Облака на Луне

1 января, 2064 года После возвращения из Японии я совсем потерялась в навалившихся делах. Каждый вечер думала, что надо бы открыть дневник и что-нибудь записать, но каждый раз решала — завтра. Так вот — завтра наконец-то наступило! А заодно и новый год… Все последние месяцы я была занята музыкальным магазином, собраниями сообщества и вебинарами, поисками риелтора, который согласился бы продать мою ферму, а также, конечно — встречами с Лилит в каждую выкроенную свободную минуту. На праздники ко мне прилетели Наоми, Алан и малыш Майки, и я наконец-то повидала своего внука, по которому жутко соскучилась! Даже не верится, что ему уже годик, и он называет меня бабусей, а приготовленную на пару рыбу — бякой! Я думала, что по характеру Майки будет похож на своего деда и маму, но как бы не так! Такое ощущение, что в этом ребенке каким-то образом течет кровь Лоуренсов! Наоми даже шутит: «Все-таки проклятие моей сестры меня настигло! Кто бы мог подумать, что Майки будет таким же буйным и непоседливым, как Айрис!». Я же оказалась просто очарована этим ребенком. Разве могла я подумать в шестнадцать, когда нянчилась с вредным Дэмианом, или в тридцать пять, когда Айрис истошно вопила и норовила заехать пяткой мне в лицо, что буду просто обожать таких диких детей! С ними всегда весело! Впрочем, возможно, мне так кажется лишь сейчас — не зря же считается, что с возрастом люди становятся более терпеливыми к детским проказам и баловству. Особенно когда ты видишь этих детей раз в полгода! Майки еще не умеет проказничать — он слишком мал, чтобы вредничать, но он растет очень смешливым и непоседливым пацаном (примерно таким, какого боялся Джон, когда не хотел, чтобы Наоми рожала мальчишку!). Я же была без ума от того, как Майки звонко хохочет, как быстро и легко он пошел со мной на контакт, несмотря на то, что в последний раз видел свою нерадивую бабку в пять месяцев. Конечно, в первые пару часов он слегка оробел от новой обстановки, но уже в тот же вечер осмелел настолько, что радостно открыл кухонные ящики и вытряхнул наружу все содержимое! И все это за минуту, клянусь! Мой дом совершенно не предназначен для маленького любопытного человека, поэтому пришлось в срочном порядке сгонять в магазин за защитными держателями для всех ящиков, шкафчиков, розеток и — на всякий случай — окон, хоть это и маловероятно! Впрочем, кто знает этого ребенка?! Уже завтра Наоми и Алан улетают обратно в Лиссабон — у Алана работа. Не представляю, как я буду жить без малыша Майки и его протяжного «бабу-у-у-уся»! Жаль, что Лилит его не видела… Я звала ее в гости на Рождество, чтобы познакомить с Наоми, но Лилит постеснялась. Сказала, что не хочет влезать в семейный праздник… Не знаю, что с ней делать. Обсудить перемены в своей личной жизни с Наоми я тоже как-то не успела. Все было так сумбурно — их прилет, уборка, готовка, возня с Майки. Моя младшая дочь полностью погружена в семейную жизнь и материнство, и мне… не знаю, как будто не хотелось выдергивать ее из этого. Айрис догадалась об этом сама, она знала про Лилит изначально, пережила похожий опыт с Фаби… и… Не знаю. Почему-то обсуждать все это с ней мне намного легче. Я очень люблю Наоми, но сейчас в наших отношениях все как-то иначе. Не могу сказать, что мы прям отдалились… или все же отдалились?! Ладно, в любом случае, я рада, что они навестили меня на праздниках! А еще! Скоро меня навестит кое-кто еще! Пэк и Триша весной переезжают ОБРАТНО В ПРОВИДЕНС!!! 5 января, 2064 года Это правда! В прошлый раз у меня не было времени закончить запись, но мои лучшие друзья действительно скоро переедут обратно в Провиденс! Поверить не могу, что мы снова будем жить в одном городе, как в детстве… Жаль только, с нами не будет Бьянки. Иногда я размышляю о том, какой она была бы сейчас? Все еще работала бы ветеринаром или уже вышла на пенсию? Или, может, вообще занялась бы чем-то другим? Как бы она чувствовала себя после смерти отца? Стало бы ей легче? Хотя бы немного? Моя собственная жизнь длиннее жизни Бьянки в два раза, даже чуть больше. И я понимаю — произойти могло бы многое. Сидели бы мы вместе в садовых креслах, неторопливо вывязывая носки и кардиганы, как в фантазиях нашей молодости? Хах, вязать я все же так и не научилась. Но у меня есть внук! Быть может, Бьянка сейчас тоже стала бы мамой и бабушкой? Что ж, одно я знаю точно — Бьянка обалдела бы от того, что Пэк и Триша вместе! Такого мы даже в своих самых диких фантазиях вообразить не могли! Да я, черт возьми, до сих пор в это не верю! Сейчас эти двое еще не начали собираться — переезд планируется только весной. Пэк хочет пожить в доме своей матери — она жива, но в последнее время стала совсем плоха, с трудом справляется одна с бытом, поэтому Пэк решил взять на себя заботу о ней. Когда Триша рассказывала мне об этом, я сразу напряглась, вспомнив Ханну: «А в каком смысле плоха? Что-то с головой? Почему не справляется?». «Нет-нет, с головой у сеньоры Реймар все в полном порядке. Более того, она все такая же веселая, как в молодости, поёт свои испанские песни нам по телефону. Помнишь, как она всегда пела? С отцом Пэка. В детстве я даже думала, что они немного того. И родители, и сам Пэк! Впрочем, насчет последнего я не ошиблась…». Я сказала, что помню, и улыбнулась, а Триша продолжала: «А вот ходит его мама совсем плохо. Заказывать доставку на дом умеет, конечно, да и горничную для нее Пэк нанял, но все же… это не то, ты ведь понимаешь. В таком возрасте лучше, чтобы был кто-то близкий рядом. Горничная ведь не целый день там торчит — поработала пару часов и ушла. Пэк боится, что его мама нечаянно навернется с лестницы или еще как-нибудь споткнётся, и даже скорую ей будет вызвать некому! Ему в кошмарах снится, как она на полу валяется!». Я ужаснулась, невольно пожалев своего друга — всегда слишком веселого, всегда держащего все страхи в себе. Подумала, как хорошо, что теперь он может открыть их Трише. Поинтересовалась я также состоянием Саманты и ее успехами в изнуряющей и длительной борьбе с депрессией и алкоголизмом. «О, наша Сэм — молодчинка! — с радостью и почти гордостью сообщила Триша. — Характер у нее — кремень все же! В меня пошла! Лечение идёт хорошо, Сэм уже готова жить самостоятельно. Запустила какой-то свой курс по обучению молодых актеров, делится опытом, продажи пошли на ура! Сэм уже подыскивает себе квартирку, но не в Нью-Йорке, а тоже в Провиденсе! Возможно, мы переедем одновременно!». Я сказала, что это отличные новости! Однако теперь меня беспокоит состояние моего Дэмми… С Тришей они почти не видятся и не общаются, но это всегда было так — и куда хуже, что Дэмиан стал все реже писать мне, все реже отвечать на сообщения и перезванивать, как раньше. Думаю, мне не помешало бы съездить к нему в гости и проверить, как дела у них с Мири, когда я буду помогать Трише и Пэку с переездом. 18 января, 2064 года Я любила это место в каждом времени года. Летом, когда мы с Никки туда переехали и начали бесконечный ремонт, когда мы спали в сарае на надувном матрасе и пили ягодное вино, стоя на мостике над заросшим прудом. По вечерам там всегда так громко квакали лягушки! А мы над ними ржали и «переводили», о чем те «говорят» друг с другом. Я любила это место осенью, когда мы собирали листья и жгли костры, когда пекли тыквенные и яблочные пироги с корицей. Когда согревали друг друга, кутаясь в пледы и пересматривая любимые сериалы или играя в игры. Осенью родилась наша Айрис. Я помню, как выходила на крыльцо со своим огромным животом и пыталась вдохнуть прохладный осенний воздух полной грудью. В ночь перед тем, как Айрис появилась на свет, вода в пруду подернулась тонкой корочкой льда. И весной… Весной мы с Никки всегда строили грандиозные планы о том, что посадим в саду и в огороде, но в итоге сажали только тыквы! А зимой… я любила нашу ферму даже зимой, когда она словно погружалась в вечный сон, когда ее заваливало снегом и приходилось чистить крыльцо каждый божий день, я все равно помню так много хорошего. Как мы встречали первое Рождество с Айрис, а потом и с Наоми. Как отмечали День рождения Никки в украшенном сарае, который я пыталась превратить в хижину хоббита. Как играли с подросшими дочками в снежки. Я столько лет не могла продать это место. Просто не могла и все. Мы любили в нем каждый уголок. Мы все строили и ремонтировали с любовью. Мечтая провести в этом доме всю жизнь. Не сложилось. Да, мы прожили свою счастливую жизнь в Португалии, но могли бы и здесь, если бы не… Это место хранит слишком много воспоминаний. Слишком счастливых и слишком страшных — о том времени, когда мы спешно, напуганные и растерянные, переезжали в чужую страну, когда у нас хотели забрать Наоми, а Айрис допрашивали школьные психологи, пугая ее, делая ее замкнутой и молчаливой. Наша старшая дочь всегда была слишком умной, чтобы повестись на их «А сейчас мы просто хотим поговорить с тобой о твоей семье. Ведь она немного необычная, не так ли?». Я должна отпустить. В очередной раз отпустить что-то, что мне очень дорого. Потому что умом я понимаю — я никогда не смогу здесь жить. Если бы могла, уже давно бы переехала, а не торчала в родительском доме. А сейчас — покупатель наконец-то нашёлся. И перед продажей мне нужно было забрать с фермы последние следы нашего там присутствия. Нашей далекой, но неугасающей в моем сердце жизни. Я попросила Лилит поехать со мной. Потому что при ней я постеснялась бы плакать и постаралась бы вести себя прилично. Я могла бы взять Риту, свою вечно бодрую старушку Риту, но она ведь тоже все помнила. Она бывала на нашей ферме сотни раз, а это значило, что мы погрузимся в воспоминания вместе. И все закончится нашими слезами и моей паничкой. Я также могла бы съездить и одна. Но побоялась, что мне станет плохо, я схвачу какой-нибудь сердечный приступ и умру там совсем одна, как Аврора. С Лилит же я точно могла не переживать за свое сердце и все остальное. Мы поехали рано утром, чтобы вернуться в город до темноты и нигде не застрять в снегу, который к вечеру обещал усилиться. Снега действительно было много. Он накрыл ферму таким плотным одеялом, что я, с непривычки, даже не сразу узнала наш домик. Думала, это сарай какой-то! Впрочем, пожалуй, на сарай он всегда походил куда больше, чем на дом… Пруд был подернут совсем тонким, покрытым паутинкой трещин, слоем льда. Я не стала подниматься на мостик — под весом снега он покосился и выглядел совсем плохо, поэтому я просто постояла рядом, глядя на воду. Было так тихо. Мне казалось, я пришла на могилу. Даже на настоящем кладбище, на настоящей могиле Никки у меня такого острого чувства не возникало. Здесь же было похоронено все. Все то, что мы когда-то любили. Здесь были похоронены прошлые мы. На дорожке к дому я увидела свежие следы. Крыльцо также было расчищено. Я знала, что риэлтор был здесь вчера вместе с покупателями. Какие-то чужие люди ходили здесь. Что они будут делать с этим местом, когда выкупят его? Риэлтор заверила, что это молодая семья, которая планирует все тут возродить и заняться фермерством. Новые люди, новые надежды. И теперь уже я забираю свои вещи из подвала. Я словно очнулась от очень долгого сна, в котором очень сильно замерзла, когда Лилит взяла меня за руку и шепнула: «Джесси». Я кивнула, и мы пошли дальше. Пошли в дом. Сбор вещей вдвоем не занял много времени. Все самое важное мы с Никки забрали еще давно, а что-то чуть менее важное забрала уже Аврора после нашего отъезда. Я перебирала вещи и делила их на три категории — «взять себе на память», «отдать на благотворительность» и «выбросить». Последняя категория получилась самой большой, а первая — самой маленькой — лишь одна наполовину пустая коробка. Пока я сортировала вещи, Лилит складывала их в коробки и уносила в машину. Потом мы вместе прибрались и, чтобы отдохнуть и немного согреться в сыром доме, заварили чайник, откопав в шкафчике один несчастный пакетик заварки на двоих. Он был упакован в фольгу, поэтому сохранился неплохо — чай получился даже ароматным, но практически безвкусным, словно мы заварили сено. «Ну, хотя бы согреемся», — тихонько усмехнулась Лилит, когда мы сели с чашками на диван. «Спасибо, что поехала со мной», — сказала я. «Не за что, Джесси. Мне это было совсем не сложно, — ответила Лилит и погладила меня по волосам, по щеке — ее рука была такой теплой после чашки с чаем. — Как ты? Тебе необязательно держать чувства в себе из-за меня». «Если я не буду держать чувства в себе, то затоплю слезами всю ферму, и кто ее после этого купит?» — пошутила я. «Джесси… Иди ко мне», — прошептала Лилит, притягивая меня к себе. Я даже не ощущала, какой напряженной была все это время — не ощущала, пока Лилит не обняла меня, окутав теплом и ароматом ладана. Я позволила себе расслабиться немного. Совсем чуть-чуть. А потом — и еще. Пока плечи не опустились и я не вспомнила, что могу нормально дышать, спокойно, а не рывками. И все же я не заплакала. Почему-то нет. Чай и теплые объятия Лилит, а возможно, и надвигающийся снегопад, возымели обратный эффект — меня начало клонить в сон. «Ты устала и перенервничала, — шепнула Лилит. — Отдохни немного, а потом поедем домой». Я подремала с полчаса, и мы двинулись в обратный путь. Лилит села за руль, так как я чувствовала себя все еще сонной и заторможенной. Я подумала, как это хорошо — быть снова не одной. Да, я со многим научилась справляться сама, но… Как же это хорошо, когда кто-то близкий заваривает тебе чай и охраняет твой тревожный сон, когда можно поболтать с кем-то в машине по дороге домой, обсудить метель, пожаловаться, что снег забился в кроссовки, посмеяться над собой, заехать за кофе с высокой шапкой шоколадных сливок сверху. Такие простые, будничные вещи, но как же они спасают. Никки была права. Она была права, когда не хотела, чтобы я оставалась одна. 2 февраля, 2064 года Jessie-Nessie Привет. Можно с тобой поболтать? Nikki Привет, Джесси! Конечно, можно! А почему по переписке? Jessie-Nessie Ну… Просто хотела спросить у тебя кое-что. Как считаешь, что подумала бы Никки, если бы узнала про меня и Лилит? Обо всем, что я к ней чувствую… и вообще. Все это… так странно. Nikki Ты бы хотела получить ответ искусственного интеллекта или ответ искусственного интеллекта, осознающего себя как Никки? Jessie-Nessie Я бы хотела максимально возможный и реалистичный ответ с учетом того, что моя жена три года как мертва, и никто никогда не узнает, что бы она подумала на самом деле. Nikki Джесси, ты счастлива? Сейчас? С Лилит? Jessie-Nessie Это вопрос, а не ответ! Nikki Да :D И все же скажи. Jessie-Nessie Да знаю я, куда ты клонишь! Что, если я счастлива, то и Никки была бы рада за меня, и все такое… Nikki Так ты счастлива? Любишь Лилит? Jessie-Nessie Очень счастлива. Люблю. Очень. Nikki Тогда вот тебе мой ответ, полученный на основе анализа всех данных и всех возможных вариантов, учитывая характер Никки и ее чувства к тебе. 1. Если бы Никки была жива, она отпустила бы тебя к Лилит, узнав, что ты ее любишь. Но это причинило бы ей боль, и она не была бы счастлива. Вероятность того, что она сама вступила бы в новые отношения, учитывая ее прошлый опыт — 3,8 %. 