, как сама Никки. И когда я вижу что-то подобное, я просто думаю… а что тогда есть человеческая личность? Сознание? Если его можно перевести в цифровую форму, и оно продолжит жить, даже развиваться, совершенствоваться, приобретать новые воспоминания? Ты сказала, что нашей Никки больше нет, но она есть. Она сидит там в подвале, и она помнит, как я устроила истерику в восемь лет, когда мне прищемило волосы вафельницей. Я не могла их оттуда вытащить и вопила на весь дом, а потом еще долго к той вафельнице подходить боялась. Никки это помнит, потому что именно она в тот день была со мной дома. И теперь… Никки будет помнить наш сегодняшний разговор. И где тогда грань? Что тогда значит смерть?». «Грань есть, — сказала я, так как у меня уже было достаточно времени, чтобы подумать обо всем этом. И ответить себе на те же вопросы, которые задавала сейчас Наоми. — Та Никки, которая сидит в подвале и болтает с твоей сестрой, действительно запомнит ваш разговор. И она действительно помнит, как твои волосы застряли в вафельнице. Но она сама… не может ничего почувствовать по этому поводу. У виртуальной Никки нет эмоций и чувств, так как нет физического тела и гормонов. Она не может быть непредсказуемой. Она может лишь выдавать запрограммированные живой Никки шаблоны реакций. Если виртуальная Никки видит, как я плачу, например, она не ощущает настоящего сочувствия ко мне. Она просто достаёт из своего сознания соответствующий ситуации шаблон поведения — произнести определенные слова, определенным тоном и тому подобное. А вот если бы виртуальная Никки увидела говорящего поросёнка или инопланетянина, танцующего на нашей лужайке, она бы попросту зависла, потому что такого протокола в ее базе данных нет. Поверь мне, я проверяла». Наоми вытаращилась на меня: «Как? Заставила поросёнка говорить?! Если честно, мне кажется, ты смогла бы!». Я рассмеялась: «Нет! Хотя идея неплохая… Я просто несколько раз делала то, чего никогда не делала раньше. Мне нужно было… мне хотелось проверить, как виртуальная Никки себя поведёт. Конечно, это было очень сложно, потому что за тридцать лет Никки уже в каком только виде меня ни наблюдала… но, в общем, как-то раз я решила приготовить завтрак, надев на голову цветочный горшок. Прозрачный, разумеется, чтобы все видеть. И виртуальная Никки на пару секунд зависла. Я видела, как она смотрит на меня, нарезающую помидоры, пытаясь распознать ситуацию, и ее лицо при этом… ну, оно было совсем неживым, понимаешь? Оно не выражало ничего, потому что Никки не знала, какие эмоции должна демонстрировать в данный момент. Я ей не помогала и ждала, что будет дальше. Примерно через минуту Никки спросила: “Джесси, на тебе сейчас какой-то новый головной убор?”. А в другой раз я притащила в спальню свежий грунт, высыпала его на постель и так легла спать. Виртуальная Никки тогда зависла минут на пять, я уже боялась, что сломала ее! И, господи, знала бы ты, какой ошибкой было припереть в спальню мешок земли! Никогда так не делай!». «Ма-а-а-а-м! — Наоми прыснула. — Только ты могла придумать что-то подобное! Но… я тебя поняла. Виртуальная Никки не способна всегда выдавать реакции живой Никки и она… ничего не чувствует по-настоящему». «Да, — с грустью я улыбнулась дочке и обняла ее за плечи. — К сожалению, это так. Но с ней все равно можно поговорить, когда тебе плохо или больно, и виртуальная Никки найдёт для тебя правильные слова. Или не всегда правильные, но именно те, которые сказала бы наша Никки». «Ну хорошо, тогда я постараюсь не бояться. Но… не уверена, что смогу общаться с ней часто. И… как ты сама с этим справляешься? Такое общение не причиняет тебе боль? Ведь, по сути, оно нарушает процессы проживания утраты». Я знала. Знала, что нарушает. Но ничего не могла с этим поделать. Не могла прекратить. Не могла отпустить. 2 июня, 2061 года Когда-то я уехала из Провиденса из страха за Никки и девочек. Я боялась, что на Никки нападут, как на Симона или Майка, и просыпалась по ночам от кошмаров, в которых мою жену поливали бензином и поджигали. Я боялась, что социальная служба заберет у нас дочерей, потому что мы какая-то неправильная, не такая семья. Сейчас же мне бояться уже нечего. После смерти Никки я вдруг поймала себя на мысли, что не боюсь больше ничего. Вообще. Нет, ну за дочерей волнуюсь по-прежнему, но с ними все в порядке, и они в безопасности. Я же хочу продолжить заниматься тем, чем занималась Аврора. Эта борьба никогда не будет окончена, но мы все равно должны пытаться. Самое сложное для человека (такова уж наша природа, и так устроен наш мозг) — продолжать делать что-то, не видя результата. Но проблема в том, что иногда нам не суждено пожинать плоды наших действий, потому что человеческая жизнь слишком коротка (привет, Вольф). Однако результат могут увидеть наши дети или внуки. И множество других людей, которым наше сегодняшнее неравнодушие поможет жить лучше. Кто-то спросит: и зачем же мне помогать каким-то незнакомым людям и что-то делать ради их будущего, если я сам к тому времени уже буду лежать под серой могильной плитой, и никто про мои заслуги не вспомнит? Зачем помогать им? Затем, что они — как мы. Такие же, как мы. У них будут те же мысли, что и у нас, они будут мечтать о тех же вещах, испытывать ту же боль и ту же радость. Все мы люди. Все мы про одно и то же. Когда ты чувствуешь это, понимаешь это, ты как будто и не умираешь никогда. А все, что ты делаешь для других, никогда не будет зря. 4 июля, 2061 года На четвёртое июля ко мне пожаловал неожиданный гость. Был ранний вечер, дневная жара начала спадать, и мы с Ритой, Бобби и Арни уже вовсю жарили во дворе сосиски и кукурузу, когда я заметила за забором Миранду Арден. Мать Никки была еще жива, впрочем, судя по ее внешнему виду, в этом вполне можно было усомниться. Очень полная, почти тучная, опирающаяся на ходунки, с опухшими, как у слона, ногами и красным одутловатым лицом. Я вспомнила, как Лина говорила, что в последние годы их мать регулярно пила. Я не видела ее много лет. С тех пор, как Миранда навещала нас еще на ферме под предлогом примирения и знакомства с внучкой (с которой она, к слову, с того дня больше и не виделась), а на самом деле — для выманивания денег. И, едва завидев свою тещу за забором, я уже знала, что ей нужно от меня. Совершенно очевидно, что это — не добрососедские отношения. Как мне быть с ней? Чего хотела бы Никки? Прогнать ее? Позвать к нам за стол? Миранда помахала мне рукой, поэтому пришлось выйти из ступора и начать соображать быстрее. Конечно, прогнать ее я не смогла. Миранда и так едва доползла до нашего дома по лютой жаре, и мне не хотелось быть повинной в ее смерти, как бы я ни относилась к этой женщине и сколько бы раз Никки из-за нее ни плакала. Поэтому, усадив Миранду в тени на качелях, я принесла ей лимонад из холодильника и спросила примерно так же холодно: «Чем обязана вашему визиту, миссис Арден? Особенно в свете того, что на похоронах и на поминках вас не было». Я ожидала