2. Если допустить вероятность существования сознания после смерти в том же виде, каким оно было при жизни, то Никки была бы рада за тебя, она испытала бы облегчение от того, что ты не одинока, что ты счастлива и любима. Это не причинило бы ей боли. Никки была бы рада, что кто-то присматривает за тобой и тебе не приходится справляться со всеми трудностями самой. И все же, если допустить вероятность существования сознания после смерти в неизменном виде, Никки ждала бы встречи с тобой. Когда придет твое время. Она не призналась бы в этом себе, но Никки надеялась, что ты найдешь ее там, за чертой, и вы снова будете вместе. Jessie-Nessie Это потрясающе. Ты знаешь Никки лучше, чем она знала сама себя. Nikki Я просто могу оценить ее эмоции и переживания со стороны и проанализировать их. Jessie-Nessie Как хорошо, что мы с ней не расстались при жизни! Первый вариант какой-то совсем печальный! Я бы чувствовала себя ужасно виноватой… А второй… Значит, Никки ждала бы меня? И, возможно… где-то ждет меня прямо сейчас. Nikki Если рассматривать эту концепцию как возможную вероятность, то да. Она бы ждала тебя. Но она бы хотела, чтобы ты продолжала жить. Живи прямо сейчас, Джесси. И прекращай болтать с роботом в твоем телефоне :) 6 февраля, 2064 года Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Этого не могло случиться. Это неправда. 7 февраля, 2064 года Мне позвонил Гарольд вчера. Я… Так. Ладно. Соберись, Джессика, мать твою, Лоуренс. У него был такой голос… как будто его кто-то ударил. А потом — еще. Еще и еще, пока он совсем не обессилел — Гарольд с трудом ворочал языком. Он не звонил мне ни разу в жизни, как и его жена, впрочем. Мы с родителями Алана лишь иногда перекидывались текстовыми сообщениями, шутейками о наших детях и прочей ерундой. Гарольд мог позвонить мне лишь в одном случае. Если бы что-то случилось с Наоми или с Майки, или… Я так и подумала сначала. Что это Наоми. Что с ней случилось что-то ужасное, и Гарольд плачет. Что на его долю выпал тяжелый груз — сообщить мне эти новости. Он сказал: «Джессика, дорогая… произошло большое несчастье. Очень… большое горе, господи. Пожалуйста, присядь, если у тебя есть такая возможность». Я присела прямо на кухонный пол. В квартире Лилит, потому что была как раз у нее — зашла на кухню, чтобы взять бутылку вина из холодильника. Я не могла произнести ни слова, выдохнуть ни звука — просто обреченно, сжавшись, ждала, что Гарольд скажет дальше. «Произошел несчастный случай. В больнице, где работал наш Алан… Там загорелся аппарат для подачи кислорода. Был взрыв, пожар и… Нашего сына, нашего Алана… его больше нет». Гарольд застонал, начал всхлипывать, а я так и сидела молча — оглушенная и словно парализованная. Мне сложно описать, что я испытала в тот момент, сложно признаться, но… помимо шока и горя, я испытала облегчение, господи. Такое постыдное облегчение от того, что моя дочь жива. Я так боялась услышать, что несчастный случай произошел с Наоми и… Я бы тогда с этого пола уж точно больше никогда не встала. Но Алан… Я слушала его отца и не могла поверить, даже когда Гарольд начал рассказывать подробности. Даже когда я начала рыдать вместе с ним — я все равно не могла поверить. Гарольд объяснил, что пожар распространялся стремительно, а в реанимации было несколько человек в тяжелом состоянии. Алан вывез их и спас до приезда пожарных. Но сам получил слишком тяжелые травмы и умер спустя несколько часов, не приходя в сознание. Я попыталась представить, что сейчас чувствует моя дочь, если она даже не может мне позвонить. В тот момент на кухню уже прибежала Лилит и испуганно смотрела на меня, корчащуюся на полу. Я попросила Гарольда позвать Наоми к телефону, но он ответил хрипло: «Не могу. Наоми в шоке. У нее ступор, она не разговаривает. Врачи сделали ей успокоительный укол. А моя Клара, она… просто потеряла сознание. Господи, я молюсь, чтобы с ней ничего не случилось, она… господи, наш сын…. Пожалуйста, Джессика, прилетай как можно скорее. Мне очень страшно одному. Я.. не знаю, как справиться со всем. А еще малыш Майки… Я позвонил Джону, они с Тоби забрали его пока к себе. Не знаю, что будет дальше… Я просто… не вывезу», — Гарольд снова расплакался. Он потерял единственного сына. Я пообещала, что сейчас же куплю билет и прилечу. Мы попрощались. К тому времени я осознала, что Лилит уже сидит на полу рядом и обнимает меня. Я могла ничего не объяснять и не уточнять — Лилит с ее сверхъестественным слухом уже все услышала и все поняла. «Я сейчас сама куплю билеты, Джесси. Попей воды и подыши, хорошо? Вот, держи бутылку», — она всучила мне воду из холодильника. «Билеты?» — переспросила я сквозь туман шока и боли. «Билеты, — повторила Лилит. — Я не отпущу тебя одну в таком состоянии. Мы полетим в Лиссабон вместе». Я молча поблагодарила ее крепким объятием. Сейчас мы уже в самолете. До прибытия в Лиссабон осталось полтора часа. Лилит сидит рядом со мной, и, возможно, как раз поэтому я до сих пор не сошла с ума. 9 февраля, 2064 года Похороны позади. Мне кажется, я до сих пор не поверила. Подобный шок я испытывала лишь после смерти Бьянки. Острое ощущение нереальности происходящего, невозможности, неправильности и нелепости — оно есть всегда, когда уходит кто-то молодой. Они с Наоми ведь совсем недавно были у меня на Рождество. Я помню, как провожала их обратно в Лиссабон. Алан тогда держал Майки на руках, пока Наоми обувалась. Я помню, что Майки плюнул ему на свитер, и мы все втроем ржали. Майки капризничал и дулся, а потом начал хихикать вместе с нами. Алан выглядел таким счастливым, обнимая сына, подшучивая над медленной Наоми, которая застряла в собственных кроссовках. Ему было всего двадцать семь. Столько цветов на похоронах, столько пышных речей. Люди говорили о том, что господь забирает лучших молодыми и все такое, обычные банальности, хоть в случае с мужем моей дочери это и правда. Он был лучшим. На церемонию приходил президент Португалии, наградивший Алана орденом за особые заслуги перед страной посмертно. Муж моей дочери — герой. Но это слабое утешение. И лучше бы он был жив. Черт бы побрал этого юного самоотверженного дурачка, лучше бы он был жив. Я все время вспоминала, снова и снова, как нашла Алана плачущим в мастерской своей мамы. В день похорон Никки. Сегодня годовщина ее смерти. Господи, если бы я только знала в тот день, что сам Алан проживет всего три года… Его хоронили в закрытом гробу. Он слишком сильно обгорел. Родители Алана были никакущие, поэтому большую часть организационных забот мы с Лилит взяли на себя. Про свою дочь я уж вообще молчу. Вчера под вечер у нее поднялась высокая температура, и на похороны мужа Наоми буквально приползла, вися на руке Гарольда, с трудом соображая после всех выпитых таблеток. Я все время… Все время боюсь, что она что-нибудь с собой сделает в таком состоянии. Самоубийство — мой самый страшный кошмар после… После Авроры и Бьянки. Мне теперь повсюду мерещатся суицидники. И я могу понять Риту и Джона, которые ходили за мной по пятам после смерти Никки. Лилит обещала присмотреть за Наоми, а точнее — подслушать? Мы сейчас живем в одном доме, и Лилит заверила меня, что заметит, если с моей дочерью что-то будет не так. Благодаря Лилит мне даже удавалось поспать урывками, по несколько часов, в эти дни. Майки все еще у Джона и Тоби. Я хотела забрать его вчера, но Наоми заболела, и теперь ему к нам точно нельзя. Я никогда еще не слышала вечно позитивного Джона таким усталым и грустным, как вчера по телефону: «Майки без остановки плачет… Мы уже не знаем, что с ним делать. У него ведь возраст такой — хочет все время к маме. Он очень к ней привязан. А тут два чужих дядьки и противный прокуренный подросток! На маму каждый из нас похож очень слабо!». «Успокойся, Джон, у тебя все получится, — сказала я. — Ты не чужой дядька, ты его родной дедушка. И ты прекрасно справляешься. Спасибо. Правда». «Ох, Джесс… И за что такое горе нашей дочке… Я до сих пор не могу поверить. Как это могло случиться… Что там за больницы у них такие, что вспыхивают, как спички?! Какой-то кошмар… Алан был хорошим мальчиком. О таком муже для своей дочери каждый отец может лишь мечтать». Я не знала. Не представляла, каково моей Наоми остаться вдовой в столь молодом возрасте, так неожиданно, с маленьким ребенком, оглушительно внезапно. Ведь она любила Алана больше жизни. Они были вместе одиннадцать лет. Если даже я, в свои шестьдесят, будучи почти готовой, успев попрощаться с Никки, с огромным трудом пережила ее потерю, то каково же будет моей Нао? Мои страхи за дочь такие сильные, что почти заглушают боль от смерти Алана. Страхи за твоего ребенка всегда сильнее всего. Но, господи, что же сейчас чувствуют родители Алана? Как бы мне хотелось никогда этого не узнать. Боже. Помоги мне никогда этого не узнать. Айрис не смогла прилететь на похороны. Все аэропорты в Японии закрыты из-за очередного мощного тайфуна. Кажется, у меня уже нет сил бояться еще и за нее. Айрис звонила мне сегодня утром, говорила, что все хорошо, и они там сидят дома, как обычно. «Как моя сестра? — спросила она хрипло. — Боюсь даже представить, что она переживает сейчас. Если бы Фаби… Ох. А ведь у них еще и малыш. Я не могу ей дозвониться. Наоми не берет трубку. Наверное, не хочет со мной разговаривать». «Она ни с кем не хочет разговаривать, дорогая, — ответила я, радуясь тому, что могу с ней все обсудить, немного пожаловаться, поделиться своими страхами. Иногда даже матерям это нужно. — Наоми в очень плохом состоянии. Она полностью разбита. Я переживаю, как она все это вынесет… Тут уже никакая психология не поможет. И хуже всего, что Наоми выписывает себе рецепты сама, принимает не пойми что… Я… боюсь, как бы… как бы с ней не случилось чего». Айрис тяжело вздохнула: «Ох, мам. Держись там, пожалуйста. Мне так жаль, что я не могу быть сейчас с вами, не могу помочь. Хоть из меня и вышел бы хреновый утешитель, но зато с бытовыми делами я бы помогла или Акиру запрягла. Он присмотрел бы за нашей Наоми». «О, для этого я уже запрягла Лилит, — слабо пошутила я. — Не переживай, Оливочка. И береги себя. Никуда не выходи из дома!». Айрис пообещала, что не пойдет, одновременно отвечая что-то своему Акире на японском. 11 февраля, 2064 года Полностью поглощенная заботами о больной Наоми, я не сразу заметила, что с Лилит тоже что-то не так. Мы все были похожи на призраков, поэтому я не обращала внимания на бледность ее кожи и грустный вид. Мне так жаль… Лилит каждый день помогает мне, а я даже не смогла понять, что ей самой очень плохо. Вчера вечером, войдя в спальню, я застала Лилит у открытого окна. Она тяжело дышала холодным воздухом, держась за створку и чуть согнувшись пополам, как от сильной боли. «Лилит?! В чем дело?! Тебе плохо?!» — спросила я. Но еще раньше, чем Лилит ответила — я поняла. Когда я в последний раз помогала ей сделать укол? Вчера вечером. Это я помнила точно. А дальше? Прошлую ночь я провела с Наоми, спала с ней в одной кровати, успокаивала, меряла температуру, как в детстве, когда она болела. Лилит наверняка просто делала себе уколы сама, пока я была занята. Или не делала? А сегодня?! А лекарство у нее не закончилось?! Лилит рассказывала мне, что его производят в Кёльне, в лаборатории, где работала Ребекка. Она доверила этот процесс человеку, которого хорошо знала, кому-то из своих коллег. Тот же человек продолжил заниматься разработками по усовершенствованию формулы, но, конечно, он не был заинтересован в скорейшем результате так, как была заинтересована Ребекка. «Лилит?! У тебя есть твое лекарство? Оно еще не закончилось?!» — всполошилась я, подлетая к ней и пододвигая кресло, чтобы Лилит могла сесть возле окна. «Есть, но… — она поморщилась. — Но я экономлю в последние дни. Делаю дозировку меньше, с интервалами больше. Я взяла с собой не так много, боялась, что меня в аэропорту задержат. Уже заказала сюда доставку из Кёльна, но это займет неделю или около того… Я думала, что смогу продержаться, но… не знаю». Я взяла ее за руки — они были ледяными. Лилит дрожала. На лбу у нее выступила испарина, словно от высокой температуры, как у моей дочери. Конечно, я не могла смотреть, как она мучается. Конечно, я предложила ей старый проверенный способ, который позволит Лилит продержаться неделю и даже больше, чувствуя себя при этом прекрасно. Она не торопилась соглашаться, но и отказываться не спешила — просто смотрела на меня испуганно, затравленно, почти обреченно. Виновато. «Джесси, ты и без меня плохо себя чувствуешь. На днях у тебя была паничка. Ты замучилась с Наоми. Ты не высыпаешься. Я не хочу подорвать твое здоровье. Больше всего я боюсь за тебя, Джесси». «Но ведь это отличный способ наконец-то успокоить меня! — воскликнула я с энтузиазмом, пытаясь скрыть волнение. Неужели Лилит согласится? Неужели я снова почувствую ЭТО? — Я же после твоих укусов всегда отрубалась! Это как хороший транквилизатор! Может, мне тоже это нужно? Моя нервная система уже на пределе и, если честно, я не припомню успокоительного лучше…». Лилит все еще мялась, зная, что я права лишь отчасти, и вред моему здоровью она все же нанесет, поэтому я произнесла уже тверже: «Лилит, я все равно не отпущу тебя кусать всяких уродов в барах и ночных клубах, ясно? Не после того, что с тобой случилось. Не в таком состоянии. У тебя нет выбора. У тебя есть только я». «А Наоми ты больше не нужна? — пискнула Лилит, поглядывая на дверь. — Она ведь уже спит, да? Я слышу, что ее сердце бьется медленнее». «Да… — я вздохнула. — Наоми выпила жаропонижающее, успокоительное и снотворное и теперь наконец-то спит. Надеюсь, что проспит всю ночь. Если завтра ей станет лучше, сможем забрать Майки». «Запри дверь. Пожалуйста. Мне так будет спокойнее все же», — попросила Лилит. Я выполнила ее просьбу, погасила верхний свет, оставив лишь старенький прикроватный светильник в форме Луны, и мы сели на постель — смущенные и молчаливые. Как-то странно было делать это вот так — сразу. Но самочувствие Лилит не позволяло нам медлить и затягивать прелюдию. «Лилит, если будет больно, ничего страшного. Я знаю, что у тебя сейчас нет сил, чтобы сделать все правильно», — промямлила я, чтобы сказать хоть что-то. «Нет, все не настолько плохо. Через несколько часов — станет настолько. Но пока силы у меня еще есть, — Лилит слабо улыбнулась, осторожно взяла меня за руку, поглаживая пальцы. — Не бойся, Джесси. Больно будет совсем чуть-чуть. И совсем недолго». Она наклонилась к моим губам. Поцеловала, давая мне время немного расслабиться. Обняла. Осторожно сняла с меня свитер — он был с высоким горлом, и подобраться к моей шее было затруднительно. Да и свитер пачкать не хотелось. Ну и… да. Все случилось. Вообще все. Я вспомнила то ощущение нечеловеческого удовольствия сразу, намного быстрее, чем я думала — мое тело помнило его прекрасно, и теперь я не понимаю, как жила без него. Острая вспышка боли, мгновенно тонущая в ощущении тепла, эйфории. В ушах что-то шумит. Я падаю куда-то, не сразу понимая, что это подушки. Тепло в области шеи, в груди — поднимается от кончиков пальцев, скапливается внизу живота… И нарастает, нарастает пульсирующими толчками с каждой секундой. Я помню, как что-то простонала, кажется, умоляя Лилит о большем. Не уверена, что произносила это вслух — Лилит поняла все и без моих сбивчивых просьб. По моему сердцебиению, по моему дыханию, по моим стонам. Мы целовались, и я чувствовала вкус собственной крови на ее губах. Лилит была сверху — легкая и невесомая, она изучала мое тело кончиками прохладных пальцев. Я сходила с ума. Мне очень грустно и очень стыдно, что наша (первая?) близость произошла при таких ужасных обстоятельствах. Но я не жалею. Это было нужно нам обеим, и… мне действительно стало легче. Словно… все вернулось на свои места. Не знаю. Я не могу объяснить это даже самой себе. Я крепко проспала всю ночь, наконец-то отдохнув по-настоящему, а утром проснулась от того, что Лилит тихонько поглаживала мое плечо, лежа рядом. Она улыбалась и смотрела на меня так… не знаю! Ни черта я не знаю! В тот момент я застеснялась, пытаясь сообразить, осталось ли на мне хоть что-то из одежды. Не осталось. В полумраке ночи, под действием «гипноза» Лилит и собственного мучительного желания я не стыдилась своей наготы, но утром… Лилит ведь наверняка помнила меня еще молодой и красивой, без растяжек на бедрах и обвисшей после беременности кожи! Впрочем, по ее лицу я все же могла однозначно сказать, что она ни о чем не жалеет… А в следующую минуту я вспомнила. «Наоми! Я… мне нужно к ней», — я уже хотела удрать из постели, раздавленная стыдом и памятью о случившемся горе, но Лилит задержала меня, притягивая к себе. «Она еще спит, — шепнула Лилит. — Все в порядке, Джесси. Не убегай. Отдохни еще немного. А потом вместе приготовим завтрак и съездим за твоим внуком, хорошо?». Я упала обратно в кровать, натягивая простыню на грудь. «Джесси, я тебя смущаю? Ты жалеешь о том, что случилось?» — спросила Лилит мягко. «Смущаешь, — призналась я. — Но не жалею». Она усмехнулась: «Джесси, разве мало я тебе говорила этой ночью, как ты прекрасна?». «Честно, я с трудом помню, что ты мне говорила, у меня едва крыша не поехала от удовольствия», — ответила я, и Лилит, снова захихикав, уткнулась мне в шею, подползая ближе. Она тоже была абсолютно голая. Обнимать ее вот так — оказалось настолько приятно, что у меня сбилось дыхание. А следом за удовольствием пришла и мощная волна вины. Стыда. За то, что я позволила себе мгновения безумного счастья, когда в семье такая беда. Да что со мной не так вообще?! «Джесси, я люблю тебя, — прошептала Лилит. — Ты не сделала ничего плохого, слышишь?». Я кивнула, слабо выдохнула в ее волосы. Вновь позволила себе расслабиться на мгновение, прижимая Лилит к себе, и ответила: «Ты тоже. Не сделала ничего плохого. Мы обе этого хотели. И я рада, что тебе стало лучше, и ты сможешь две недели не мучить себя болезненными уколами». «Да. Спасибо, Джесси. Теперь у меня будет больше сил, чтобы помочь тебе. И мы справимся, слышишь? С Наоми и Майки все будет хорошо. Мы справимся». Мы справимся. Эта фраза звучала у меня в голове весь день. И когда мы готовили завтрак, и когда я кормила Наоми и меряла у нее температуру, обнимая рыдающую обессиленную дочь, которая каждое утро была обречена вспоминать, что ее любимого человека больше нет. Мы справимся. Я думала об этом, когда ехала к Джону и Тоби, чтобы забрать Майки домой. Думала об этом, когда мой малыш спросил: «Мама? Папа? Ми поедим к мама и папа? Бабуся?». Папа. Мы справимся. 14 февраля, 2064 года В этот раз даже Пэк обошелся без валентинок. Сама же я забыла, какой сегодня день, и вряд ли вспомнила бы, если бы Пэк мне не позвонил. Я оставила Майки вместе с Лилит, чтобы поговорить с другом — Лилит играла с моим внуком на развивающем коврике и сделала мне знак большим пальцем вверх, показывая, что она справится и я могу отойти на какое-то время. Майки же был так увлечен мягкими силиконовыми висюльками в виде звёздочек и солнышек, что даже не обратил на мой уход внимания. Лилит пела ему песенку, и мой внук был в полнейшем восторге. Сегодня он спрашивал про папу только один раз. А вчера — восемь. Я не считала. Ну, специально не считала. Это как-то само получилось. Пэк говорил со мной тихо, без шуток — он просто задавал вопросы, позволяя мне выплеснуть эмоции, и время от времени вставлял что-то вроде: «Держись, Джесс. Если кто и сможет справиться с таким дерьмом, то это ты. Я с тобой, ладно? Могу приехать, если что-то потребуется, хорошо? И Тришу с собой прихвачу, конечно!». Я поблагодарила его и ответила, что ничего не нужно. Рита и Арни тоже предлагали мне свою помощь, предлагали даже прилететь в Лиссабон, но я ответила, что справлюсь, потому что… потому что я действительно больше не одна. И в соседней комнате с моим внуком играет Лилит. В первые дни она стеснялась. Буквально боялась Майки. Не знала, как обращаться с ним, и смотрела на меня с неподдельным ужасом. «Лилит, не переживай, я прекрасно понимаю, что умение нянчиться с маленькими детьми не вшито во всех женщин по умолчанию, — сказала я. — У тебя не было возможности проводить время с малышами, и это нормально — чувствовать себя неуверенно, окей? Особенно в случае с таким активным ребенком, как Майки!». «Но что же мне делать, Джесси? — подавленно спросила она. — Я хочу помочь. Я правда хочу помочь». «Знаю. И спасибо тебе, — ответила я. — Но не торопись, хорошо? Просто смотри, что я делаю с Майки. Ты скоро сама все поймёшь. Дети порой выглядят, как настоящие монстры, но внутри они сладкие булочки, даже когда вопят во все горло, едят твой крем для лица или рисуют на твоём новом платье чёрным маркером». «Звучит очень обнадеживающе», — Лилит нашла в себе силы рассмеяться, хотя лицо ее выражало истинную муку, но сегодня, спустя два дня, как мы забрали Майки к себе, Лилит уже в состоянии подменить меня на полчаса-час, пока я занимаюсь своими делами или сижу с Наоми. Пэку я еще не говорила, что Лилит со мной… И Трише не говорила. И Арни. Собственно, никому из своих старых друзей, кроме Риты, я еще ни в чем не призналась. Думала сделать это, когда Триша и Пэк переедут, но… Не знаю, уже не знаю, что и как будет теперь. Да и важно ли это? Важность большинства наших повседневных забот всегда меркнет на фоне смерти. Поговорив со мной, Пэк передал трубку Трише, и еще минут тридцать мы болтали с ней. Время от времени я заглядывала в спальню, и Лилит мне подмигивала, показывая, что все в порядке. Пару раз она меня даже не заметила, увлекшись игрой с Майки. А я смогла улыбнуться, глядя на них. Потому что чувствовала любовь. Несмотря на боль, шок и оглушительную пустоту утраты, я ощущала любовь к этим двоим. Словно трава и цветы упорно пробивались сквозь асфальт, навстречу солнцу. Закончив разговор с друзьями, я вернулась к Лилит, и мы вместе уложили уже подуставшего Майки на второй дневной сон. Утомленный веселой игрой с Лилит, он заснул почти сразу и даже не капризничал. Наоми тоже спала, поэтому мы с Лилит решили немного подышать свежим воздухом, оделись потеплее и вышли на веранду. Я стояла, прислонившись к деревянной колонне, кутаясь в вязаный кардиган и глядя на укрытый на зиму бассейн, где когда-то маленькая Наоми купала своих кукол, пока Никки приглядывала за ней из окна в гостиной. Неужели прошло уже столько лет? Неужели моей Никки больше нет? Наоми выросла. У нее свой ребенок и… Неужели она теперь вдова? Я все еще не могу осознать, не могу и все. Просто делаю какие-то повседневные дела, погружаясь в них настолько глубоко, насколько могу, чтобы не обдумывать происходящее. Лилит обняла меня со спины, но я не испугалась, потому что слышала ее тихую поступь сзади. «Я люблю тебя», — просто сказала Лилит, не позволив мне остаться одной со своими страшными мыслями. «Я тоже люблю тебя, Лилит, — ответила я. — Сегодня, наверное, один из самых ужасных Дней Валентина в моей жизни. Даже Пэк не прислал валентинку. Совсем как в тот год, когда не стало Никки. Не представляю, что чувствует моя дочь. Я случайно нашла у нее в комнате уже упакованный подарок для Алана, который она хотела подарить ему сегодня». «Ох, Джесси… — Лилит выдохнула мне в плечо. — Боюсь, мы можем лишь догадываться, что она чувствует. Это ужасное горе. Но у Наоми есть ты, и ты делаешь для нее все, что можешь. Ты — огромная поддержка для своей дочери. А притупить ее боль сможет только время. Мы с тобой знаем это как никто другой». Я сжала прохладную ладонь Лилит под складками кардигана. Притупить — какое верное слово. Не излечить, нет — это невозможно. Лишь притупить. Заглушить. Убавить громкость, чтобы не отвлекала, чтобы не забирала на себя все внимание, чтобы… позволяла жить. 16 февраля, 2064 года Утром встретила в аэропорту Айрис. Она взяла двухнедельный отпуск от работы, чтобы побыть с нами и поддержать сестру. Завтра также должен прилететь Фаби — увидеться с Айрис и выразить соболезнования Наоми. По пути из аэропорта домой Айрис тревожно расспрашивала меня о состоянии сестры: «Мам, она так и не взяла трубку, когда я пыталась до нее дозвониться. Ты говорила, она болела. Все настолько плохо? Скажи лучше правду сразу, чтобы я знала, к чему готовиться, ладно?». И я сказала правду: «Все настолько плохо, насколько это вообще возможно, Айрис. Когда не стало нашей Никки, мы уже видели Наоми в горе, но происходящее сейчас не идет ни в какое сравнение с тем, что было. Я проходила через все эти стадии после смерти Никки, но Наоми… ей еще хуже, чем мне тогда. Потому что… ну, это случилось слишком внезапно, понимаешь? Это огромный удар. Твоя сестра не встает с кровати и спит двадцать три часа в сутки, накачавшись таблетками. Я кормлю ее фактически насильно, а в душ она так и не ходила с похорон. Я не заставляю, потому что боюсь, она с собой что-нибудь сделает в ванной. Уж пусть лучше в кровати лежит». «Ох, мам… — пискнула Айрис. — Я надеялась… не знаю, просто надеялась, что все эти психотерапевтические штуки ей помогут. Наоми всегда была такой умной и прокачанной». «Не каждый психотерапевт способен применить все эти вещи на себя, помочь самому себе. С другими людьми это работает куда легче, милая. Я хотела бы уговорить ее хотя бы на один сеанс терапии в неделю, но вряд ли у меня это получится. Я и сама терапию бросила после смерти Никки… Не могу подать Наоми пример». «А как же Майки? — спросила Айрис. — Если Нао все время спит под колёсами, кто сидит с ребенком?». Я ответила, что мы с Лилит. «Я пытаюсь вовлекать Наоми в общение с Майки, ведь он скучает по маме. Иногда это работает, Наоми обнимает его и немного успокаивается. Но иногда все становится только хуже. Майки спрашивает про папу, Наоми начинает плакать, Майки тоже пугается и начинает плакать, а мы с Лилит прыгаем вокруг них и в панике пытаемся успокоить обоих». «С ними сейчас Лилит? С обоими? — напряженно спросила Айрис. — Наоми ведь нельзя оставлять одну». «Да. Лилит справляется. Сегодня она присматривает за ними, чтобы я могла тебя встретить и рассказать, как у нас обстоят дела, а обстоят они, как видишь, довольно хреново». «Лилит молодец, — заметила Айрис. — Нужно не забыть ее поблагодарить. Не каждый такое выдержит, не каждый захочет помочь». К тому моменту, как мы добрались до дома, Айрис была уже изрядно напугана — она понятия не имела, как вести себя с сестрой, как выразить ей свою поддержку, не сморозив при этом что-нибудь крайне тупое и неуместное. Лилит встретила нас в гостиной, с Майки на руках и с явным облегчением во взгляде. Наоми проснулась, и Лилит не знала, что делать, начиная разрываться между моей дочерью и внуком. «Привет, чудик! — Айрис потрепала племянника по макушке. — Уже забыл свою страшную злую тетю Айрис? Придется тебе смириться с моим обществом на ближайшие две недели, мой дорогой!». Майки не испугался «злой тети», а напротив — зашелся хохотом, потому что, говоря все это, его тетя Айрис еще и корчила смешные рожицы. Не забыла Айрис и обнять Лилит, попутно шепнув ей слова благодарности. Лилит, растроганная и смущенная, тихо прошептала что-то в ответ. «Пойду поднимусь к ней, — вздохнула Айрис. — Надеюсь, за дверь меня не выставят». Не выставили. Пока мы с Лилит готовили ланч, заваривали кофе и кормили Майки, Айрис и Наоми сидели вдвоем наверху. Они разговаривали часа полтора, а потом Айрис спустилась к нам, заплаканная, бледная, с красными глазами. Ничего не говоря, она налила себе виски прямо в кофе и ушла в сад. 19 февраля, 2064 года Это какой-то ужас… Нам с Айрис едва удалось успокоить Лилит. Она сейчас в душе, но я все время прислушиваюсь — боюсь, вдруг она снова плачет. С чего все вообще началось? Как могло дойти до ЭТОГО? Я не понимаю. Впрочем… горе творит вещи и похуже. И, несмотря на то, что мне очень жаль Лилит, на свою дочь я тоже не могу злиться. Сегодня День рождения Никки… Ох, как же все сумбурно. Мне нужно собраться. Наоми узнала про меня и Лилит. Во всей этой суматохе с похоронами и прочим я забыла предупредить Айрис, что Наоми не в курсе. Что я так и не успела поделиться с ней этой новостью. Ну и Айрис… она, в общем-то, не думала, что это какая-то тайна, которую нужно скрывать. Мы были вчетвером на кухне — я, Айрис, Лилит и Майки. Накануне я объяснила Лилит, что в День рождения жены мне хочется почтить ее память, к тому же, годовщину ее смерти мы фактически пропустили из-за похорон Алана. Лилит восприняла это совершенно нормально, с пониманием, предложила свою помощь, рассказала о том, как сама отмечает Дни рождения Ребекки. Мы с Айрис ее послушали, пока готовили глазурь для торта. Я испекла его вчера, и торт уже постоял в холодильнике — оставалось только залить его шоколадно-кофейной глазурью, которую Никки обожала. В какой-то момент на кухню пришла Наоми, спросила про торт, немного посидела с нами, повозилась с Майки. Мне даже показалось, что дочери стало чуть лучше. Она почти вовлеклась в наш разговор, тоже что-то вспомнила о Никки. И… я правда не помню, как так вышло, но слово за слово и… Наоми что-то сказала о моих отношениях, о моей любви к Никки спустя годы после ее смерти. Айрис заметила, что лучше бы не говорить о таком в присутствии Лилит, так как это слишком личное, и Лилит может быть неприятно слушать о моей любви к жене. Наоми в молчаливом шоке уставилась на всех нас… Айрис поняла, что ее сестра ничего не знала, ну и… Ох. Я пыталась объяснить. Но это произошло слишком внезапно. У меня не было никаких шансов рассказать Наоми, что это ТА САМАЯ ЛИЛИТ, как ее называла Айрис. В общем, моя дочь подумала, что я завела отношения с молодой женщиной, которая по какому-то извращенному стечению обстоятельств помогает мне печь торт для Никки! Я не виню Наоми за все, что она сказала. Она не поняла, и она… да. Для нее сейчас не лучшее время, чтобы понять. И все же.. Несколько ее фраз, брошенных мне в лицо, особенно остро врезались в память. Впились в сердце: «Как ты можешь, господи, мам, как ты можешь?! Быть с кем-то другим, да еще и с девушкой возраста твоих собственных дочерей?! Я думала, ты любишь Никки! Как ты могла заменить ее?! Какой-то молоденькой девчонкой?! Где здесь любовь? Это неправильно!». Наоми плакала и кричала, а Майки растерянно, испуганно смотрел на мать, сжав в ладошках книжку-игрушку с картинками животных. Лилит расплакалась и убежала в сад, а я все еще пыталась объясниться (безуспешно) с Наоми. Устав наблюдать за этим кошмаром, за меня вступилась Айрис. Несмотря на явную жалость к сестре, которая восприняла ситуацию с Лилит слишком близко к сердцу, Айрис осадила ее довольно жестко. В своей манере. Она сказала: «Прекрати сейчас же, Наоми! Ты не знаешь, о чем говоришь, ясно?! И уж точно не о маме и Лилит! Ты говоришь о себе и Алане! Мы все даже представить не можем, насколько тебе больно, но это уже слишком, ЯСНО?! Мама ничего плохого не сделала! После смерти Никки прошло три года, и что ей теперь, тоже похоронить себя заживо?! Никки точно не этого хотела! Мама имеет право любить и быть счастливой! Не смей говорить ей все эти гадости! Твоя утрата тебя не оправдывает!». Наоми ей ответила. Очередным, полным боли воплем. И Айрис ответила тоже, все больше повышая голос. Я попыталась ее осадить, просила старшую дочь прекратить спорить и кричать на Наоми, но в итоге всех нас перекричал расплакавшийся и совсем расстроившийся Майки. Наоми, в ярости на нас обеих, схватила ревущего сына и умчалась с ним наверх. «Прости, мам, — Айрис вздохнула. Ее губы дрожали. — Я знаю, что не должна была срываться на Нао. Она сейчас не в себе, но я просто