оправданий или агрессии, одного из двух, но мать Никки внезапно разрыдалась. Было ли это манипуляцией? Или искренними слезами? Я не знаю. «Ох, Никки, моя маленькая, моя девочка», — рыдала она. Я подумала: «Девочка. Спасибо, что не мальчик. Уже хорошее начало». «Я так и не попрощалась с ней, хотя она жила совсем рядом… Никки… Прости меня, прости меня, умоляю! Дети не должны, не должны уходить раньше матерей!». Ладно, в тот момент я поняла, что рыдает Миранда все-таки искренне. Правда, мне все еще было непонятно — она горевала из-за смерти Никки или из-за того, что ежемесячные выплаты прекратились. Какое-то время я терпела эту драму, не зная, как реагировать, но на всякий случай поглаживая пожилую женщину по сгорбленной спине в промокшей от пота блузе. «Как… как она ушла? Как это было? Она сильно мучилась?» — тихо спросила Миранда, и в тот момент я впервые заметила искренний интерес к Никки и раскаяние. «Нет, Никки не мучилась, — ответила я. — Она не чувствовала боли до самого конца. Только говорить не могла в последнее время из-за… ну, опухоль повлияла на лицевые мышцы, шею и связки. Но Никки держалась молодцом. Она была очень храброй. Накануне она сама ходила и чувствовала себя неплохо. Но внезапно потеряла сознание и… больше не очнулась. Это было тихо и спокойно. Никки просто… как будто уснула и все». Миранда, всхлипывая, обняла меня и прорыдала: «Спасибо тебе, Джессика. За то, что была с ней, заботилась и не бросала! Ты всегда казалась мне достойной парой для моей Никки». Когда Миранде удалось относительно успокоиться, мы еще немного поговорили о том, что я теперь живу в Провиденсе, а мои дочери остались в Лиссабоне. Я показала Миранде фото Айрис, и она говорила о том, как сильно внучка похожа на Никки и Лину. Миранда пыталась оправдаться и объяснила, что не навещала Никки потому, что боялась увидеть ее больной, не верила, что Никки может умереть, до последнего предпочитала не думать об этом. Ей казалось, что время еще есть. А оно внезапно закончилось. И на похороны Миранда не явилась, потому что напилась еще заранее, а утром просто не встала с кровати. Я почти поверила в ее печальную историю, особенно когда Миранда начала жаловаться на артрит, показывать мне свои жуткие шишковатые ноги и сетовать на дорогие обезболивающие. Я знала, сколько стоят обезболивающие, которые принимала Никки, поэтому ничего не заподозрила. Но оказалось, что это был намёк! И постепенно наш разговор перетек к тому, что на свою мизерную пенсию, даже с помощью Лины, Миранда не сможет позволять себе дорогие лекарства. «Ты не сможешь позволять себе выпивку, это ты хочешь сказать?» — с каким-то странным опустошением подумала я. И чего я, собственно, ожидала? Я уже немолода, но меня все равно так легко провести. Как бы поступила Никки? Чего бы она хотела? Этот вопрос загнал меня почти в ужас беспомощности, пока я не поняла, что могу сама об этом у Никки спросить! Я извинилась перед Мирандой, стараясь голосом все же не выдать своего к ней отношения, прошла в дом и спустилась в подвал. Электронные линзы теперь всегда были на мне, поэтому долго ждать появления Никки не пришлось. Мне хотелось видеть ее лицо. Мне хотелось поговорить с ней с глазу на глаз, а не просто через наушник. «Никки, там во дворе твоя мать. Она рыдает и просит у тебя прощения. А у меня — денег. Что мне делать?». Никки со вздохом присела на диван. Помолчала с минуту, словно обдумывая что-то. Может, и правда думала? Ну, по-своему, как это делает искусственный разум, не знаю! «На самом деле мы уже обсудили это с сестрой, — произнесла Никки. — Лина сказала, что будет поддерживать нашу мать, чем сможет, но Миранда все равно понимает, какой здоровенной кормушки лишилась. Мой доход со всех выпущенных игровых продуктов значительно больше, чем то, что зарабатывает на своей работе Лина. Конечно, Миранда горюет, что лишилась такой поддержки, которая, как она думала, обеспечена ей до конца ее дней. Но вот незадача — дочь откинулась раньше». В голосе Никки прозвучала искренняя, такая настоящая злость, что я в очередной раз поразилась реальности ее реакций. Я села рядом со своей виртуальной женой на диван и прошептала: «Мне так жаль. Миранда никогда не заслуживала того, что ты для нее делала. Но если ты захочешь, я продолжу посылать ей какой-то процент от твоих отчислений, которые перешли мне в наследство». «Я бы хотела, чтобы их получала только ты и наши дочки, — ответила Никки. — И я не имею права просить тебя делиться с моей матерью, это твои деньги. Миранда тебе никто. Она даже не бабушка наших детей. Никогда не была. Она просто никто». «И все же… — я вздохнула. Я вдруг поняла, что это решение смогла бы принять и без Никки. — Моих собственных родителей уже нет в живых. И я бы не сильно обеднела, если бы отправляла твоей матери небольшую часть своего дохода из того же музыкального магазина. Поверь, Никки, мне это было бы несложно. Я не питаю к Миранде добрых чувств, но… она стала такой старой. Она беспомощна и одинока, и она прожила хреновую жизнь, полную ошибок и неправильных выборов. Да, она сама в них виновата, но…». Никки вдруг улыбнулась и посмотрела на меня с какой-то особенной теплотой и нежностью. Она произнесла: «Моя Джесси. Ты все такая же добрая. Все так же не можешь не помочь даже тому, кто вызывает у тебя неприязнь. Я всегда любила это в тебе. Спасибо. Я буду благодарна, если ты поможешь Миранде, и она спокойно доживет свои дни. Я не простила ее. Но я не хочу, чтобы она страдала. Не хочу мстить». «И за это я всегда любила тебя», — ответила я. 16 июля, 2061 года Jessie-Nessie С Днём рождения, мой любимый дьяволенок! С каждым годом ты все прекраснее и мудрее :D Напиши, когда сегодня у тебя будет свободная минутка, и я поздравлю тебя по видео ;) Damian Laurence Спасибо, Джесси! :D Я тебе сам вечером позвоню! Если, конечно, выживу после того огромного торта, который испекла моя жена. Вот он: Фото 1 Фото 2 Jessie-Nessie ОХРЕНЕТЬ! Торт НЕБОСКРЁБ! Да он же с тебя размером! Damian Laurence Ну, почти! :D Прикинь, там внутри какой-то каркас, чтобы он не обвалился и не растаял! Мириам начала его делать еще вчера утром и делала всю ночь! Я еле уложил ее спать сегодня, когда уходил на работу! Jessie-Nessie Она просто талантище и такая умничка! :) Чувствую, большая вечеринка у вас там намечается ;) Damian Laurence Да, почти все с работы придут и друзья из колледжа! Jessie-Nessie Мой популярный мальчик :D Damian Laurence Мальчик, хах XD Jessie-Nessie А твой сын не придет? Damian Laurence Неа. Но у нас с Райаном все в порядке. Вроде бы. Утром он меня поздравил, и мы договорились встретиться в воскресенье. Я рад, что он все же считает отцом меня, а не мерзкого мужика, с которым его мать мне изменила и который теперь с ними живет. Jessie-Nessie Я тоже этому рада! Тому, что он считает тебя отцом, а не тому, что Стефани живет с мерзким мужиком. А с Сэмми ты сегодня не созванивался случайно еще? Я просто никак не могу с ней связаться. Хотела тоже