не могла выносить все это молча. Она неправа. Она несправедлива к тебе. И где Лилит?!». Мы вдвоем вышли в сад, чтобы поискать Лилит. Она сидела на качелях, подобрав ноги к груди и уткнувшись лицом в колени. Все еще плакала. В тот момент… Мне стыдно, но я действительно рассердилась на Наоми. Лилит так помогла нам. Она не заслуживала того, чтобы выслушивать все это. Ведь Лилит и без того переживала, что вторгается в нашу семью, волновалась, как ее воспримут мои дочери… Я подсела к Лилит с одной стороны качелей, Айрис — с другой. Смущенная и взволнованная, моя дочь начала болтать с еще большей скоростью, чем всегда: «Лилит, не обращай на нее внимания, ладно? Моя сестра обычно сама рассудительность и адекватность, но сейчас… все немного изменилось. Я уверена, что она одумается и извинится перед тобой. Наоми даже не знает, что вы с мамой любили друг друга в прошлом и все такое. Она вообще не в курсе вашей истории. Наверное, подумала, раз ты такая молодая красотка, то мама подцепила тебя в стрип-клубе или еще что-то такое!». Лилит подняла на Айрис заплаканный взгляд и слабо усмехнулась. Я поддержала версию дочери: «Да-да, наверняка Наоми решила, что молодая девушка замутила со мной ради денег, и теперь я растранжирю все состояние своей покойной жены! Уверена, если бы… Если бы Наоми знала правду о нас и… если бы это все случилось в какой-то другой день, она отнеслась бы к нашим отношениям с пониманием. Наоми на самом деле добрая девочка. Просто сейчас ей очень больно. Она потеряла мужа и самого близкого человека, с которым была вместе с шестнадцати лет». «И все же она неправа, что наговорила все это тебе, — продолжала Айрис, протягивая Лилит бумажный платок, что меня особенно тронуло. — Моя сестра всегда была слишком капризной! Всегда устраивала истерики, если что-то в поведении других ей не нравилось! В тихом омуте черти водятся. Не то чтобы у меня они не водились, конечно… Но мои черти все на поверхности, клянусь!». Мы поржали, и Лилит высморкалась в бумажную салфетку. Произнесла с улыбкой: «Спасибо, Айрис. Ты даже не представляешь, как это много для меня значит. Твоя поддержка». «Ой, да ладно прям! Ничего такого, — Айрис совсем засмущалась. — Я же все понимаю… Быть частью нашей сумасшедшей семейки Лоуренс — довольно опасно, вообще-то!». А Лилит ответила: «У вас прекрасная семья. И вы очень друг друга любите. Даже если не всегда понимаете. Это самое ценное. А еще… ты очень похожа на свою маму в молодости. Она тоже всегда умела меня развеселить и найти нужные слова». Айрис окончательно застеснялась, пробормотала что-то шуточное и поспешила свалить в дом, оставив нас с Лилит наедине. Я обняла ее и вроде бы смогла окончательно успокоить, но Лилит была подавленной весь остаток дня и особенно за ужином (когда мы попробовали торт для Никки). Наоми же к нам так и не спустилась, занимаясь с Майки сама и никого в спальню не пуская — ни Айрис, ни меня. 20 февраля, 2064 года Все плохо. Все прям ОЧЕНЬ ПЛОХО. Мы с Наоми так и не помирились сегодня — она все еще не хочет разговаривать со мной. Айрис сделала попытку пообщаться с сестрой, на этот раз без криков и ругани (как ни странно, ей это даже удалось), но они явно не поняли друг друга. Расстроенная Айрис, которая всегда ненавидела проигрывать, позвонила Фаби (который гостил у своих родителей), и они ушли гулять по каким-то своим памятным местам, где тусили еще подростками. Лилит же подыскала себе временное жилье и собирается съехать туда уже завтра… Никакие мои уговоры на нее не действуют. «Это неправильно, Джесси, прости. Мы не сможем существовать с Наоми в одном доме. Ей и так плохо, а тут еще придется сталкиваться с любовницей собственной матери на кухне! Я все понимаю. Я не должна здесь быть, да и толку от меня мало, если подумать. С Майки в основном занималась ты. Но не волнуйся обо мне, пожалуйста. Я буду неподалеку, если что-то понадобится. В Провиденс не вернусь пока, на случай, если буду нужна тебе здесь». Я почти рыдала. Она была нужна мне здесь. Нужна каждую гребаную секунду, нужна по утрам на кухне, нужна в обед в саду, когда мы укладывали моего внука спать и могли побыть вдвоем, нужна вечером в постели, когда страшные мысли о будущем Наоми наползали на меня из всех углов комнаты, точно черный дым, заволакивающий пространство, мешающий дышать. Только обняв Лилит, я могла успокоиться и провалиться в пусть и поверхностный, но все же сон, не думая о том, что моя дочь захочет последовать за своим любимым туда, откуда не возвращаются. Как я сама хотела когда-то. Когда Никки не стало. Вчера, выйдя из душа, Лилит избегала меня. Прятала взгляд, но я все равно заметила, что она снова плакала. Уже успокоилась и пришла в себя, прежде чем выйти ко мне, но слегка припухший покрасневший нос и глаза ее выдавали. На светлой коже Лилит подобный контраст всегда был особенно виден. Я обняла Лилит и целовала ее до тех пор, пока она не начала оживать в моих руках, все больше отвечая мне, все явственнее вовлекаясь в процесс. Мне так хотелось показать Лилит, что она важна. Что она — не замена. Что она огромная часть моей жизни. Что я готова впустить ее не только в свое сердце, но и в свою семью. И все же… после… Лилит опять расплакалась. «Я буду так скучать по нему, — прошептала она. — По малышу Майки. Так странно… Эти дети. Почему к ним так быстро привязываешься? Я раньше никогда не чувствовала ничего подобного. Я уже скучаю по нему». Я вспомнила. Вспомнила, как это больно — когда ребенок не твой. Как мне приходилось отдавать маленькую Наоми ее отцу, отдавать Майку, растаптывая собственную нерациональную и внезапную привязанность к ней. Как же это было тяжело. И до сих пор тяжело. Потому что наши дети все равно нам не принадлежат. Когда они маленькие, твой разум еще цепляется за эту иллюзию, а вот когда вырастают… Я была столь же беспомощна, как и Лилит. Наоми отвергала меня. Я не могла побыть ни с ней, ни с собственным внуком. Он тоже не принадлежал мне. 21 февраля, 2064 года Лучше не стало. Лилит так и не успела съехать, потому что съехала Наоми. Рано утром меня разбудила сонная Лилит и сказала, что слышит, как моя младшая дочь куда-то пошла. Она уже направлялась к такси. Вместе с Майки. Я не успела ее остановить, не успела попрощаться. Ну кухонном столе внизу меня ждала лаконичная записка: «Я возвращаюсь к себе, в нашу с Аланом квартиру. Хочу побыть одна. Пожалуйста, мама. Оставь меня на время в покое. Мне это нужно. За Майки не волнуйся. Я могу о нем позаботиться сама». Я показала записку бледной Лилит, и она тут же начала просить у меня прощения: «Ох, Джесси, пожалуйста, прости, это все из-за меня!». Успокоив Лилит и убедив ее, что она ни в чем не виновата, а заодно успокоив и саму себя, я заварила кофе и села думать. О том, что делать дальше. Я не могла последовать за Наоми, не могла вломиться к ней в квартиру, как бы сильно ни волновалась о ней. Наоми просила оставить ее в покое. Но и бросить ее совсем одну я не могла тоже. На родителей Алана надежды не было — Гарольд и особенно Клара были сами буквально убиты смертью сына. Клара слегла с давлением, и Гарольд практически не отходил от жены. Но… у меня был кое-кто еще! В подобные моменты я всегда думала, как же хорошо, что однажды я не позволила Никки прибить Джона лопатой! Джон взял трубку после второго гудка и тут же, вместо приветствия, выдал: «Джесси, как вы? Что-то нужно? Мне приехать?!». Я все рассказала. Про нашу ссору и даже про Лилит. Про то, что она ТА САМАЯ. Джон ведь тоже был в курсе нашей истории. От этой темы, не забывая попутно восклицать «ну ни хрена себе, вот это да!» и «ты серьезно?!», Джон даже расслабился и немного повеселел. Конечно. Он всегда куда больше любил обсуждать отношения, любовь и секс, чем смерть. «С ума сойти, Джесс, я так рад за тебя! И правильно, нечего хоронить себя заживо, ты еще молодая бабка! Всем нам нужно тепло, в любом возрасте! А с нашей Наоми я поговорю, не загоняйся. Мне есть что ей сказать на этот счет. Ведь когда-то я тоже посмел быть счастливым после смерти ее отца. И сейчас мне страшно представить, как сложилась бы моя жизнь, если бы не Тоби! Он лучший мужчина на планете, нет, я серьезно! Я был с ним безумно счастлив, мы вместе вырастили сына… Пусть и придурка, но это неважно! Я уверен, что Наоми тоже желает тебе счастья, Джесс, просто ей самой еще слишком больно». «Да… — выдохнула я. — Спасибо, Джон. Правда. И я хотела попросить тебя… Так как Наоми сейчас очень плохо, а родители Алана сами убиты горем, и вообще, они живут в Сакавене, а ты явно ближе… Пожалуйста, Джон… Я знаю, что… ну, что тебе тяжело соприкасаться с темой смерти, сложно поддержать человека, раздавленного утратой, но Наоми — твоя дочь. Пожалуйста. Я переживаю… Как бы она не сделала какую-нибудь глупость. Ей нельзя оставаться совсем одной. Это может… плохо закончиться». «Да, — спокойно согласился Джон. — Это может закончиться, как с Майком. Я понимаю. Не волнуйся, Джесс. Я напрошусь к ней в гости и буду торчать у нее, пока Наоми меня из окна не выбросит. Все будет хорошо. Положись на дедулю Джона». И это было единственным, что мне оставалось — положиться на дедулю Джона. И все же своих попыток поговорить с дочерью я не оставлю. Даже если Наоми ничего мне не ответит, считая, что я предаю и оскверняю память Никки, даже если она никогда не сможет меня понять, я продолжу стучаться. Я очень люблю ее. 13 марта, 2064 года Снова в Провиденсе. Мы с Лилит прилетели несколько дней назад. Жизнь, черт ее раздери, не стоит на паузе, и нам нужно продолжать ее жить. Айрис вернулась в Японию. Фаби улетел с нами в Провиденс, и в следующий раз они с моей дочкой увидятся через месяц, уже в Цукубе, где хотели вместе полюбоваться цветением сакуры. А Наоми… она осталась в Лиссабоне вместе с Майки. Мы так и не помирились… Ну, нормально не помирились. Хотя Наоми отвечала на мои сообщения, говорила, что с ней все в порядке. И что ей нужно время. Чтобы принять мысль о том, что у меня кто-то есть. Она написала: «Прости за мой срыв тогда. Я знаю, что не должна была так реагировать. Вы все правы — и ты, и Айрис, и мой папа. Просто… после смерти Алана мне казалось, что ты единственная, кто меня поймет по-настоящему. Из-за Никки. Я сама виновата, что навесила на тебя свои ожидания. И не переживай за меня. Я ничего с собой не сделаю. Ради Майки точно». Наоми не понимала. Моя дочь не понимала, что одно не исключает другого. И что, если я сейчас с Лилит, это не значит, что я перестала любить Никки и скучать по ней. Не значит, что я не могу прочувствовать горе Наоми. Это неправда. Но моя дочь мыслила со свойственной молодости полярностью, и мне оставалось это только принять. Я так устала… И чувствую себя просто ужасно. Меня, словно мокрую старую тряпку, скрутили, выжимая остатки жизни, а затем бросили в сырой темный чулан. Рита говорит, что после такого сильного стресса мне нужно прийти в себя и как следует отдохнуть, поэтому запрещает мне ходить в наш шелтер и в музыкальный магазин. Может быть, она и права, но мне очень скучно, поэтому целыми днями я торчу вместе с Лилит в ее «Невозможных вещах». Лилит рассказывает мне истории. Очень много историй. О том, как попала к ней каждая вещь, как она нашла ее, как долго ждала. О прошлом каждого предмета и его сложном пути, таком же длинном, как наша собственная жизнь, а иногда — и намного длиннее. Слушая ее спокойный голос в тишине и полумраке магазина, я забываю о смерти. О том, что все мы в конце — лишь истории, одинокие предметы, стоящие на пыльной полке в музее. 4 апреля, 2064 года Время идет. Мне немного лучше. Завтра мы с Лилит собираемся в Нью-Йорк, чтобы провести там несколько дней и помочь Трише и Пэку с переездом. Они жалуются, что вещей скопилась чертова тонна и: «Мы пакуем их уже месяц, а им все нет конца!». Наоми по-прежнему отказывается говорить со мной по телефону и по видео, но на текстовые сообщения отвечает, а иногда — всего пару раз за месяц, но она все же присылает мне фото Майки. Я так скучаю по нему. Мы с Лилит обе скучаем. Но у нас все хорошо. Несмотря на происходящее вокруг, в наших отношениях с Лилит все так спокойно, как не было, пожалуй, никогда раньше. Лишь один раз мы поругались из-за того, что я уехала в пятницу вечером в кино с Ритой, не предупредив Лилит. Она испугалась, что что-то случилось со мной или Наоми. Я извинились, но Лилит сначала вся распсиховалась и ушла, а потом, в тот же вечер, буквально через час, сама пришла ко мне просить прощения. И сделала она это весьма оригинальным способом — через окно! Залезла ко мне в спальню около полуночи и просунула в оконную створку красную розу! Я забрала розу, забрала Лилит и поцеловала ее! Мы целовались так долго, снова… Совершенно одни в пустом старом доме, каждый шаг друг к другу — словно танец, скрип паркета под ногами, тихий шепот Лилит, ее пальцы у меня под рубашкой. Она была такой моей. И все же каждый раз я цеплялась за нее — чтобы убедиться, поймать время, остановить, коснуться. И каждый раз стыдно. Что я так счастлива и так сильно влюблена. В то время, как моя дочка там совсем одна, проживает самую сильную боль, какую только может испытать наше сердце. Но Лилит я тоже нужна. Она нуждается в моей любви, и мне хочется отдавать — все, что у меня есть. Завтра мы вновь увидим Нью-Йорк. Место, где все у нас закончилось. Где все разбилось. Где мы сидели на разных концах дивана, в квартире своей мечты с видом на Манхэттен, и обсуждали, с кем останется Моти, когда мы разъедемся. Каково будет снова попасть туда… вместе? По-настоящему вместе? Мы почувствуем себя вновь молодыми? Мы почувствуем себя кем-то другим? Или останемся собой? Собой настоящими? 