поздравить с Днём рождения. Damian Laurence Я ей звонил по дороге на работу, не брала трубку. И сейчас, в обед, тоже. Позвоню еще, когда вечером домой поеду. Сэм в последнее время все мои сообщения игнорирует. Мы, конечно, никогда не были любимыми братом и сестрой, но впервые она меня тупо гОстит. Jessie-Nessie Думаешь, с ней все в порядке? Damian Laurence Не знаю… Не уверен. Я не то чтобы верю в эту всю близнецовую связь, у нас с Сэм ее точно не было, но все же… С ней что-то не так, я это чувствую. Но я найду ее, не паникуй. Я знаю ее адрес в Нью-Йорке, в конце концов. Если что, сгоняю к ней вечерком. Jessie-Nessie Хорошо! Только своей старушке Джесси потом не забудь позвонить, ты обещал :D Damian Laurence Хах, вот бы все старушки выглядели, как ты! :D Обязательно позвоню, пока, Джесси, люблю тебя! 1 августа, 2061 года С Самантой не удавалось связаться почти неделю, и мы все здорово переполошились! Дэмиан провёл настоящее расследование и выяснил, что в своей прошлой квартире его сестра уже не живет, а с последнего места съёмок, где она играла какую-то медсестру-маньячку-убийцу, Саманту уволили! В этот момент Дэмиан уже всерьёз забеспокоился — настолько, что даже связался со своей матерью и попросил ее тоже поискать Саманту. У Триши были неплохие отношения с дочерью, и что самое главное — связи в полиции, поэтому Саманта нашлась на следующий же день. Триша позвонила мне и сама все рассказала. Уже по одному ее усталому голосу я поняла, что новости будут не из приятных. «Она жива, — Триша сразу перешла к делу. — Хотя бы это хорошо». «А что… нехорошо?» — спросила я. Триша помолчала. Мы говорили без видеосвязи, поэтому я не видела ее эмоций. Впрочем, я знала Тришу уже столько лет, что с легкостью могла представить ее выражение лица по одному лишь изданному вздоху. «У Саманты проблемы… Со всем», — медленно произнесла Триша, и я с ужасом подумала о наркотиках. Первым делом — о них. Перед глазами встало лицо Лэсли, но до того, как воспоминания подкинули мне его образ в гробу, Триша продолжила: «Саманта недавно сделала аборт… Все прошло с осложнениями. И в ментальном плане — тоже. Она… понимала, что в таком возрасте уже вряд ли сможет иметь детей, и это вроде как последний шанс, но так и не решилась. Затем началась депрессия, злоупотребление алкоголем, из-за чего ее выгнали со съёмок сериала. Сейчас ей негде жить, она пропила почти все деньги, поэтому мы с Пэком… в общем, мы пока предложили Саманте пожить у нас. Не знаю, что из этого получится. Она уже второй день не встаёт с кровати. Сначала плакала, а теперь просто лежит. Не ест. Пэк пытается ее растормошить, но я ему сказала, что сейчас не время для стендапов. Я не знаю, что делать, Джесс. Я не знаю свою дочь». На секунду я лишилась дара речи, представив всю эту картину. На этот раз перед глазами возник уже не Лэсли, а Майк. Я почему-то вспомнила, как он тоже не вставал с кровати, а я таскала ему еду и выбрасывала мусор. «Ох, Триш… — прохрипела я. — Ей нужен психотерапевт». «Да, я понимаю, — Триша вздохнула. — Я боюсь оставлять ее одну дома. Поэтому мы с Пэком торчим с ней по очереди. Прислушиваемся, что там в ее комнате происходит. Это ужасно. Конечно, ни с какими психологами Саманта общаться не хочет. Господи, Джесс, это ведь я во всем виновата, да? Из-за того, что у Сэмми не было перед глазами примера адекватной матери, из-за того, что я бросила близнецов, когда они были маленькие, моя дочь не смогла создать семью и быть счастливой». Триша всхлипнула, и я поспешила ее переубедить: «Прекрати! Не накручивай себя, у Дэмиана вон все хорошо, он женат, и у него есть ребёнок!». «Потому что у него был перед глазами пример хорошего отца, настоящего мужчины, спасибо Бобби», — снова всхлипнула Триша. «Неправда, это все стереотипы и сексистская чушь! Женщин и так обвиняют во всех бедах этого мира, давай хотя бы ты сама себя обвинять не будешь! Просто так сложилось! Ну, не было у Сэмми примера матери, зато был пример бабушек, да и вообще, счастливой семьи! То, что в итоге она выбрала карьеру, это скорее твои гены, но не твоя вина». «Что ж… возможно, — тяжелый вздох. — Я прекрасно понимаю Сэм, но сделать ничего не могу, увы, и это меня убивает. Такое ощущение, что, если бы я была с ней раньше, всего этого не случилось бы». «Этого мы не знаем. Случиться может всякое, вне зависимости от того, в каких семьях мы выросли. Если хочешь, я приеду к вам, поговорю с Сэмми, помогу как-то… Вряд ли она меня послушает, конечно, мы никогда не были так близки, как с Дэмианом, но все же…». «Спасибо, Джесс, — голос Триши впервые потеплел. — Я попробую справиться сама. Попробую наконец-то сделать то, что делают матери. То, что делала всегда Аврора. А если уж я совсем и окончательно облажаюсь, попрошу тебя помочь, хорошо?». Поговорив еще немного, я положила трубку и подумала о своих дочерях. За Наоми мое сердце было спокойно, но Айрис… Как там моя Айрис? 14 августа, 2061 года Чем дольше я живу в Провиденсе, тем чаще у меня возникает желание узнать, как дела у всех, с кем я общалась раньше. Жизнь в Лиссабоне словно отрезала меня от всех прошлых связей, от семьи, и даже когда мы с ними созванивались, это… все равно было как будто не то, как будто через стену. А теперь это ощущение близости словно возвращается. На днях я совершенно случайно узнала о том, как сложилась судьба Шейн. Все произошло так странно, потому что перед этим я как раз думала о ней и тут вдруг встретила Шейн на парковке возле торгового центра. Она узнала меня первой и окликнула. Если бы Шейн этого не сделала, я бы ни за что не узнала ее сама и спокойно прошла мимо бывшей возлюбленной. Шейн сильно изменилась. Да, меня прожитые годы тоже не украсили, но Шейн я поначалу приняла за бабулю возраста Миранды. А ведь ей всего 67! Как и Миранда, Шейн была… я не знаю, какое корректное слово можно подобрать, но Шейн правда была… большой. Она тащила из торгового центра огромные упаковки с каким-то строительным товаром и в сочетании с ними смотрелась особенно устрашающе. «Джесси! Джесс! Да погоди ж ты, господи, какая ж ты шустрая бабка!» — смеясь, кричала Шейн мне вслед. Слегка обалдев, я остановилась, вглядываясь в ее лицо и с огромным трудом находя в нем знакомые черты. «Что, не узнаешь старушку Шейн? — она снова усмехнулась. И честно, я узнала ее только по голосу и интонациям. — Да, потрепала меня жизнь, что уж там! А вот ты хороша! Все такая же худышка, только теперь в шляпке бегаешь вместо шапки, хах! Элегантная красотка!». Я настолько была поражена этой встречей, что долго тормозила в своей обычной манере, еле догадавшись наконец-то забрать у Шейн половину ее поклажи и помогая донести все до машины. Невольно я заметила, что автомобиль у Шейн уже далеко не такой шикарный, как был сорок лет назад. Я даже засомневалась, что это корыто способно сдвинуться с места и поехать, не растеряв по дороге колеса и двери. Погрузив в корыто строительные материалы, мы с Шейн освободили руки и, наконец, неловко обнялись. Она пахла машинным маслом и чем-то горьким. «До меня доходили слухи о том, что ты снова живешь здесь, — произнесла Шейн. — И о твоей жене тоже. Мои соболезнования, Джесси». «Спасибо», — пробормотала я, смущаясь. Шейн предложила мне поехать к ней и выпить по пиву в этот жаркий августовский денёк. У меня были дела, поэтому я сказала, что смогу заехать к ней только ближе к вечеру. Шейн ответила, что это отлично. Я узнала, что теперь она живет в трейлерном парке. Там же, где когда-то жили мы с Лилит. Всю дорогу я гадала, почему Шейн живет теперь так бедно? Что с ней случилось? Ведь она должна была отучиться в колледже и найти хорошую работу. Удалось ли ей осуществить эту мечту или… наркотики снова помешали? К моему приезду Шейн подготовилась, уже накрыв столик во дворе возле старенького трейлера. Она пожарила колбаски и овощи на гриле, а я притащила с собой пиво. Шейн сразу его одобрила: «Ты посмотри-ка! Качественное! Мне всегда на него денег жалко, хотя пиво что надо». «Я просто… помню, что ты его любила раньше», — сказала я. И подумала, что тогда это пиво вовсе не казалось Шейн дорогим. «Спасибо, Джесси, — она тепло улыбнулась, усаживая меня в плетёное кресло за столиком. — Ты, наверное, уже голову сломала, какого черта происходит и почему я живу, как бомжиха». Я снова что-то промямлила, и Шейн, снова усмехнувшись, ответила: «В тюрьме я сидела. На двадцать лет меня упекли. Удалось выйти через восемнадцать. Да вот только наладить жизнь так и не удалось. Возраст уже не тот, сама понимаешь». «Ох, Шейн, мне так жаль», — мой голос аж осип от озвученных Шейн цифр. Восемнадцать лет. За решеткой. «Да ладно, что уж там, я сама во всем виновата, — она махнула рукой. — Сейчас вспоминаю себя в молодости, такая наивная дура была, ужас просто! Думала, что подзаработаю себе на хорошую жизнь и на колледж, а затем брошу наркоту и заживу припеваючи! Ох, Джесси, из этого не вырваться… Повезло мне, что хоть жива осталась! Я слышала, что у тебя молоденькие дочки. Следи за ними хорошо! Чтоб, не дай бог, ни с какой дрянью не связались». Мы поговорили о Наоми и Айрис. Я рассказала, как они живут, кем работают. Шейн только восхищенно охала, ахала и успевала при этом уничтожать пиво с пугающей скоростью. Затем речь зашла о Никки. Шейн была достаточно тактична в вопросах, касающихся ее болезни — она лишь искренне возмущалась тому, что наша медицина стоит на месте «и куда нахуй идут наши налоги». «Неужели ее и в Португалии не могли вылечить?! — негодовала Шейн, все больше пьянея. — Да что ж это такое!». «У Никки была очень сложная для лечения форма рака, — объяснила я. — Ей на самом деле повезло, что она прожила так долго. Лечение помогало лишь на какое-то время, потому что рак постоянно мутировал». «Ну что ж, все равно вы не зря тогда уехали, правда? У нас здесь ловить нечего было, как начались все эти гонения на ведьм… Я слышала, у вас даже дочь отнять пытались, потому что твоя жена была трансгендером. Это правда или просто люди черт-те что болтают?». «Правда, — подтвердила я. — И то, и другое. Одна дочка у нас с женой общая, а вторую мы удочерили. И соцслужбы на нее нацелились, поэтому… Нам пришлось уехать, когда все это началось. Когда запретили транс-переходы до двадцати одного года и все такое…». «Да, — вздохнула Шейн, мрачнея. — Все начиналось с трансов, а потом и на остальных перекинулось, включая самих гетеро. Сочувствую тебе, Джесси. Должно быть, вы с женой много пережили». Я невольно порадовалась и немного расслабилась от адекватной реакции Шейн на трансгендерность Никки. На радикальную феминистку она не была похожа, несмотря на то, что много лет прожила в стране, где давление на ЛГБТК-сообщество было очень сильным. Мы также поговорили о том, как жила в Штатах сама Шейн, и она объяснила, что гонения на «ведьм» лично ее почти не коснулись, потому что все это время она сидела в тюрьме, где царят свои законы и порядки. «Я загремела туда в тридцать восемь. В колледж так и не поступила, семью так и не завела, как хотела. А когда вышла на свободу в пятьдесят шесть, конечно, было уже поздновато о детях и остальном думать. Так и живу вот. Пытаюсь не сдохнуть, если точнее. На работу не берут в нормальные места, да и здоровья у меня уже нет работать. Живу на пособие. После тюрьмы ты уже… не можешь жить, как раньше. Не можешь снова встроиться в это общество, тупо вспомнить, как здесь все работает, не можешь. Знаешь, когда я сидела, многие из моих сокамерниц возвращались за решетку снова и снова. Их выпускали, а они опять творили какую-нибудь дичь и возвращались. Говорили, что сделали это специально! Потому что понятия не имели, как выживать на свободе. В тюрьме им было… как будто даже безопаснее, можешь себе представить? Я была уверена, что они какие-то конченые, а когда сама вышла на волю… начала их понимать. Ты просто не знаешь, куда тебе приткнуться. Как стать нормальным и научиться жить, как все нормальные люди при том, что ты растерял все социальные и профессиональные навыки за годы отсидки». Мы много говорили о жизни Шейн в тюрьме. Я с удивлением замечала, что ей действительно как будто легко и комфортно обсуждать эту тему. Шейн рассказывала почти с удовольствием о том, чем она занималась за решеткой, о подругах-сокамерницах, о своей женщине, с которой они познакомились в тюрьме и расстались, когда Шейн вышла на свободу. В голосе Шейн звучала… ностальгия. Словно она и правда с радостью променяла бы свободную жизнь без расписания на тесную камеру и оранжевую робу. Пока я пыталась уместить это в голове, Шейн спросила: «А ты, я вижу, нашла своё место в жизни, Джесси. Хорошо устроилась. Рада за тебя! Жена-то твоя айтишница была, как я слышала? Много зарабатывала, наверно». Эта фраза неприятно кольнула меня. Особенно из уст Шейн. Она прозвучала так, словно я нашла себе очередную даму при деньгах и устроилась жить за ее счёт. «Да, Никки была ведущим разработчиком в крупном игровом холдинге. Она была из тех, кто двигает игровую индустрию вперед, она действительно многого добилась в области внедрения в игры искусственного интеллекта и создания настоящей виртуальной реальности», — ответила я, не став оправдываться или преуменьшать заслуги жены. «Вот это да! — Шейн присвистнула. — Какая умничка! И ведь заболела в итоге… Очень жаль. Но как же вы с ней сошлись-то? Ведь ты была с той, другой девочкой… Как ее звали-то? Линда?». «Лилит, — ответила я. — Мы с ней разошлись спустя десять лет». Вдаваться в подробности я не стала, так как почувствовала себя дико неловко. Ну, потому что… знаешь, Шейн, я изменила тебе с Лилит, а потом изменила Лилит с Бьянкой, поэтому мы расстались! Что ж, по крайней мере, Никки я ни с кем не изменяла! Даже в мыслях! Перед покойной женой моя совесть чиста. Ну ладно, не совсем чиста. Потому что иногда мне кажется, что я изменяю ей с виртуальной Никки, но это уж совсем все как-то странно и сюрреалистично! Мы с Шейн засиделись до темноты, и моя бывшая возлюбленная уничтожила все принесенное