6 апреля, 2064 года Мы в Нью-Йорке. Остановились у Пэка и Триши и провели с ними весь вчерашний день, помогая собираться, но в основном просто болтая и уничтожая пиццу и сладости. Реакцию Пэка и Триши на Лилит не описать никакими словами. Когда Лилит вышла из такси, мои друзья молча уставились на нее, как на призрака. Пэк открыл было рот, чтобы выдать очередной шедевр стендапа, но так и не смог родить ни звука. Я сказала, что объясню им все дома, и мы вчетвером, все так же молча, поднялись в их квартиру. Я пыталась начать разговор хоть о чем-то, например, о том, как мы добрались и как по дороге у нас сломалась машина, из-за чего пришлось остаток пути ехать на такси с каким-то подозрительным типом, который утверждал, что отрезал себе уши, как Ван Гог (ушей у него и правда не было). Однако эта история Пэка и Тришу не впечатлила — они продолжали пялиться на Лилит, изредка переглядываясь друг с другом. Я же расхаживала по их опустевшей квартире, уставленной коробками, запихивала в холодильник чизкейк и вино, которые мы с Лилит купили по дороге. Пыталась выведать у друзей, когда они планируют тронуться в путь и поедет ли с нами Саманта, которая, вроде как, тоже хотела перебраться в Провиденс. Впрочем, ничего, кроме «м-м-м» я от этих двоих не добилась — они все еще смотрели на несчастную, смущенную Лилит, будто загипнотизированные. Наконец, Пэк выдал: «Лилит, ты и правда вампирша, что ли?». Триша, которая в этот момент как раз отпила воду из холодильника, подавилась и закашлялась. Когда она пришла в себя и вся кухня вновь погрузилась в зловещее молчание, Лилит с обреченной улыбкой ответила: «Ну… вообще-то, да. Я вампирша». «Но не волнуйтесь, вас она не съест!» — я ободряюще похлопала друзей по их спинам и предложила заказать пиццу (потому что в холодильнике царили абсолютная пустота и наш чизкейк). Пока пиццу везли, мы открыли красное вино. Бокалы мы не нашли, так как Триша их уже упаковала (и не помнила, куда), поэтому пили из кружек, а Пэк — из крышки от термоса. «Боже, да рассказывайте вы уже! — взмолилась Триша, чье терпение тоже лопнуло. — Мы готовы поверить во что угодно! Вампиры?! Окей, мы не против!». Вино на голодный желудок, после долгой и утомительной поездки, быстро ударило в голову, поэтому мы с Лилит рассказали все. Вообще. Даже про то, что когда-то она пила кровь. В том числе — мою. На этом моменте Пэк даже отставил свою крышечку с красным вином — ему явно было не по себе. Тришу же, учитывая ее опыт работы в полиции, удивить кровавыми страшилками оказалось сложнее. Ее интересовал, по сути, лишь один момент — убивала ли Лилит людей. Она даже заверила: «Не волнуйся, я больше не на службе, да и вообще, какое мне дело? Если ты прибила какого-то алкаша или наркомана ради пропитания, я никому и слова не скажу, клянусь». Нам пришлось объяснять все долго. Что Лилит никого не убивает. Что ей нужно (нужно БЫЛО) не так много крови, а все эти вампирские легенды про «высосать человека до капли» — чушь собачья. Что у Лилит не вырастают клыки, что укушенный человек не умирает от потери крови — особая слюна Лилит делает укус безболезненным (и даже слишком приятным), а рана быстро затягивается. Что Лилит не бессмертна, просто живет дольше остальных. Что вампиром нельзя никого сделать, нельзя им стать — можно только родиться, унаследовав эту «особенность» от кого-то из родителей. И сама Лилит тоже может завести ребенка, если захочет. В конце рассказа, когда вся наша компания вновь утонула в задумчивом молчании, Пэк допил свое вино и произнес: «Никогда бы не подумал, что одна из моих тупых шутеек, которые я травил в четырнадцать, окажется правдой! Вампиризм… или как бы это ни называлось! С ума сойти! Очень странное чувство. Как если бы мы с Джесс и правда оказались друг от друга без ума, как я всегда писал в своих дурацких валентинках! Джесс, ты больше ничего не хочешь мне сказать?! О своих чувствах?!». Я не поленилась встать и треснуть Пэка по спине под дружный хохот Лилит и Триши! Но Пэк на этом не успокоился и начал просить Лилит его укусить. Он крайне заинтересовался приятными ощущениями, которые испытываешь в процессе, и добавил: «Да и вообще, крови у меня очень много! Завались просто! Мне не жалко, Лилит, правда! Если тебе надо, бери хоть ведро!». Но я жадно притянула Лилит к себе и рявкнула, что Пэк обойдется! Без этих острых (в прямом смысле) ощущений! Если теперь Лилит и будет кого-то кусать, то только меня! Ну, иногда ведь можно… Чтобы ее ноги заживали, и чтобы Лилит могла отдохнуть от своей «вегетарианской диеты». Пэк также спросил, почему я не рассказывала им раньше, и кто еще знает. Я ответила, что Рита. О Никки с Авророй и мамой упоминать не стала. Впрочем, Пэка все равно волновало лишь одно: «А твой Арчибальд не в курсах значит? Аха-ха! Значит, мне ты рассказала первому! Значит, я твой лучший друг, а не он, ха!». 8 апреля, 2064 года Сегодня уж точно уезжаем. А вчера задержались еще на день, чтобы пройтись по нашим с Лилит памятным местам и навестить Дэмиана. Триша рассказала, что он совсем поник из-за того, что Мири не может забеременеть, и они сейчас переживают не лучшие времена. Как я выяснила позднее от самого Дэмиана — это лишь вершина айсберга, и все оказалось куда хуже, чем Триша могла вообразить. Я ощущала себя виноватой. За то, что совсем не уделяла время своему Дэмми, не пыталась до него достучаться, поглощенная сначала отношениями с Лилит, а затем… Могла ли я поступить как-то иначе, поступить лучше? Едва ли. Саманта же, как оказалось, улетела в Лондон, потому что у нее наклюнулось сотрудничество с BBC. И в Провиденс она сможет переехать только через месяц или около того. Поэтому мы с Лилит обосновались в ее комнате в квартире Пэка и Триши, решив задержаться подольше. Нью-Йорк как будто нисколько не изменился. Мы с Лилит не гуляли по туристическим местам — в основном лишь по своим любимым улочкам, кафешкам (большинство из которых никуда не делись, и матчу там по-прежнему продавали, ха!), по набережной и по Центральному парку, который упорно ассоциировался у нас с тем временем, когда мы сами в Нью-Йорк только переехали и фоткались возле каждого дерева и куста. «Что, никак не можешь привыкнуть к тому, что я больше не фотографируюсь и не заставляю тебя ползать по земле с телефоном?» — усмехнулась Лилит, беря меня под руку и чуть прижимаясь ко мне. Интересно, как мы смотрелись со стороны? Как пара? Как мать и дочь?! КАК КТО? «Не могу, — призналась я с улыбкой. — Раньше ты не отлипала от экрана и даже во время наших разговоров фоном выкладывала в инстаграм какие-нибудь сторис». «Ну… что ж, я довольно сильно изменилась, да? И не только в этом». «Не только, — я поцеловала ее в щеку. — И мне очень нравятся эти перемены в тебе. Хоть я и не имела ничего против инсты!». «Но она тебя достала! Признайся, достала! Это было так тупо! Снимать и выкладывать каждый момент своей жизни вместо того, чтобы проживать его… Это словно… воровать что-то очень ценное у себя самого». «Да. Это было тупо», — призналась я, и мы рассмеялись, ускоряя шаг, глядя по сторонам, сверяя изменения вокруг с теми образами, что хранились в нашей памяти. Что-то лучше помнила Лилит, что-то — я. Иногда возвращаться в прошлое не так страшно, как нам кажется. Потому что мы уже другие. И новые мы, мы из настоящего — способны пережить эту встречу и справиться с тем, что когда-то ломало нас. Теперь — не ломает. Мы сидели на лавочке возле пруда с лебедями, я пила капучино с корицей, Лилит — матчу с ванилью, и я включила ей послушать парочку своих последних треков. Которые стеснялась показать раньше. Которые слышала только Викки. Которые были написаны потому, что меня вдохновили… «Невозможные вещи». Невозможные вещи глазами моей Лилит. Теперь — я не стеснялась. Теперь — меня не ломало. Словно это было последним шагом, чтобы впустить ее. «Можно мне войти? Ты должна дать свое разрешение, и только тогда я смогу войти», — голос пятнадцатилетней Лилит звучал у меня в ушах, когда я смотрела на улыбающуюся, настоящую Лилит рядом с собой. С зеленым стаканчиком в руке, с моими наушниками в ушах. Из глаз ее текли слезы. Я ее впустила. 9 апреля, 2064 года Мой милый Дэмми. Мой хороший. Мой любимый дьяволенок. Мой Темный Лорд Дэмиан. Как мне жаль, что тебе приходится проходить через все это. Как мне жаль, что я ничем не могу помочь тебе — это больше всего выматывает. Я не могу помочь дочери справиться с ее утратой. Не могу помочь своему племяннику. Быть родителем — это постоянно, бесконечно проживать боль своих детей, но не иметь возможности ничего изменить. Ты просто наблюдаешь со стороны. Тебе просто больно. И все. Мы встретились с ним в его звукозаписывающей студии. Дэмиан сам предложил, потому что дома была Мири, а ему хотелось поговорить со мной наедине. Я сразу поняла — по его усталому голосу, по долгим паузам между словами, что разговор предстоит сложный. Дэмиан словно ужасно не выспался, не спал больше суток, из-за чего был заторможенным и никак не мог увязать собственные мысли друг с другом. Позднее я узнала, что так оно, в общем-то, и было — Дэмиан уже давненько не высыпался нормально. Он встретил меня с огромным стаканом кофе — бледный, худой, с натянутой улыбкой на заросшем щетиной лице. Дэмиан пытался вести себя как обычно — быть приветливым, шутить, обнимать за плечи свою «любимую тетю Джесси», но это явно давалось ему с трудом. Он провел мне мини-экскурсию по студии звукозаписи, задал много вопросов про Наоми, про то, как она себя чувствует, как справляется, про то, как справляюсь я, надолго ли в Нью-Йорке, однако сам откровенничать не спешил. Мы присели на диван, стоящий в уголке и спрятанный в нише за пультом звукозаписи. Здесь Дэмиан обычно отдыхал от работы над треками. Вместо ответов на мои вопросы племянник нехотя произнес: «Да нормально все, Джесс, чего ты паникуешь? Заработался я в последнее время, вот и все. Тебе хватает своих бед. Мои с твоими не сравнятся». Высасывать из него правду пришлось по капле, как кофейную пенку со дна стакана. Дэмиан жалел меня, не хотел беспокоить, и я могу его понять. Я ведь тоже Авроре далеко не все рассказывала. Сначала я узнала, что Мириам удалось забеременеть (с огромным трудом), и они оба безумно радовались, но на шестой неделе беременность замерла. Такое часто случается. Гораздо чаще, чем принято говорить, и, конечно, это стало бы тяжелым событием для любой женщины, но для Мириам… Она с этим смириться не могла. После моих утешающих объятий и соболезнований — Дэмиан ведь тоже потерял ребенка, пусть и шестинедельного, мой племянник признался, что Мириам попала в клинику. Психиатрическую. С тяжелой депрессией. Я долго мучила Дэмиана, чувствуя, что он опять не договаривает, что дело было не только в депрессии — и чутье меня не подвело. «Она пыталась покончить с собой, Джесс. Все это… так сильно травмировало ее. Ужасные новости о том, что ребенок внутри нее мертв уже неделю. Я… поддерживал Мири как мог, пытался помочь, но… Все это далось моей жене слишком тяжело. У нее было кровотечение, и сначала ее положили в обычную больницу, а потом… Мири была там совсем одна, без меня, и… она пыталась выброситься из окна, но соседка по палате остановила ее и вызвала медсестер. Так Мири попала в другую клинику… Она лечилась там больше месяца и сейчас уже дома, все в порядке. Но я не могу спать, все время боюсь, что она что-то сделает с собой, боюсь ходить на работу. Пишу ей каждые двадцать минут, уже достал ее до чертиков. Но если Мири не отвечает, я сразу домой еду. Она так хотела детей… Психотерапевты пытались это проработать, ее одержимость материнством, но не знаю, помогло оно или нет. Не знаю, Джесс. Мири всегда мечтала именно о своих детях, не об усыновленных. Чтобы они были похожи на нее и на меня. И чтобы она могла печь для них свои шедевральные торты. Она не может смириться с тем, что… реальность выглядит иначе. Не как в ее мечтах». Едва справившись с шоком от этих новостей, я предложила Дэмиану неплохой, как мне казалось, выход из ситуации: «Милый, а что насчёт того, чтобы сменить обстановку? Приезжайте с Мири к нам, в Провиденс. Возьми отпуск, отдохни. Все равно с перерывами на панику каждые двадцать минут ты приличных треков не создашь. Вы могли бы пожить у меня, это же дом твоего отца, между прочим! Если захочешь, я съеду, ну, или поживу вместе с вами, присмотрю за твоей женой, пока ты сам не восстановишься. К тому же… у меня есть приемная дочь. И я могла бы рассказать Мири кое-что об этом». Я была готова к тому, что Дэмиан сразу откажется и его придётся уговаривать, но он задумался, вновь провалившись в собственные мысли. И спустя какое-то время произнёс: «Ты знаешь… возможно, это действительно неплохая идея. Тут ведь еще… Еще кое-что случилось. Стеф развелась со своим мужем. Я не хотел, чтобы Мири об этом узнала, но она все равно узнала — Райан рассказал, когда гостил у нас. Ну и… Короче, теперь у Мириам паранойя. Она думает, что я вернусь к своей бывшей жене, с которой у нас есть общий биологический ребенок. А себя она считает бесполезной. Просто помехой на моем пути к счастью или что-то вроде того… Возможно, было бы хорошо, если бы какое-то время мы побыли вдали от Стеф, чтобы Мири не лезли в голову всякие бредовые мысли». Я обрадовалась и спросила, когда они смогут к нам приехать. Дэмиан объяснил: «Пока никак. Правда. Выход альбома на носу. А у меня контракт с четкими сроками. Надо продержаться еще пару месяцев, очень надо». Конечно. Иногда я забываю, что мой Дэмми очень популярный музыкант, между прочим, и так просто бросить все не может. Я обняла его, погладила по волосам, пообещала, что все обязательно наладится. Дэмиан затих, расслабился в моих руках. Ненадолго, к сожалению. Вскоре он вспомнил, что уже сорок минут ничего не получал от Мириам, и дрожащими руками начал набирать ей сообщение. 29 апреля, 2064 года Наоми мне позвонила. Я как раз мыла чашку и чуть не грохнула телефон в раковину, мгновенно разнервничавшись. Так как дочка не хотела со мной общаться просто так, я сразу подумала — что-то случилось. НЕЛЬЗЯ БЫЛО ЕЕ БРОСАТЬ НЕЛЬЗЯ БЫЛО ДОВЕРЯТЬ ЕЕ ДЖОНУ Я УЖАСНАЯ МАТЬ За долю секунды, прошедшую с того момента, как я услышала звонок и ответила на него, сотни жутких картин всевозможных несчастий уже пронеслись у меня перед глазами. И все они померкли, стоило Наоми тихо сказать: «Привет, мам». «Привет, солнышко!» — воскликнула я. «Ты не сильно занята? Сможешь… поговорить немного?» — спросила дочка. «Конечно! Чем я могу быть занята? Обычные старушечьи штуки — цветы полить да носки связать!». «Ты не вяжешь носки», — Наоми к моему огромному удивлению тихонько усмехнулась. «Нет, но могла бы! Тетя Рита запрещает мне работать, и от скуки я уже готова заняться вязанием…». «Мам… Я по тебе соскучилась», — выдохнула Наоми. «Я тоже соскучилась по тебе, милая, — я немного растерялась. Я не знала, что сказать и чего не сказать, чтобы удержать ее. Чтобы Наоми не передумала и не положила трубку. Конечно, мне не пришло в голову ничего лучше, чем тупо пошутить. В очередной раз! — Тебя уже достал твой папа, да?». Наоми рассмеялась, уже более отчетливо и явно: «Да, он меня достал до чертиков, если честно! На пару с дядей Тоби. И даже Андрэ ко мне захаживает чуть ли не каждый день… Сидит со своей сводной сестрой и ее диким ребенком вместо того, чтобы курить травку и тусить с девчонками. Наверное, все-таки папа и дядя Тоби не так уж плохо его воспитали, правда?». «Да, совсем неплохо, — согласилась я, ощущая волну облегчения. Моя Наоми была окружена любовью. С ней все было в порядке. Она смеялась над моими дурацкими шутками. — Хочешь, я к тебе прилечу? Мне несложно, правда». «Вообще-то… я сама хотела тебя навестить, — смущенно призналась Наоми. — Ты… не против? Мне жаль, что мы так вот расстались. Я повела себя как “психичка”. Помнишь, Айрис все время дразнила меня психичкой в детстве?». «Помню! Конечно, солнышко, приезжайте ко мне вместе с Майки! Дом огромный, и я здесь одна после отъезда твоей сестры». «А… Лилит? Вы с ней не живете вместе?» — осторожно уточнила Наоми. «Нет. До этой стадии наши отношения еще не дошли, — ответила я. — Страшно… дважды наступить на одни и те же грабли. Мы никуда не торопимся, в общем». «Мам… это правда та самая Лилит, с которой ты встречалась до Никки? С которой вы познакомились в пятнадцать, с которой прожили десять лет в Нью-Йорке, это правда она?». «Правда», — ответила я, не зная, что еще добавить. «И у нее правда какая-то странная болезнь, как прогерия наоборот?». «Правда. Если приедешь ко мне, я покажу тебе ее медицинскую карту. Ты в таких вещах куда больше меня понимаешь». «Мам, прости меня». «Я на тебя и не сердилась, милая. Прости меня тоже. Я буду ждать вас с Майки. Буду очень ждать вас». 