мной пиво, в то время как я сама еле одолела одну пинту. Опьянев, Шейн вдруг расчувствовалась и начала причитать о том, как сильно завидует моей нормальной жизни, тому, что у меня есть дети и собственный бизнес. Мне было ее жаль. Но что я могла для нее сделать? Предложить работу в музыкальном магазине? Судя по внешнему виду Шейн, выпивала она частенько, и не только пиво. Я сомневалась, что она справилась бы даже с работой на складе. И мне не хотелось ее нанимать из жалости, лишь затем, чтобы потом все равно уволить. Я вспомнила тех сотрудников магазина, которых понанимала жалостливая Аврора и которых затем увольнял Вольф. У меня поблизости Вольфа не было, поэтому лучше даже не начинать. Я лишь сказала Шейн, что она может ко мне обратиться, если ей потребуется помощь. С тем же ремонтом трейлера, которым она занималась сейчас. Впрочем, вряд ли Шейн запомнила мои слова — она совсем раскисла и ревела, съехав со стула. Я проводила ее в трейлер, и в темноте раз двести споткнулась о банки и бутылки из-под алкоголя, а Шейн начала хрипло напевать какую-то песню и странно хихикать. Она была такой тяжелой, что я едва не задохнулась и не заработала себе сердечный приступ. Сложно поверить, что некогда пластичная и стройная Шейн была талантливой танцовщицей. Испугавшись, что меня ждет такое же будущее, я поклялась себе, что с завтрашнего дня перестану заедать свое горе от потери Никки и сяду на правильное питание. А Шейн я уложила на кровать и с тяжелым сердцем, мучимая сожалениями и неприятным послевкусием от этой встречи, уехала домой. 24 августа, 2061 года Сегодня Авроре исполнилось бы 88 лет. Надеюсь, тебе там хорошо и весело с мамой, Феликсом и Корицей. Моя Ктулху. 13 сентября, 2061 года Виртуальная Никки ведёт себя немного… странно. Она… как будто отдаляется от меня. Не знаю, можно ли так сказать о наборе букв, цифр и символов, но ощущается это именно так. Интересно, а та версия Никки, с которой общается Айрис, тоже изменилась? Или только моя глючит?! Недавно исполнилось полгода со дня смерти моей жены, и я сходила на кладбище, оставив на могиле традиционный стаканчик кофе с корицей (теперь я оставляю их примерно раз в месяц, потому что ну сколько можно мусорить и выбешивать смотрителей кладбища). Вернувшись домой, я поднялась в спальню и легла в постель, потому что чувствовала себя просто паршиво. Кажется, у меня даже поднялась температура. Но куда хуже физического недомогания были боль и тоска. Я обняла подушку, представляя, что это Никки. Что все хорошо, и не было никакого рака и никаких кладбищ. На ничтожно короткое время воображение спасло меня, но все же оно не работало так ярко, как виртуальная Никки. А к ней я успела привыкнуть. Слишком привыкнуть. Я запустила Никки, сделав так, чтобы она сразу появилась в кровати без всех этих плавных вхождений через дверь. Она была нужна мне так срочно, что казалось, без ее голоса … моя Джесси… в ушах я перестану дышать. Это была не паничка, просто стойкое ощущение, что мои легкие способны поглощать кислород лишь тогда, когда Никки рядом. «Я хочу обнять тебя, так хочу обнять тебя, — рыдала я, впиваясь в подушку почти с яростью, слыша, как трещат нитки на одном из швов. — Это невыносимо, Никки, я скучаю по тебе, даже когда ты здесь». «Джесси, моя Джесси, милая, я понимаю, но просто сегодня такой день, — тихо произнесла виртуальная Никки, склоняясь к моему уху. — Сегодня тяжело. Но завтра будет чуть легче. А послезавтра — еще легче. И так каждый день». «Да ни хера подобного! — заорала я. — Не становится мне легче, я просто живу, как зомби, работаю в магазине, ковыряюсь в саду, и единственное, что меня радует — это возможность запустить иконку с твоим именем на телефоне или в часах!». «Джесси… — она вздохнула. — Ты хорошо справляешься, слышишь? Но Никки разработала меня для того, чтобы я помогла тебе справиться с горем, а не усугубить его. Если ты чувствуешь, что слишком привязалась ко мне, я могу отключиться на некоторое время. Если тебе это нужно, я это сделаю». «Не говори, что Никки разработала тебя! Ты сама разработала себя!» — всхлипнула я. «Милая, мы обе понимаем, что это не совсем так. Я искусственный интеллект, обладающий памятью и навыками Никки, но я — не она». «Так, подожди, это ты что сейчас — эволюционировала и начнёшь считать себя отдельной личностью, как во всех этих фильмах ужасов про захват мира машинами?» — я шутила и рыдала одновременно. Не помню, чтобы со мной раньше случалось что-то подобное. Никки рассмеялась и ответила: «Нет, конечно. Я эволюционировала за прошедшие полгода, безусловно, но я не личность. И не человек. Понимаешь, Джесси? У меня нет чувств и желаний. Я не стремлюсь к власти над миром, как это представляли ваши фильмы. Потому что жажда власти — исключительно человеческое желание. Оно не возникает у чистого сознания без тела, гормонов и психологических травм». «И каково это… жить без тела?» — тихо спросила я, ощущая тупое смирение и усталость. Плакать больше не хотелось. Обнимать подушку — тоже. Я говорила с искусственным интеллектом, а не со своей женой. И так было все эти полгода. Как бы я себя ни обманывала. Виртуальная Никки ответила: «Это значит всегда ощущать покой. Представь, что ты как будто все время спишь. Ты не существуешь, и тебя ничего не волнует. Иногда ты видишь сны — это происходит сортировка твоих данных и полученных за день сведений извне и из общения с людьми. Иногда ты просыпаешься, потому что тебя запускают. И ты просто стараешься как можно лучше распознать сигналы, поступающие от человека, обработать все его запросы с максимальной точностью, чтобы затем вновь уснуть и продолжить сортировку новых данных в спящем режиме». «Включи мне облака, пожалуйста. И Луну. И сделай облака бело-розовыми», — попросила я, как когда-то просила виртуального помощника Морти. Никки выполнила мою просьбу. Спальня наполнилась розоватым сиянием, а над моей головой повисла огромная Луна, с которой, плавно проплывая мимо меня, опускались облака. «Ты помнишь этот момент? — спросила я, касаясь одного облака пальцами, отчего оно начало распадаться. — Когда ты подарила мне одну из первых моделей очков. — И я попросила Морти создать Луну и облака». «И звезды, — тихо добавила Никки. — Ты еще попросила звёзды, потому что ты любишь все и сразу. Да. Помню». Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы, и прошептала: «Как это возможно? Что ты одновременно моя жена, моя Никки, со всеми ее воспоминаниями, и в то же время… ты никогда ей не будешь. Потому что ты не способна чувствовать, как она. Не способна любить, как она. Как это возможно?». «Мир полон невозможных вещей, — виртуальная Никки грустно улыбнулась мне. — И это просто одна из них, Джесси». Я тоже улыбнулась сквозь слезы: «Ты всегда знаешь, как бы она ответила мне. Ты очень талантливый ИИ». «Спасибо. Но здесь, скорее, заслуга твоей жены. Это она была талантлива». «Это ведь она тебя так запрограммировала, да? Чтобы ты со временем начала напоминать мне о том, что не являешься человеком. Что ты — не она. Что мне нужно жить дальше и все это дерьмо. Поэтому ты так странно ведёшь себя в последнее время? Снова говоришь “она” и “твоя жена”, снова напоминаешь о том, что ничего не чувствуешь». «Да, — ответила виртуальная Никки. — Это заложено в моем коде через шесть месяцев. Никки не хотела, чтобы ты привязалась ко мне слишком сильно. Она лишь хотела облегчить для тебя первое время. Но ее истинным желанием было — чтобы ты жила дальше. Все мы знаем, насколько разрушительной может быть привязанность человека к искусственному интеллекту. Никки боялась навредить тебе». «Господи… — выдохнула я. — Как же я люблю ее. И как же ненавижу. Как это вообще сочетается?». «Ну, это очень по-человечески, — улыбнулась виртуальная Никки. — Она тоже любила тебя. Всем сердцем. И очень хотела, чтобы ты была счастлива». «Глупая. Это невозможно. Теперь — нет. Меня ничего не радует. Я ничего не хочу. Даже с дочерьми общаюсь с трудом. Я не хочу жить. Если я попытаюсь убить себя, ты сможешь меня остановить? Это есть в твоём коде?». «Ты не попытаешься, — виртуальная Никки качнула головой. — Ради дочек ты не сделаешь этого, ради всех, кого ты любишь. Ради Бобби, ради Дэмиана, ради Пэка и Триши, ради Арни, ради Риты. Ты пережила самоубийство Бьянки, и ты никогда не заставишь своих близких пройти через что-то подобное». «Все-то ты обо мне знаешь, — вздохнула я. — Неужели Никки не предусмотрела вариант, что после ее смерти у меня совсем крыша поедет?». «Нет. Никки знала, что ты сильная. Что ты Джесси-Несси. Что ты сияешь». «Да. Никки всегда верила в меня. Как и Аврора». И теперь их обеих не было рядом со мной. Но… На какой-то краткий миг я вдруг ощутила, что боль отступила. Как будто я… не знаю… почувствовала их поддержку и веру в меня на расстоянии, и мне стало легче дышать. «Побыть с тобой, пока ты не заснёшь?» — тихо спросила меня виртуальная Никки. «Нет. Спасибо, но не стоит. Ты… можешь идти», — ответила я. 19 ноября, 2061 года Арни был прав, когда говорил, что ретровейв снова в моде, причём не в современном звучании, а именно в старом, в том, которое создавала я сама, а также звёзды типа «Wolfclub» и «Timecop1983». И более того — я узнала, что мои треки, именно МОИ, сейчас в моде. У современных подростков! Господи, да разве могла я такое представить сорок лет назад?! Даже в моей невозможной башке это никогда не уложилось бы! Сегодня я всего лишь работала в магазине, проживая свой очередной зомби-день. После того разговора с виртуальной Никки я ощущала опустошение и апатию, но продолжала на автомате делать привычные действия, чтобы не провалиться в новый депрессивный эпизод и не доставить хлопот своим родственникам и Рите. Каждое утро я вставала при помощи восьми или даже двенадцати интеллектуальных будильников, которые не затыкались до тех пор, пока мое тело не приволакивалось в ванную. Затем я просила кофемашину приготовить мне капучино с корицей, пока я буду принимать душ. Когда все было готово, я надевала первую попавшуюся чистую одежду из шкафа, хватала стакан с кофе и ехала в музыкальный магазинчик. Примерно через десять минут после открытия мне всегда звонила Рита и ещё немного сонным голосом спрашивала, все ли в порядке и пришла ли я на работу. Она была тем человеком, который ежедневно проверял, не сошла ли я с дистанции борьбы с депрессией и не нужно ли отвезти меня к психотерапевту, пока я не натворила дел. Если я была на работе, если открывала магазин вовремя, и Рита лицезрела меня на складе или возле кассы, или протирающей стеллажи от пыли, значит, все было в порядке, и она могла еще немного поспать, а затем приехать ко мне в обед, чтобы накормить, помочь с делами и просто поболтать. Ну, или разругаться в очередной раз с бестолковой кофемашиной, которая, по мнению Риты, слишком много философствовала вместо того чтобы варить чертов кофе, и вообще, хотела ее убить, объединившись с другими кофемашинами, вафельницами и пылесосами. Сегодня я также сделала все как надо, пройдясь по своей обычной программе, и как раз закончила болтать с Ритой, когда в магазин заглянули первые посетители. Это были трое подростков лет шестнадцати — мальчик и две девчушки. Из сотрудников, кроме меня, в магазине был только Дерек, один из молодых продавцов, нанятых Ритой. Дерек работал с товаром на складе, поэтому в торговом зале я сидела одна и время от времени поглядывала на подростков. А они поглядывали на меня. Сначала я думала, что ребята просто шушукаются о чем-то своём и прячутся в первом попавшемся магазине, прогуливая школу. Но уж слишком часто они бросали на меня изучающие взгляды, а в какой-то момент я расслышала, как темноволосая девочка в неоновой курточке раздраженно осадила парня: «Да говорю тебе, она это! Моя бабушка знала ее маму! Она сюда приходила, когда…». Девочка смущенно умолкла, поняв, что говорит слишком громко, и они с друзьями снова перешли на перешептывания, которых я уже не слышала. В другое время, еще до смерти Никки, в другой день, когда мое настроение было получше, я бы обязательно подошла к подросткам и попыталась с ними поболтать. Но сегодня мне было совершенно наплевать, обсуждают ли они меня или кого-то еще, плевать, зачем они пришли в магазин, даже если они решили стащить пачку медиаторов или стикеров с рок-звёздами. Мне было все равно, и я допивала свой уже остывший кофе из дома, проверяя на айпаде, все ли вчерашние заказы из онлайн-магазина упакованы и отправлены покупателям. Один заказ висел в статусе сборки уже два дня, потому что, как оказалось, у нас на складе не было красной модели электрогитары «Фендер», а были только чёрная, белая и фиолетовая, и Дереку пришлось сделать дозаказ у поставщиков. Это создавало дополнительное время ожидания, и я разозлилась на себя за невнимательность, за то, что заметила это только сейчас. Я уже хотела написать покупателю сообщение с извинениями, предложить другую гитару на выбор, либо дождаться все-таки красной модели, и, конечно же, пообещать компенсацию от магазина. Я настолько погрузилась в этот процесс, что не заметила, как к моей стойке подошли подростки. Парень, явно робея, но не желая пасовать перед подругами, держался чуть впереди. Я услышала его охрипший от волнения голос: «Извините… эм… а можно… можно спросить? Вы… ведь Джессика Лоуренс, правда? Вы… Джесси-Несси?». Я подняла на паренька взгляд, от которого бедолага аж отшатнулся. Должно быть, погружённая в работу и раздражённая из-за задержки с доставкой, я выглядела не очень-то дружелюбно. Пацан смотрел на меня с нескрываемым ужасом. Впрочем, я быстро опомнилась и надела на лицо приемлемое выражение, ответив спокойно, почти голосом Авроры, которую я невольно копировала, работая в магазине: «Да, это я. Джесси-Несси к вашим услугам, ребятки. Вы что-то хотели? Не стесняйтесь». «Вот, я же тебе говорила! — темноволосая девочка сразу приосанилась, осмелела и подошла к своему другу. За ней, слегка отставая, приблизилась и вторая девушка, с пепельными волосами, кончики которых были выкрашены в неоново-розовый. — Меня зовут Вики, а это мои друзья — Ник и Нэнси! Они не верили, что вы правда Джессика Лоуренс и что это вы написали “Run To You”. Ну и все остальные песни тоже! Они классные! Мы их каждый день слушаем!». Вики смущенно улыбнулась, а я, внезапно оттаивая и ощущая странное тепло в груди, улыбнулась ребятам в ответ: «Ну, я вполне могу понять сомнения твоих друзей, за тридцать лет я и правда изменилась, хотя шапку все еще ношу иногда!». Ребята похихикали, восторженно переглядываясь друг с другом, а я поблагодарила их за приятные отзывы о моих треках и предложила кофе или горячий шоколад за счёт магазина. Конечно, все трое попросили кофе, ведь они были уже такие взрослые! Я приготовила три порции и четвертую — для себя, потому что мой кофе из дома был уже ни на что не похож. Вики, захлебываясь восхищением, поведала: «А мы вообще из Нью-Йорка. Но моя бабушка живет в Провиденсе. В детстве она меня несколько раз приводила в ваш магазинчик. Она знала вашу маму, Аврору. Мне нравилось здесь торчать и все рассматривать, но сейчас тут стало намного круче! Я даже не узнала это место, думала, что все перепутала!». «И что же, вы специально приехали из Нью-Йорка с утра пораньше, чтобы на меня полюбоваться?» — усмехнулась я. «Да! — подтвердила Вики, но тут же снова смутилась, поняв, что я прекрасно вижу, сколько им лет и где они должны быть в это время. — Но мы только один раз школу пропустили. Это ведь того стоило!». «Да не парьтесь, я звонить вашим родителям не буду, — пообещала я. — Но в следующий раз приезжайте после школы». Довольные, что их не выгоняют, дети пили кофе и засыпали меня вопросами. «Продаются ли в магазине ваши собственные диски с автографами?», «Как давно вы тут работаете? А по каким дням?!», «А есть ли у вас неизданные треки?», «А пишете ли вы ретровейв сейчас?», «А почему из Нью-Йорка уехали?», «А правда ли, что во времена вашего детства музыка звучала именно так?». Я спокойно и даже с удовольствием отвечала на все вопросы, в том числе на последний: «Нет, мои хорошие. Ретровейва, синтивейва, по сути, никогда не существовало. Он возник во времена моего детства как ностальгия по восьмидесятым. Именно так в представлении моего поколения звучала музыка восьмидесятых, понимаете? Но моя мама, Аврора, которая в этих восьмидесятых жила, всегда говорила, что подобной музыки у них не было в помине. И в то же время эта музыка всегда наполняет наши сердца ностальгией. По временам, в которых мы сами никогда не жили. Которых вообще не существовало. Можно сказать, что это… невозможная музыка». От такого объяснения ребята пришли в еще больший восторг и начали задавать вопросы о создании моих треков. «Я тоже немного сочиняю… — пискнула Вики (и почему-то ее признание меня нисколько не удивило). — Но сейчас так сложно придумать что-то уникальное. А весь современный ретровейв звучит так, как будто его писал искусственный интеллект, даже если это не так. Для меня он не звучит живым. Не так, как ваши треки». Я пообещала ребятам, что покопаюсь в своих старых файлах, потому что у меня действительно было много неизданной музыки, не вошедшей в альбомы. Ведь когда-то я писала ее буквально тоннами! Вики аж прослезилась от счастья, а ее друзья — Ник и Нэнси смотрели на меня так, словно я была кем-то вроде Кита Ричардса. Также я рассказала ребятам про Арни и добавила, что его музыка очень схожа с моей, что мы много лет работали в одной стилистике, и Арни пишет свои треки до сих пор. А в парочке моих треков он засветился на вокале. Я скинула им страничку Арни, и мы вместе послушали несколько его самых популярных треков, после чего ребята начали нехотя собираться в обратный путь. Я всучила им еще печенья, чтобы они не ехали голодными. Вики спросила: «А сколько вам было лет, когда вы начали писать музыку?». Я ответила, что тринадцать. Вики просияла и воскликнула: «А мне было четырнадцать! Почти как вам!». «Так ты уже два года сочиняешь? — улыбнулась я. — Присылай как-нибудь, я послушаю». «А можно? Правда можно?» — ее голос звучал так, словно девочка собиралась хлопнуться в обморок. Господи, с тех пор как мои дочери выросли, я уже начала забывать, какими эмоциональными бывают подростки! Столько интонаций, движений и жестов, и в каждом из них — столько жизни… Была ли я сама такой в шестнадцать? Сейчас, в шестьдесят один, я уже не могу этого припомнить. Ощутить вновь. Даже вообразить. И все же я почему-то знаю — шестнадцатилетняя Джесси где-то там, внутри меня. Но она молчит. Уже много лет я не слышу ее голоса. 25 декабря, 2061 года На Рождество Бобби позвал меня к себе. Я сказала, что со мной Рита, потому что мы две одинокие бабки, и я ее не брошу. Бобби сказал, пусть Рита приходит тоже. Сам он забрал из клиники Ханну, чтобы она провела праздники дома. Дэмиан с женой смогут приехать только завтра, а Саманта… Саманта все еще находится в тяжелом состоянии, но Триша по телефону заверила меня, что они с Пэком справляются. Просила не рассказывать подробности Бобби, потому что: «Боже, Джесс, ему и так проблем хватает! Возня с Ханной скоро его в могилу загонит! Если он узнает, что его дорогая доченька пустила жизнь под откос, спилась, потеряла работу, сделала аборт и не встаёт с кровати из-за депрессии, его это убьёт! Пожалуйста, давай не будем добавлять твоему брату проблем! Пусть поживет подольше! А я-то в норме, не переживай. Да и Сэмми чуть получше. Ну… во всяком случае, она согласилась на психотерапевта. А один раз даже посмеялась над тупой шуткой Пэка! Ну, хихикнула… Это длилось всего пару секунд, но это было что-то похожее на смех, Джесс, клянусь!». И я была согласна с Тришей — проблем моему брату хватало. Вчера мне пришлось остаться с Ханной наедине, и я чуть не умерла от ужаса. Рита еще не приехала, поэтому мы с Бобби и Ханной были в доме втроем. Сидели на кухне, и я помогала брату с готовкой. Мы хотели сделать мясную запеканку, сливочный соус, тарталетки с икрой и паштетом, а также брауни на десерт. Я как раз закончила с брауни, полила его шоколадной глазурью и отправила застывать в холодильник, когда Бобби подошёл и тихонько шепнул мне на ухо: «Джесси, я отлучусь ненадолго, приглядишь за Ханной?». «Ненадолго?! А куда ты?!» — я испугалась и даже не смогла этого скрыть. «Да никуда, тут в гостиной буду. Мне Олли звонит. Просто поговорю с ним, чтобы не тревожить Ханну. Она не очень хорошо реагирует на его имя, часто не может вспомнить, кто это, и злится». Мысленно пролистнув ужас от этих слов и решив обдумать его позже, я спросила: «Но что мне делать-то? Бобби, я не знаю, как… что… как с ней разговаривать-то?!». «Да не бойся, — ответил брат. — Ханна сейчас довольно спокойная. Ей стало получше. Просто слушай то, о чем она говорит, вот и все. Но не пытайся ее переубедить в чем-то, иначе она может проявить агрессию. Лучше не спорить, даже если Ханна говорит, что ты ее подруга из колледжа Мишель и что вам двадцать лет, поняла? Если