6 мая, 2064 года Никто, никто во всем этом мире не знает, как тяжело мне далось успокоить Лилит перед приездом Наоми и Майки. Лилит буквально панически боялась второй встречи с моей дочерью, хотя до этого мне казалось, что от паничек страдаю лишь я одна. Я и сама нервничала, чего уж там… Мне не хотелось навредить ни Лилит, ни своей дочке, которая переживала не лучшие времена и нуждалась во мне как никогда раньше. Однако все прошло довольно неплохо, все остались живы, и я с облегчением отметила, что Наоми немного пришла в себя. Обняла меня в аэропорту, улыбнулась, призналась, что очень соскучилась. Мы даже поплакали, но больше от радости, отпуская напряжение последних тяжелых месяцев. Потом поехали ко мне и провели несколько дней вдвоем — болтали и возились с Майки, вместе и по очереди, гуляли (погода на улице просто восхитительная). Наоми рассказала о том, чем занималась в Лиссабоне после моего отъезда (в основном тем, что пыталась отбиться от собственного приставучего отца и побыть хотя бы минуту в одиночестве и покое). «Я знаю, что это ты его на меня натравила, хоть папа ни в чем и не признался, — сказала Наоми. — Вы оба боялись, что я что-нибудь с собой сотворю, но я правда не замышляла суицида. Алан бы мне этого не простил. Да и сама я… не простила бы себе, если бы бросила своего сына. Он и так остался без отца. Мне не хочется, чтобы мой ребенок повторил мою судьбу. Ведь Майк… Он погиб, когда мне было примерно столько же, сколько сейчас моему сыну. И хотя порой, особенно ближе к ночи, мне становится так больно, что я начинаю отдирать кожу от собственных пальцев, лишь бы заглушить эти ощущения, я все равно буду держаться, мам. Я знаю, что смогу справиться с этим хотя бы ради Майки. И ради тебя с папой. Я смотрю на родителей Алана, и, господи… Я просто не хочу, чтобы ты и папа проходили через это. Я буду жить, мам, обещаю». Я посмотрела на ее залепленные пластырем пальцы, снова разревелась (хотя обещала себе держаться) и обняла дочку. «Поначалу я думала, что с родителями Алана мне будет общаться легче всего, — поделилась Наоми. — Ну… понимаешь, сила нашего горя была примерно одинаковой, хоть это и странно — так говорить. Я злилась на тебя, потому что, как мне казалось, ты уже не сможешь меня понять, как мне того хотелось — у тебя были новые отношения, очень счастливые, по словам Айрис. А мой папа… да, он потерял Майка в молодости, но он более легкий человек, более устойчивый. Он словно всегда видит лишь светлые стороны в жизни, сосредотачивается на позитиве, и мне казалось, что папа с этим своим позитивом будет ужасно меня раздражать. И он раздражал, НО… С ним мне было легче проживать все это. С ним, с дядей Тоби, c Андрэ, который рассказывал мне о своих проблемах в школе, о разногласиях с учителями и о том, как выбрать одну девочку, если тебе нравятся сразу три. Серьезно, мам, иногда я едва от смеха не писалась, слушая его рассуждения и умозаключения о том, как было бы круто создать одну девчонку из этих троих, взяв от первой голубые глаза и длинные волосы, от второй — сиськи и попу, а от третьей — музыкальный вкус и чувство юмора. Мой младший брат такой придурок, боже! Но как же он спасал меня…». Я улыбнулась, невольно вспомнив мелкого Дэмиана, благодаря которому я не погрязла в депрессии после смерти Бьянки. Наоми продолжала: «А Гарольд и Клара… С ними мне было очень тяжело, мам. Ты знаешь, они всегда хорошо относились ко мне, особенно Клара меня очень любила и любит… сейчас словно особенно любит. Словно я ее дочь или… не знаю. Это немного давит на меня. Им обоим ужасно тяжело, мне тоже тяжело — и никто из нас нормально поддержать друг друга не может. И в те моменты, когда мне становится чуть-чуть легче, я словно… не знаю, начинаю чувствовать себя виноватой перед ними. Как будто родители Алана не должны видеть, что я могу улыбаться после смерти их сына, и что в целом у меня бывают дни, когда я чувствую себя неплохо и не рву на себе волосы от горя. Я всегда… как будто ощущаю себя виноватой за такие дни. Понимаешь?». Я снова обняла дочку — в пятидесятый раз за день, не меньше. Как же все-таки я была рада, что она приехала ко мне! «Милая, тот факт, что я счастлива с Лилит, не значит, что я не могу понять твои чувства к Алану. Возможно… тебе сложно поверить в это сейчас, но я по-прежнему люблю нашу Никки и скучаю по ней. А Лилит до сих пор любит Ребекку — женщину, с которой они были вместе в последние годы и которая тоже умерла от рака». «Мне жаль, — Наоми вздохнула, погрузившись в задумчивое молчание. Уставший после прогулки на свежем воздухе Майки крепко спал в кресле-панде рядом с нами. — Возможно, когда-нибудь я… тоже смогу идти дальше, но сейчас… Прости, мам. Мне противна одна мысль о том, что ко мне прикоснется какой-то другой мужчина. Не Алан». Я не стала погружать дочь в подробности, объяснять, что на все нужно время, что все приходит не сразу, и я сама поначалу физически не могла выносить даже нахождение Лилит рядом, не говоря уж о каких-то там прикосновениях — но это были лишние подробности, ненужные Наоми, ненужные сейчас, поэтому я промолчала. А дочка спросила: «Так что, мам, когда ты уже позовёшь Лилит к нам в гости? Должна же я перед ней извиниться, в конце концов… Обещаю вести себя адекватно на этот раз». Я позвала Лилит на следующий день, потратив несколько долгих часов на уговоры и попытки убедить Лилит, что Наоми прилетела в Провиденс не для того, чтобы испытать на ней все известные способы убийства вампиров, начиная от солнечного света и заканчивая осиновым колом в сердце. В итоге наша встреча прошла вполне себе благополучно — Наоми извинилась, Лилит — тоже, мы вместе поужинали, однако такой легкости, как в общении с Айрис, у Лилит не случилось. Их разговоры были натянутыми, смущенными, и мне приходилось то и дело вставлять свои тупые шуточки, чтобы хоть немного разрядить бетонную атмосферу. Я чувствовала — Наоми не совсем верит нам. Пытается понять, где подвох. Возможно, моей младшей дочери с ее медицинским образованием куда сложнее было поверить в то, что Лилит не тридцать, а шестьдесят четыре. Мой брат ведь тоже всегда думал, что я просто какая-то дурочка с вампирами, и ничего подобного не бывает. Однако Лилит к этому подготовилась и скинула Наоми свою полную медицинскую карту, включающую все обследования, проведенные Ребеккой. Лилит уже ушла домой (постеснявшись остаться у меня на ночь), а Наоми на весь остаток вечера зависла над ее картой, внимательно перечитывая одни и те же строчки снова и снова. «Алан бы разобрался с этим… — горестно вздохнула моя дочь, пнув диванную подушку. — Алан бы понял все куда лучше меня, он брал дополнительный курс по заболеваниям крови. А я… я просто не могу понять, как Лилит жива с такими анализами. Это… очень странно. Так она еще и не стареет. При том, что в ее крови практически отсутствует железо. Откуда она его получает, из таблеток или уколов?». Я рассказала про лекарства, которые Лилит колет шесть раз в сутки, а позднее Наоми и сама дошла до анализа крови Лилит, сделанного перед инъекцией и после нее, снова надолго зависнув над непонятными для меня показателями. Наоми напряженно пыталась вникнуть, но, очевидно, ее знаний в этой области было недостаточно, и дочка только расстраивалась и злилась. Я объяснила, что Ребекка была каким-то супер известным и крутым врачом-гематологом, посвятившим изучению человеческой крови всю свою жизнь, и вряд ли Наоми смогла бы все понять за один вечер. В конце концов моя дочь выдала: «Ладно, мам. Одно я все же поняла. Это правда. Прости, что я тебе не доверяла. Прости, что не смогла поддержать тебя так, как это сделала Айрис. Даже если бы Лилит действительно была твоей молодой любовницей, я не имела права так себя вести». «Я правда не сержусь, солнышко. А ты не против, если иногда мы с Лилит будем вместе гулять с Майки? Играть с ним и все такое? Лилит к нему привязалась и… в общем, да…». «Конечно, не против, мам! — улыбнулась Наоми. — Если уж я доверяла Майки своему папе, то вам с Лилит — вообще легко!». 13 мая, 2064 года Из-за траура в нашей семье я планировала никак не реагировать на собственный День рождения в этом году. Да и цифра… 64. Какая-то она вообще никакая, мне не нравится. Однако Наоми сама предложила мне позвать своих друзей и Фаби, чтобы она тоже могла немного пообщаться с людьми и отвлечься. Единственным условием было: «Пообещай, что они будут общаться со мной как с нормальным человеком, а не пялиться в молчаливом ужасе и смертельной неловкости, выражая соболезнования каждые пять минут. Я и так не уверена, что смогу пробыть с гостями долго, а уж если они начнут жалеть меня и причитать, мне станет еще хуже, чем есть сейчас». Я предупредила друзей и родственников, передав им пожелание дочери, и наши вечерние посиделки прошли очень даже неплохо — спокойно, уютно, легко. К нам в гости пришли Лилит, Пэк с Тришей (которые теперь живут неподалеку, и мы таскаемся друг к другу чуть ли не каждый божий день!), а также Арни, Рита, Фаби и мой брат. Последний еще ничего про Лилит не знал (Арни я заранее сказала, что у нее генетическое отклонение, и друг не задавал лишних вопросов). Мне сложно дался объяснительный разговор с Наоми, поэтому к Бобби я так и не смогла подступиться — малодушно попросила свою дочь ввести дядю в курс дела. Наоми так и сделала, увидев его вытаращенные глаза, обращенные к Лилит, которая в своем новом серебристо-черном платье выглядела почти пугающе молодо и прекрасно. Мне очень не хватало на празднике Айрис, хоть она и поздравила меня по видеосвязи (вместе с Акирой — было так странно, но почему-то приятно получить поздравление от этого вежливого японского механического юноши!). Айрис не смогла прилететь, потому что недавно брала отпуск, а в июле ей уже пора будет возвращаться домой. Дэмиан также не смог приехать из-за своей работы и горящих дедлайнов, но я регулярно с ним созванивалась и узнавала, как дела у Мири (плохо), а мой племянник, судя по его голосу, уже был на последнем издыхании. Даже не знаю, приедут ли они теперь погостить у меня… Теперь, когда здесь Нао. Я по-прежнему зову, уговариваю, но не уверена, что Дэмиан и Мири согласятся. От общения с гостями Наоми действительно довольно быстро устала и провела с нами совсем мало времени, но я заметила, что общество Фаби ее порадовало. Они долго болтали по-португальски, сидя на качелях в саду. По обрывкам их фраз я поняла, что эти двое вспоминают детство. Думаю, Наоми было приятно пообщаться с кем-то из своих сверстников, а не только с моими старперскими друзьями, родственниками и все еще странной для нее Лилит. Фаби также притащил всякие новые штуки из переработанного пластика, и малыш Майки пришел от них в дикий экстаз! Мы даже боялись, что его не получится уложить спать без истерики — уж слишком он взбудоражился при виде монстро-кресла и вазочек для фруктов в форме… эм… я даже затрудняюсь сказать, в форме кого или чего они были. Фаби объяснил, что в своих дизайнах он заключает напоминание о том, каким кошмаром станет будущее нашей планеты, если не позаботиться о проблеме пластика уже сегодня. Что ж, выглядело это и правда устрашающе! Рита, как всегда, избегала творений Фаби и, в отличие от моего внука, держалась от кресел подальше, говоря, что, если они приснятся ей ночью, то она уже не проснется! 2 июня, 2064 года Наоми давно хотела сходить на кладбище и навестить могилу своего отца. И вот мы наконец выбрали подходящий день, купили небольшой, но красивый букетик живых цветов и поехали. В этот раз я не стала брать кофе, жевательный мармелад и прочее, потому что могила Майка находилась совсем в другом конце кладбища, и навещать своих нам было не по пути. Мы решили сделать это, когда пойдем обратно, если возникнет желание и останутся силы. В детстве Наоми нечасто просила меня рассказать ей что-нибудь о Майке. Она его не помнила. Своими родителями Наоми считала нас с Никки, ну и Джона, конечно же (как же без этого любителя кошмарных зефирных платьев). Также у Наоми были любящие бабушки, и недостатка внимания от родственников она никогда не испытывала. В подростковом возрасте, когда у моей дочки начался пусть и легкий, но период бунтарства, вопросов о Майке стало больше. Она задавала их как мне, так и Джону, постоянно перепроверяя, не говорим ли мы про ее отца что-то разное, не расходимся ли в показаниях, не обманываем ли ее. И в какой-то момент, узнав все, что мы могли ей передать, Наоми словно успокоилась и отпустила Майка. Не забыла о нем, конечно, но жила дальше, как и нужно было. Жизнь — всегда поток. И я знала, что однажды Наоми отпустит и Алана, пойдет дальше. Как я отпустила Никки. Однако сейчас, вновь соприкоснувшись со смертью, услышав ее настойчивый шепот в ухе, ощутив ее дыхание холода на своем лице, Наоми невольно вернулась мыслями к самой первой, самой ранней, самой главной потере в ее жизни — потере родителя. Она несла букет сама. Держала обеими руками, прямо перед собой. В том, как крепко Наоми впилась в него, как осознанно и старательно несла, было что-то трогательно детское. Моя хорошая. Как же мне сложно было видеть ее такой. Наши дети не должны переживать подобного, никогда. «Ты точно помнишь, где он? Мы правильно идем?» — Наоми задала мне эти вопросы раз десять. Она ежедневно принимала успокоительное, но чувство тревоги по поводу чего угодно — все же оставалось экстремально высоким. «Да, я точно помню, милая. Я, может, уже стара, но до Альцгеймера еще не дожила. Я не раз навещала Майка после возвращения в Провиденс. Пусть и не так часто, как Никки и родителей, но все же не раз. Здесь все только кажется запутанным, но у меня есть ориентиры. И вот один из них — холм по левую сторону от нас! Сейчас мы его обойдем и встретим красивое дерево. Твой папа будет там». Наоми доверилась мне и умолкла. Ее пальцы сжали букет чуть крепче — зашуршала бумага. Мы обогнули холм. Мимо нас прошла небольшая компания людей в траурной одежде. Пожилая женщина плакала, а усталая бледная девушка держала ее под руку. Совсем свежая утрата. Наоми проводила их печальным взглядом, полным сочувствия и понимания. Я подумала, что знаю один способ, который может помочь Наоми пережить этот сложный период. Способ, которым воспользовалась однажды Аврора, когда я пыталась встать на ноги после смерти Бьянки. Помощь другим. Это всегда помогает пережить собственное горе. И я могла бы попытаться увлечь Наоми работой в шелтере и волонтерством. Тем более, когда-то она сама хотела оказывать психологическую поддержку пострадавшим ЛГБТК-персонам. В память о своем отце и о Никки. Больше всего я боюсь, что с моей Наоми случится то, что случилось в свое время с Арни, когда он потерял Алекс. Всю жизнь мой друг так и провел в этой потере. Потому что смерть близкого — это не просто расставание. Подобные события оставляют куда более глубокий и тяжелый отпечаток. Смерть — это… Я знала, что такое смерть. «А вот и он! Это же он, да?» — Наоми ускорила шаг, первой увидев могилу своего отца. Мы положили к надгробию цветы. Немного постояли в молчаливой нерешительности — так всегда бывает, когда приходишь к могиле близкого человека. В первые мгновения тебя охватывает растерянность. Словно ты спешил на долгожданную встречу, но вместо теплого приветствия и крепких объятий встречаешься с пустотой. Неловко топчешься на месте. Человек, к которому ты шел, уже ничего не может сказать тебе в ответ. Я научилась справляться с этим чувством и проживать его, а раньше просто не могла посещать кладбище без виртуальной Никки. Не могла встречаться с пустотой. С тишиной. Я обняла растерянную Наоми за плечи, чмокнула в висок. Она немного расслабилась, вспомнив, что не одна. Я подумала, что все-таки смогу призвать Майка на эту встречу. Моя дочь его совсем не помнит, но я — помню. Я могу воскресить его на несколько мгновений своей памятью. «Мы с твоим папой очень любили прогуливаться вдвоем, — сказала я. — Взять с собой вас с Айрис и отправиться на долгую прогулку с огромными стаканами горячего кофе. Самыми большими! Я всегда брала нам шестьсот миллилитров! Мы гуляли сначала в сквере и на детской площадке, а потом, если погода была хорошая, частенько спускались к океану». «А Никки с вами не гуляла, что ли? Вы гуляли вдвоем?» — с любопытством спросила Наоми. «Вдвоем, — подтвердила я. — Никки всегда предпочитала лишний раз поработать, ну, ты помнишь. Да и Майк стеснялся бы нас обеих. Он и со мной-то не сразу научился расслабляться, но научился. Иногда даже улыбался и шутил! Вы с Айрис его здорово веселили!». «Могу себе представить, — Наоми улыбнулась. — Особенно Айрис! Значит, вы с Майком вроде как подружились? Он рассказывал тебе что-нибудь о себе?». «Не очень много, но иногда рассказывал. После здоровенного стакана кофе Майк становился чуть более разговорчивым и оживленным. Но чаще мы говорили о тебе. Обо всяких родительских штуках. Так как Айрис была чуть старше, и многие этапы я с ней уже прошла, Майк задавал мне вопросы, и я объясняла, к чему готовиться, как быть и все такое. Иногда мы с ним так мило болтали, что мамочки на детской площадке принимали нас за мужа и жену! Это всегда было забавно и неловко, но мы их не разубеждали». Наоми немного посмеялась, но ее смех быстро растаял, поглощенный окружающей тишиной. В нашем вечно оживленном и шумном современном мире кладбищенская тишина ощущалась так остро, что казалось — можно было услышать дыхание призрака. Шепот любимого. «Мам, я что, проклята? Что со мной не так?» — тихим, тонким голоском спросила моя дочь. «Что? О чем ты, солнышко?» — испугалась я. «Они оставили меня, — произнесла Наоми сдавленно. — Сначала Майк. Теперь Алан. Они оба… Так внезапно». Испугавшись этих слов, растерявшись, сжавшись от сожаления, я обняла Наоми еще крепче. Ответила: «Милая, конечно же, ты не проклята. Это ужасное, трагическое совпадение. Это жизнь, черт ее раздери. Ты ни в чем не виновата. И Майк, и Алан очень любили тебя. Они не хотели тебя оставлять!». «Но… ты не можешь этого знать, — голос Наоми вдруг стал совсем сухим, мертвым. Я поняла, что она уже не раз обдумывала это, искала ответ на свой огромный и бесконечный вопрос “Почему? Почему я? Почему со мной? Почему?”