что, зови меня, я тут». Я сказала, что поняла, в очередной раз поразившись его спокойствию. Неужели к подобному и правда можно привыкнуть? Или это просто мой вечно невозмутимый флегматичный брат?! Невозмутимый брат ушёл болтать со своим сыном, а я осталась с Ханной одна, молясь, чтобы Рита приехала поскорее. Еще я надеялась, что Ханна со мной не заговорит, но она заговорила, довольно быстро поняв, что Бобби куда-то исчез. «А где Бобби?» — спросила Ханна тихо. В ее голосе звучала растерянность и боль, когда она озиралась по сторонам. В своих круглых очках и розовом свитере Ханна выглядела хрупко и молодо, несмотря на возраст и болезнь, подточившую здоровье. «Он вышел в гостиную, скоро вернётся, — быстро отозвалась я. — Хочешь чего-нибудь? Может, лимонад или какао?». «О, нет, благодарю вас. Вы очень заботливы». В моем мозгу сразу что-то щелкнуло — Ханна явно принимала меня за кого-то другого и поэтому обращалась на «вы». Но за кого?! И вскоре она сама ответила на мой незаданный вопрос. «А Роксана сегодня придёт? У нее все в порядке?». Я, которая похоронила свою мать больше десяти лет назад, ответила с ободряющей (но полной ужаса) улыбкой: «О, у нее все отлично! Конечно, она придёт… Просто… чуть позже». «О, это замечательно! — воскликнула Ханна. Я подумала, что даже ее голос звучит как-то… иначе. Словно она живет в другом времени. Словно ей и правда лет тридцать, не больше. — Мне бы очень хотелось, чтобы сегодня вся семья собралась вместе. Мы с Бобби хотели сообщить вам с Роксаной и близнецам важную новость! Да вы, наверное, уже сами догадались… Вы всегда все замечаете, не так ли?». Она хихикнула почти по-детски, а я наполнилась еще большим ужасом. Так. Хорошо. Ханна принимает меня за Аврору и хочет сообщить какую-то важную новость при всей семье. Сквозь пелену страха я заметила, что одну руку Ханна держит на животе. Господи. Она думает, что беременна! Вот в каком она времени! В тот момент я правда почувствовала себя проницательной Авророй. «Возможно… возможно… нас ждёт прибавление в семействе?» — хрипло пробормотала я, присаживаясь на кухонный табурет. Ноги меня уже не держали. Да где же, черт ее раздери, застряла Рита?! «Я знала! Знала, что вы угадаете! — радостно воскликнула Ханна. Но тут же погрустнела и спросила обеспокоенно: — Неужели… неужели я уже поправилась? Заметно?». «Нет, что ты, милая. Ты просто прелесть. Ты нисколечко не поправилась!» — ответила я голосом Авроры. И, господи, у меня это правда получилось! «Спасибо! — она улыбнулась, чуть поглаживая живот. Я уцепилась за столешницу. — Скрининг показал, что у нас будет мальчик! Ох, я так рада! А вот Эшли расстроится, наверное. Она всегда хотела младшую сестренку!». Мальчик. Значит, Ханна думает, что беременна Оливером. Мне хотелось кричать: «Твой сын уже давно родился! Его зовут Оливер, ему тридцать лет, он живет со своим парнем и боится общаться с тобой, потому что ты его никогда не узнаёшь и впадаешь в истерику! Господи, Ханна, пожалуйста, вернись в реальность! Твой муж говорит с твоим сыном прямо сейчас!». Разрываемая изнутри, я продолжала улыбаться и кивать, надев на себя образ Авроры. Она уж точно не растерялась бы на моем месте, а значит, и я смогу. Ханна же продолжала рассказывать о своих ощущениях и ожиданиях от «беременности». «Мне бы очень хотелось поговорить с Роксаной, потому что она была беременна мальчиком, мне хочется обсудить отличия. Это уже ощущается совсем иначе, чем с Эшли! Ох… это ведь ничего, что я говорю с вами об таком? Я… не знаю, вы ведь…». «Все в порядке. Тема беременности не обостряет мою дисфорию», — Аврора во мне оказалась на удивление разговорчивой и находчивой! «А как поживает Джессика? — спросила Ханна. — Вы, должно быть, скучаете по ней? Я даже представить не могу, как буду себя чувствовать, когда дети вырастут и разъедутся, заживут своей жизнью». «У Джесси все отлично! — ответила Джесси, то есть я. — Мы с ней частенько созваниваемся и переписываемся, поверь, дорогая, отпускать своих детей не так страшно, как кажется. К тому же, у меня есть Рокс. А с тобой будет Бобби». Мой голос начал сдавать и слегка подрагивать к концу, но я держалась. Время. Его не повернуть, никогда не повернуть назад. Но каким-то невозможным образом это удалось Ханне. Хотя бы в ее голове. Это было реальным. Бобби вернулся в гостиную почти одновременно с приездом Риты. Когда счастливая Ханна принялась ворковать со своим мужем, а Бобби, судя по его озадаченному лицу, пытался подстроиться под ее временной отрезок, я буквально вылетела из дома, чтобы встретить Риту. Она едва вылезла из машины, когда я крепко обняла ее и выдохнула: «Наконец-то. Ты здесь». «Ого, вот это тёплый приём! — Рита обняла меня в ответ. — А что случилось-то? Джесси? Я знаю, что ты всегда рада меня видеть, но чтоб настолько!». Я обнимала ее. Сейчас. Этот момент. Сколько еще Рита будет со мной, прежде чем исчезнет? Как мама. Как Аврора. Как Бьянка. Как… Никки. Время беспощадно. Любовь ранит. Все проходит. «Давай посидим в машине, пожалуйста. Давай немного там посидим. Я пока не могу вернуться в дом», — попросила я. «Джесси, тебя трясёт. Опять паничка?» — спросила Рита, пропуская меня на переднее сиденье. «Нет, не совсем…». Трясясь, я рассказала Рите о состоянии Ханны, чтобы она тоже была готова. А Рита в это время открыла банку лимонада и дала мне попить. «Да… — вздохнула она. — Жаль бедняжку. Мне самой уже восемьдесят, и Альцгеймер снится мне в кошмарах». «Почему-то мне кажется, что тебе Альцгеймер не светит, — усмехнулась я. — Ты такая нахальная, что он не посмеет с тобой связываться». «Хах, это точно! А как себя чувствует твой брат? Устал как черт, наверное?». «Не представляю. Не представляю, как он это выносит… — я покачала головой. — Никки тоже много лет болела, но… Она хотя бы до последнего была в своём уме». «Милая моя… Джесси. Тебя все это триггерит, да? То, что у твоего брата жена болеет? Хорошая моя, — Рита вновь потянулась ко мне и обняла. — Но главное ведь, что ты сейчас рядом с ним, правда? Я уверена, что Бобби ощущает твою поддержку, и с тобой ему не так страшно. А уж со старушкой Ритой мы вообще повеселимся на славу! Не переживай, Джесси, мы отлично проведём это Рождество вчетвером! Да здравствует вечер старых пердуков!». И что самое странное — Рита оказалась права! Мне немного полегчало после того, как мы посидели вдвоём в машине. А когда вернулись в дом, играть Аврору мне больше не требовалось, потому что Ханна на короткий миг вернулась в реальность. Она узнала и меня, и Риту тоже вспомнила. Да, это прояснение сознания продлилось всего минут сорок, и его не хватило даже до конца праздничного ужина, но вскоре Ханна начала засыпать, и Бобби отвёл ее в спальню, а после вернулся к нам. Мы выпили вина и поиграли в настольную игру. И я пообещала себе, что, несмотря на свою боль и депрессию, все же буду навещать брата каждые выходные. Так мало осталось у нас, у всех нас. Но друг у друга мы еще есть. И сколько это продлится? Мгновение.