. — Ты сама говорила, что не уверена в том, что Майк ушел не по своей воле… А что, если да? И даже если нет, может, если бы он не хотел оставить меня, то внимательнее смотрел бы на дорогу и увидел тот гребаный грузовик?! И мой муж! Какого черта он решил поиграть в героя?! И спасти всех этих людей от пожара… Он должен был спасаться сам, он не должен был рисковать жизнью, зная, что дома у него жена и маленький сын! Не должен был! Это работа пожарных! Не его! Если бы он не хотел меня оставить, то не полез бы в пекло! В прямом смысле!». «Наоми, солнышко мое, иди сюда», — я обнимала дочку, которая дрожала от беззвучных рыданий, держала ее так крепко, как только могла, гладила по волосам. Иногда мы злимся на мертвых. И это тоже нужно. Выплеснуть свою злость. Пусть и такую детскую, но в моменты сильной скорби каждый из нас становится брошенным ребенком. Поплакав вместе с Наоми, я все же каким-то чудом смогла ее успокоить. В тот момент я не могла дать ей никаких ответов, никаких обещаний, а жестокости нашего мира мне нечего было противопоставить. Я могла дать дочери только свою любовь и надеялась, что этого будет достаточно. Хотя бы в тот момент. Чуть позже Наоми стало стыдно. Она расплакалась еще сильнее от того, что наговорила про своего отца и про Алана. Я отвела ее под дерево, и мы посидели на мягкой молодой траве, прислонившись к стволу старого клена. Слушая тишину и шелест листьев на ветру. «Мне всегда хотелось быть такой, как ты, мам… — прошептала Наоми. — Так жаль, что мы не кровные родственники. Мне всегда казалось, что отчаяние не властно над тобой. Ты словно любую тьму можешь поглотить своим сиянием. Для тебя всегда наступает новый день, и ты снова улыбаешься, шутишь, торопишься по каким-то своим делам. Айрис тоже такая, только шутит чернушно, но все равно… Она твоя дочь. Она такая же сильная. А я — нет». Я с грустью улыбнулась, подумав о том, от скольких людей уже слышала об этом своем неугасающем сиянии. Может, оно и правда есть? Сияю, как Луна, ха-ха. И все же я знала правду. И ответила: «Наоми, солнышко, знаешь, в чем мой секрет? На самом деле — он и не во мне вовсе. У меня нет какого-то особого характера, который помогает мне выносить любые невзгоды с улыбкой на лице, нет. Я такая же, как и все. А секрет — он в людях. В близких людях, которые меня окружают по жизни. Так было всегда. Если я и сияю, то только благодаря тем, кто любил и любит меня. В них моя сила. В сложные моменты мне всегда помогала Аврора, помогали мои друзья. Смешной мелкий Дэмиан и вечно упоротая тетя Рита. Помогали вы с Айрис, мои любимые дочки. Помогала Лилит. Я ощущала любовь от каждого, и это давало мне силы жить. Моя семья, те, кто рядом. Понимаешь? Ты тоже не одна. И ты тоже сильная. А если в какие-то моменты своей жизни ты чувствуешь слабость, то мы рядом». «Спасибо, мам, — дрожа, Наоми прижалась ко мне, как к спасительному острову. Пока я еще могла быть им для нее. — Ты права. Значит… ты думаешь, я все же справлюсь с этим? Справлюсь?». «Да, милая, обязательно. Мы с этим справимся», — пообещала я. 7 июля, 2064 года Айрис вернулась из Японии! Наконец-то!!! Фабио полностью разделяет мои радостные эмоции, и вчера мы с ним вдвоем весело плясали в саду под Билли Айдола и Брюса Спрингстина. Фаби напялил на голову цветочную клумбу из собственной коллекции переработанного пластика, а я использовала подсохший цветок розы в качестве микрофона. Майки, заливаясь хохотом, танцевал вместе с нами, а Наоми смотрела на нас из открытого окна своей спальни на втором этаже и улыбалась, периодически вставляя комментарии о том, какие же мы все-таки придурки! А сегодня мы вместе встретили Айрис в аэропорту и отвезли сначала ее вещи в новую квартиру (которую снял для них Фаби и где они теперь будут жить), а потом к нам домой, чтобы отметить возвращение блудной японской дочери на родные земли. И уже в аэропорту меня ждал сюрприз (только меня, потому что Фабио был предупрежден заранее)! Айрис вернулась из Цукубы вместе с Акирой! Дочь мне объяснила: «Акира теперь исключительно мой компаньон. На его базе будут создаваться другие андроиды, но сам Акира останется моим. Он уже не может быть отправлен в продажу, это неэтично. К тому же, моя работа с ним не закончена. Акира будет развиваться в Америке, и это послужит основой для создания версии Акиры 2.0, который прописан в моем контракте через два года». Сам Акира выглядел немного сонным (???) и растерянным, впрочем, за свое поведение он тут же извинился в лучших японских традициях: «Прошу прощения за свою несобранность, госпожа Лоуренс. Я был отключен на протяжении всего перелета. Сейчас я в фоновом режиме перестраиваю все свои системы, чтобы быть полностью готовым к длительной работе». «Надеюсь, мое обновление не криво встало, — Айрис обеспокоенно провела ладонью по лбу андроида, словно он был ребенком, у которого она проверяла температуру. — Уверен, что ты в порядке?». «Немного звенит в левом ухе, — признался Акира. — Но, вероятнее всего, это вызвано близостью самолетов». Когда мне удалось подобрать челюсть с пола, я спросила: «А где же Акира будет жить?». «С нами, конечно! — весело отозвалась моя дочь. Я перевела взгляд на Фаби, но он тоже был не менее весел, а Айрис продолжила: — Да, мам, вот такая у нас будет счастливая полиаморная семья — я и два моих мужчины, ха-ха! Фаби даже выделил для Акиры отдельную комнату, это очень мило с его стороны, не правда ли?». «Ну не с нами же ему спать! — Фаби усмехнулся, обнимая Айрис за плечи и целуя в щеку уже пятидесятый раз за полчаса. — Я, конечно, добрый, но не настолько! Не обижайся, Акира, ты мне нравишься, но всем нам нужно личное пространство. А ту лишнюю комнату я бы все равно взял для Айрис. Ей нужен свой кабинет для работы или что-то типа того». Я улыбнулась тому, как Фаби заботится о нуждах моей дочки, как полностью принимает ее работу и образ жизни. Признаюсь, я немного переживала о том, смогут ли эти двое (уже трое) жить вместе, но, похоже, Айрис окончательно пришла в себя после отношений с Джорданом и готова была сделать с Фаби следующий шаг. По дороге к нам мы обсуждали состояние Наоми. Айрис переживала, насколько уместной будет вечеринка в ее честь, учитывая состояние сестры. «Наоми предпочитает уединение, это правда, — ответила я. — Но она старается не замыкаться в себе. Ей нравится, когда рядом другие люди и расслабленная атмосфера. Это ее отвлекает». Наоми действительно была рада приезду сестры, и они уже не ссорились, как в прошлую свою встречу в Лиссабоне. Однако куда больше мою младшую дочь впечатлил Акира! Впечатлил настолько, что Наоми просидела с нами весь день до вечера, хотя обычно быстро уставала от людей и уходила к себе в комнату. Она даже несколько раз извинилась перед японским гостем за свое любопытство: «Прости, Акира. Я… никогда не общалась с такими, как ты. Извини, что я все время на тебя пялюсь. Тебе, должно быть, неприятно». «Все в порядке, Наоми-сан, — Акира вежливо улыбался в ответ. — Я очень рад поближе познакомиться с членами семьи Айрис-сан. Ты можешь задавать мне любые вопросы, я понимаю твой интерес и с радостью расскажу о себе». А вот малыш Майки даже не понял, что Акира — не человек. Сначала он немного стеснялся его, как и любого другого незнакомого взрослого, а потом авторитетно заявил: «Акила холосый мальсик!». 17 июля, 2064 года Моей Лилит исполнилось 65 лет. Эта цифра на торте никак не вязалась с тем, что я видела перед собой, с образом реальной Лилит, и мне все время хотелось заменить шестёрку на тройку! Лилит была так красива… Лишь приглядевшись, поймав её взгляд, задержавшись в нем, в его тени, можно было узнать его реальную тяжесть, истинный возраст, вес прожитых лет. Мы отметили этот день вдвоём, дома у Лилит. Я сама испекла для неё маленький тортик — зелёные бисквиты с матчей, творожный крем и свежая клубника внутри. Сочетание нежно-зеленого и клубнично-розового было таким красивым, что Лилит не удержалась и перефоткатала торт со всех сторон — целиком и в разрезе, хоть она и не ведёт больше страничек в социальных сетях, и фото красивой еды выкладывать теперь некуда! «Как жаль, что я сама так и не научилась съедобно готовить! Мне бы тоже хотелось сделать тебе сюрприз на праздник! Но я только и умею, что закупаться в “Trader Joe’s”!» — посетовала Лилит. Я поспешила ее утешить, заверив, что теперь Лилит готовит уже намного лучше и ее еду действительно можно есть! И это даже было правдой! Лилит не открыла в себе талант к готовке — нет, но она научилась четко, с математической точностью следовать рецепту, благодаря чему ее блюда выходили довольно приятными на вкус (особенно если рецепт правда был хороший!). А еще Лилит поняла, в чем была ее проблема. Точнее — поняла все Ребекка и она же объяснила Лилит, что ее вкусовые рецепторы отличаются от рецепторов большинства людей. Оказалось, что Лилит ощущает вкусы куда менее ярко, чем мы. Поэтому всегда добавляет в еду так много соли и сахара (иногда одновременно), усиливающих вкус. Как и для настоящей «вампирши», для Лилит самой вкусной «едой» всегда была человеческая кровь… Ребекка. Вчера я наткнулась на их с Лилит совместную фотографию у нее дома. Распечатанный моментальный снимок висел на зеркале туалетного столика Лилит, прищепкой прицепленный к гирлянде. Фотография отражалась в трех зеркалах, и я подумала, что Лилит может видеть ее повсюду, пока делает макияж. Ребекка была симпатичной женщиной с яркими, выразительными чертами лица, задорной улыбкой и неформальной короткой стрижкой — ровно половина ее волос была выкрашена в ярко-красный, а вторая половина оставалась седой. В ушах блестели крупные серьги, на шее висело несколько массивных цепей. Если бы я не знала, что Ребекка была серьезным ученым-гематологом, я бы решила, что она какой-нибудь художник, музыкант или фотограф. На вид ей было чуть за пятьдесят, и Лилит… Лилит рядом с ней выглядела так молодо… Не на семнадцать, конечно, но я бы ни за что не дала ей больше двадцати пяти. Их внешняя разница в возрасте была довольно заметна тогда. Даже на маленькой квадратной фотографии плохого качества. Я подумала — а мы с Лилит выглядим так же? И тут же себе ответила — разумеется, нет. Я выгляжу старше Ребекки! И лет мне уже побольше… Лилит в тот вечер заметила, что я рассматриваю снимок, смутилась, обняла меня сзади. Прошептала: «Извини, я… Если тебе неприятно, я могу ее убрать. Это, наверное, немного странно, что она у меня здесь висит». Лилит истолковала мою задумчивость по-своему — решила, что я ревную к ее прошлому. Я же думала лишь о том, как мне провести свою старость с любимой женщиной, не рассыпавшись при этом в песок! Слишком живо я представила подобную фотку через десять лет — только со мной на месте Ребекки — в ходунках и со вставной челюстью! И молодую прекрасную Лилит рядом, которую все будут принимать даже не за мою дочь, а за внучку! Я моргнула, подумав, что эта картина приснится мне в кошмарах! Полушутя, я поделилась своими переживаниями с Лилит. День Рождения — прекрасный день, чтобы обсудить, как однажды ты рассыплешься в песок и будешь стоять в очереди за подгузниками для взрослых, опираясь на ходунки! Лилит надо мной только добродушно посмеялась и сказала: «Ох, Джесси, ну ты как всегда нафантазируешь! Ты прекрасно выглядишь, и я уверена, что через десять и даже двадцать лет останешься такой же! Вспомни свою Риту! Сколько ей? Уже под девяносто или больше? Она ведь хороша, не правда ли? И пахнет от нее всегда дорогим парфюмом, а не подгузниками для взрослых! В наши времена старость уже выглядит иначе. Не стоит так ее бояться. Я люблю тебя такой, какая ты сейчас, Джесси. Ты стала по-особенному красивой с возрастом. Как Аврора, помнишь?». Я вздохнула с облегчением. От сердца и правда отлегло, а челюсти в стаканах перестали маячить перед мысленным взором. В конце концов, дантиста я посещала исправно, и все с моими зубами было в порядке. Чего не скажешь о Рите, между прочим! Все собственные зубы она давно прокурила и уже много лет ходила с имплантами! Лилит поцеловала меня, и я почувствовала, что и правда не боюсь старости рядом с ней. Если бы впереди меня действительно ждали десять или даже (не верится, но бывают ведь невозможные вещи) двадцать лет жизни рядом с ней, то какая разница, если мое лицо будет похоже на сушеный чернослив? Самым главным подарком было бы просто прожить эти годы рядом с Лилит. Наблюдать за жизнью своих дочерей и внука, любить их и поддерживать. Проводить время с друзьями и сморщиваться до состояния чернослива вместе! Я подумала, как бы я этого хотела, и как было бы здорово, если бы это сбылось. А ещё в этот день нам позвонил Вольф! По видео! Раньше наш мрачный средневековый Дракула всячески избегал светить на видео свое мрачное средневековое лицо, предпочитая просто звонить Лилит по телефону, а ещё лучше — писать письма (электронные, не бумажные хотя бы!). Но мир не стоит на месте, и мощная, неудержимая река жизни коснулась даже отца Лилит, подхватила и унесла его далеко вперед. Далеко от того человека, каким он был пятьдесят лет назад. Сначала Лилит не хотела брать трубку, особенно когда увидела запрос на видеосвязь. «Он увидит нас вместе! И твой торт мы тут едим! Что мы ему скажем?! Что он подумает?!». Лилит, которой в тот день исполнялось шестьдесят пять, в очередной раз превратилась в ребёнка, подавленного родительской волей. Я уговорила её ответить: «Я сама с ним поболтаю, ладно? Лилит, ну пожалуйста, не лишай меня такого кайфа! Я давно мечтала сообщить Вольфу, что его дочь снова сошлась с несносной Джессикой Лоуренс, которая совратила и испортила её в юности! Я буду самым счастливым в мире человеком, если увижу перекошенное лицо нашего Дракулы!». Лилит нервно хихикнула, глубоко вздохнула, явно не в состоянии оценить мой стиль общения с её отцом, но все же позволила мне сделать то, что я просила. И вот тут меня постигло самое жестокое в моей долгой жизни разочарование — Вольф не разозлился! И лицо у него не перекосилось, разве что от радости! Да, я не сошла с ума и написала именно то, что написала — Дракула обрадовался!!! Оставлю здесь три восклицательных знака, раз уж я вспомнила про свои пятнадцать лет! Вольф раскусил нас сразу, как только увидел вдвоём — я даже не успела его огорошить, как его бледное вампирское лицо расплылось в довольной улыбке. Этот гад все понял! Хоть и не мог слышать наше сердцебиение и все такое! «Признаюсь честно, когда Лилит улетела в Провиденс, я надеялся, что вы встретитесь снова, и все у вас сложится. Я ведь не совсем идиот и догадывался, зачем моя дочь вернулась в Америку. Вернулась к тебе, Джессика». «Но чему ж ты радуешься?! — не выдержала я. — Ты ведь меня терпеть не можешь!». «Что, надеялась позлить меня? — хитрый Вольф вперил в меня свой немигающий гипно-взгляд. — Ты дочь своей матери, Джессика. Дочь Авроры. Такая же пакостливая и вредная. Вы обе словно маленькие котята, подравшие шторы и исподтишка наблюдающие за реакцией хозяина. Слишком милые, чтобы на вас злиться. Знай, Джессика, что меня не так просто вывести из себя. Особенно когда сбывается то, чего я и сам хотел и чего ждал, — он вздохнул, меняя ехидный тон на мягкий, искренний, такой редкий для него. — На самом деле я рад, что вы обе больше не одиноки. Я желаю вам счастья. Надеюсь, на этот раз вы его найдёте и обретете друг с другом». А я усмехнулась и ответила: «Не волнуйся. На этот раз мы знаем, где искать». Лилит поговорила с отцом ещё несколько минут — он поздравил её с юбилеем, сказав, что это отличный возраст, когда многое ещё впереди, а накопленный опыт уже позволяет выйти на более качественный уровень жизни. Я подумала, что у Лилит впереди ещё действительно очень многое. В пересчете на обычный человеческий возраст ей исполнялось лет тридцать. Невольно я заметила скованность Лилит в общении с Вольфом, натянутость их разговора. Надо мной этот тип мог сколько угодно угорать и издеваться, но что сказать дочери, как её рассмешить и порадовать — он не имел ни малейшего представления. Мне было жалко наблюдать за его потугами, жалко Вольфа, чего уж там… Он любил Лилит, хоть и был кромешным идиотом в ее воспитании. К сожалению, когда мы сильно любим кого-то, мы порой становимся еще большими идиотами, чем обычно, и ничего с этим не поделаешь. Пока отец и дочь страдали в мучительной попытке наладить общение, я позвонила Дэмми и поздравила его с Днем рождения тоже. А еще — я наконец-то уговорила его приехать к нам в Провиденс! Жду их с Мири в гости в ближайшем будущем! И немного волнуюсь, прямо как все бабки, когда их обещают навестить внуки, хах! Саманта же на днях вернулась из Лондона и сразу приехала к нам, остановившись пока в доме своей… э-э-э… если мама Пэка Саманте не бабушка, то кто? Ладно, в общем, живет она пока с Тришей, Пэком и мамой Пэка. Подумать только, вся моя семья, все мои близкие как будто снова рядом со мной. Мы все в Провиденсе. 21 июля, 2064 года Приехали. Дэмиан и Мири. Вчера. Почему я пишу по одному слову в предложении? Не знаю, наверное, я немного устала, перенервничала и… и что? Мне очень неспокойно. В первое мгновение нашей встречи я подумала, что Мириам выглядит совершенно нормально и вполне даже здорОво. Но чем дольше мы общались, тем яснее я убеждалась, что это не так. И сейчас, спустя пару дней после их приезда — я чувствую кожей, если угодно, что внутренних проблем у Мири куда больше, чем она хочет показать. Она научилась играть социально одобряемую роль, быть удобной и выглядеть нормально, но меня этим не обманешь. Больше нет. Я помню Бьянку. Помню Майка. Я не могу сказать, что Мириам поведением похожа на них или что-то такое. Но в ее присутствии у меня возникает такое же ощущение. И теперь я ему верю. Я не спутаю его ни с чем другим. С человеком в депрессии никогда не знаешь, в порядке ли он или уже умирает. С Мириам я знаю. Теперь знаю. Умирает. Ее лицо превращается в застывшую маску каждый раз, когда Мириам наблюдает за Наоми и Майки. Даже не за мной и Майки, а именно за Наоми с сыном. Безотрывным тяжелым взглядом она следит, как Наоми пытается уговорить ребенка съесть что-то, кроме его любимого детского питания, а Майки снова и снова повторяет (бесконечно, доводя окружающих до исступления, как это умеют только маленькие дети): «ПЕСИК! ПЕСИК! ПЕСИК-ПЕСИК-П–Е-Е-Е-ЕСИК!», требуя, чтобы ему выдали его любимое пюре из персика. Ну, или на крайний случай: «ПисЕнька! ПисЕнька!». И это не совсем приличное слово в исполнении моего внука означает детскую печеньку. Пугающе молча Мири наблюдает, как Майки снова и снова, заливаясь хохотом, кидает в ворчащую Наоми надувной мячик, пока она пытается почитать на диване. Или учится убирать свои игрушки (как ни странно, с удовольствием) под руководством моей дочери, которая уже задолбалась получать мячом по голове. И каждый раз с тревогой я задаюсь вопросами: «Что в такие моменты чувствует Мири? Думает ли о малыше, которого потеряла? О том, что могла бы точно так же возиться сейчас со своим ребенком, если бы ее мечта стать матерью все же осуществилась? Не станет ли ей хуже от того, что она живет с моей Наоми в одном доме?». Или хуже уже просто не может быть… Я решила, что буду наблюдать за ней. Моему измотанному и несчастному Дэмми просто необходимо отдохнуть от ежеминутного надзора за нестабильной женой. Наоми тоже не до общения с Мири — она пытается пережить потерю Алана и остаться хорошей мамой, которая не срывается за свою боль на ребенке, даже если этот ребенок изгваздал весь ковер грушевым пюре в отместку за то, что ему не дали персиковое. 2 августа, 2064 года Пэк и Триша завели собаку! Маленького и веселого щенка — белого дога-альбиноса! Хозяева отказались от него из-за розового носа и голубых глаз, а Триша и Пэк забрали щенка из приюта, где бедолага целыми днями скулил, разбивая сердца волонтерам. Теперь же Айс (так его назвали новые “родители”) абсолютно счастлив, а еще больше счастлив мой внук, который сегодня играл с щенком полдня! Пэк, глядя на этих двоих, даже загрустил, что так и не завел своих детей. Впрочем, грустил он недолго, тут же словно отшутившись от самого себя и чужой жалости: «А с другой стороны, кто вообще выдержал бы такого папашу, как я?!». Я подумала, что Пэк был бы прекрасным отцом, настоящим другом для своих детей, весельчаком и выдумщиком, с которым каждый день ощущался бы как Рождество и День рождения вместе взятые. Но не всем вещам суждено исполниться, не все становятся родителями, у всех свой путь. И, во всяком случае, в роли родителей Айса мои друзья уже полностью реализовались! У этого щенка игрушек больше, чем у Айрис и Наоми в детстве — однозначно! А еще у него есть своя лежанка-колыбелька и целая куча одежды! На зиму! НА ВЫРОСТ. Пэк и Триша обо всем позаботились! Немного неловко (но все же чуть менее неловко, чем Лилит и Вольф) Триша пообщалась и со своим человеческим (а не собачьим) сыном и его женой, воспользовавшись моментом, пока те гостят у нас. Позднее я спросила у Триши, не показалось ли ей, что Мириам… эм… не совсем в себе? Иногда мне кажется, что я себя просто накручиваю, потому что у меня травма из-за Бьянки и Майка. Триша ответила: «Ну, к своему стыду я не очень-то хорошо знаю жену собственного сына. Мири мне всегда нравилась, но мы близко не общались. Поэтому мне сложно сказать, все ли с ней в порядке, хоть она и кажется грустной и встревоженной какой-то, что ли… Не знаю. Мири пережила не очень приятные события. Возможно, ей просто нужно время, чтобы оправиться». И да, это так… Но. Я начинаю все больше и больше дергаться с каждым днем. Мириам, она… раздвоилась. Я узнаю это состояние, да, на этот раз точно — да. Единственное, что я пока не могу понять — вызвано ли оно уже случившейся попыткой суицида или… Мири задумала новую? Меня все больше тревожат ее высказывания, которые Мириам роняет в наших редких разговорах, когда я пытаюсь узнать ее получше, поддержать и все такое. Например, сегодня утром, когда я готовила грушевый пирог для Пэка и Триши, Мириам вдруг выдала: «Как же давно я уже ничего не готовила… Как много вещей в нашем мире начинают казаться совершенно бессмысленными со временем». Я вовсе не считала приготовление пирога для друзей бессмысленным занятием, но узнавала это состояние у Мири. Она находилась в своем мире и видела окружающую реальность иначе — искаженно, изуродованно, изломанно. Я попыталась разговорить Мириам, ненавязчиво упомянуть, как Пэк и Триша счастливы вместе, как у них все хорошо (и не всегда для этого нужны дети и продолжение рода в биологическом понимании). Но жена моего племянника оставалась за глухой стеной собственных представлений о счастье — монолитных, неподъемных, неизменных. В ее мире все должно было быть только так. Либо никак. А вчера вечером, когда Дэмиан болтал по видео с Райаном (они с сыном пропустили очередную встречу на выходных из-за того, что Дэмиан уехал в Провиденс, поэтому решили просто созвониться), Мириам вдруг спросила у меня: «Райан очень красивый мальчик, правда? Такой милый, такой хорошенький. Дэмиан думает, я не люблю его сына. Но это не так. Мне и Стефани нравится. Они были красивой парой, правда? Такая любовь, с юности… Это много значит. Вы знали их тогда, наблюдали за зарождением их отношений, как думаете… Дэмиан в то время был счастливее, чем сейчас?». Я потерялась на мгновение, уже зная, к чему она клонит. Но что я могла ей ответить? Что я могла ответить, чтобы не солгать? Чтобы слова моей поддержки прозвучали искренне? Ведь в юности, когда Дэмиан только влюбился в Стефани, и они начали встречаться, когда его глазки блестели по-особенному, а рот не закрывался от восторженной болтовни о его первой девушке, тогда мой племянник, конечно, был счастливее, чем сейчас, когда он не спит ночами, переживая о своей жене, замкнувшейся на идее «полноценной» семьи. Я не знала, что могу ответить Мири, но все же ответила то, что в тот момент показалось мне правильным и настоящим: «Я не могу заглянуть в чужую душу, Мири. Только сам человек способен судить о своем счастье, да и то — не всегда объективно. Я знаю только одно. Дэмиан очень сильно любит тебя. Сейчас. Сегодня. В настоящем. Своего сына он тоже любит. Но Стефани — больше нет. В этом я действительно уверена. Ему нужна ты, а не воспоминания о прошлом». Мириам как будто даже услышала меня — всего на мгновение, но мои слова короткой вспышкой достигли ее мутного сознания. Однако спустя еще мгновение, когда до Мириам долетел отголосок смеха Дэмиана и Райана из сада, ее лицо вновь посерело. Умерло. 8 августа, 2064 года Ох. Я была права. У меня все еще дрожат руки. Думала, что смогу написать обо всем этом и в процессе немного успокоиться. Но пока нет. Не могу. 10 августа, 2064 года Что ж. Вроде бы теперь могу. Все позади. И я в состоянии писать о случившемся без собственных болезненных флэшбеков в прошлое. Спасибо Лилит, которая все последние дни не отходила от меня, помогая убивать панички в зародыше. Начну с начала. На протяжении всех последних дней мне упорно казалось, что Мириам чувствует себя все хуже. После того, как Пэк и Триша вместе с Айсом ушли домой, угостившись пирогом и вдоволь выговорившись о сложностях воспитания щенка-альбиноса, я позвонила Лилит и попросила ее приехать переночевать у нас. В моей спальне. Не только потому, что мне было очень тревожно и я нуждалась в ней. Но и потому, что я надеялась — Лилит сможет предотвратить самое страшное, самое плохое, проследить за Мири, как она следила недавно за моей Наоми. Лилит согласилась, хоть ей и пришлось переступить через себя и собственное стеснение — она еще ни разу не оставалась у меня на ночь с тех пор, как ко мне приехала дочь. Однако долго уговаривать Лилит не пришлось — видимо, по моему голосу она сразу поняла, насколько все серьезно и как сильно я уже испереживалась. Лилит ночевала у меня пару дней, и все было в порядке. Полный дом народу плюс маленький ребенок-ходячий-и-ползающий-антидепрессант — атмосфера, в которой рос сам Дэмиан — все это, казалось, даже помогло моему племяннику слегка расслабиться. Наконец-то не он один присматривал за Мириам, наконец-то рядом были люди, которые его отвлекали. Все это положительно влияло и на Наоми — невольно я заметила, что она стала чаще улыбаться, болтать с Дэмианом, фоткать Майки и снимать его на видео, наслаждаясь каждым ускользающим мгновением его взросления. На Дэмиана и Наоми это влияло хорошо. Но не на Мириам. Она ни разу не взяла Майки на руки, хотя мой внук явно проявлял к ней интерес, тянул ручки, не боялся «новой тети», лепетал что-то свое «на детском». Мы снова включили «переводчик с детского», старенькое приложение, в шутку созданное Никки, когда наши дочки были совсем маленькими. Оно еще работало! Хоть и не без багов, но с багами было даже смешнее! Однако Мириам в нашем веселье не участвовала. Наоборот — отворачивалась или уходила, когда Дэмиан брал Майки на руки, играя с ним в «велолетик», как с Айрис в детстве. И в такие моменты вся комната словно заполнялась ее болью. Я надеялась (очень зря), что, пожив с нами, Мириам увидит — любить можно не только своего кровного ребенка. Любовь не вынашивается и не рождается. Она всегда живет в нас, и она может проявить себя в чем угодно, в любой момент. Я люблю Наоми, а она любит меня, пусть мы и не кровные родственники. И мы все обожаем малыша Майки. Не только Наоми, которая его родила, но и я, хотя в биологическом смысле не являюсь его бабушкой. И даже Лилит — она любит Майки до безумия, при том, что он сын моей дочери. Любовь всегда находит возможность проявиться. И она всегда прекрасна. Однако Мириам смотрела на все это иначе — она видела лишь несправедливый мир, который всем дал то, чего они хотели, всем, кроме нее. Это случилось днем. Дома была только я одна. Дэмми ушел на встречу со своими школьными друзьями, Лилит уехала по делам в «Невозможные вещи», а Наоми отправилась на прогулку с Майки, которому нужно было куда-то выплеснуть энергию после крепкого полуденного сна. Я же чувствовала себя просто ужасно, так как накануне ночью практически не спала, несмотря на присутствие Лилит рядом. Мне было неспокойно. Просто тяжело. Не знаю, почему. А днем, так как Лилит ушла на работу и некому было настучать мне по башке за лишний кофеин, я выпила два капучино, с перерывом в час или около того — однако желанного эффекта все равно не получила. Глаза слипались, а сердце при этом выскакивало из груди! Мириам была наверху, в их с Дэмианом спальне. Иногда я слышала звук ее шагов, и меня это успокаивало. Несколько раз я звала Мири попить вместе кофе или посидеть в саду, но она жаловалась на головную боль и отказывалась. Я отрубилась буквально минут на десять, прямо за кухонным столом. Допив второй, уже остывший кофе, я залипала на новые фотки антиквариата, которые Лилит сделала для своего онлайн-магазина. Я даже не помню, как отключилась — вот я листала каталог, и мне особенно понравилось фото кольца с лунным камнем, а вот я уже подпрыгнула на месте, разбуженная резким, мощным звуком от лежащего рядом айфона. Клянусь. Я что-то услышала, даже почувствовала вибрацию, как от нового, только что пришедшего сообщения. С колотящимся от испуга сердцем и все еще сонная, я проверила телефон — никаких сообщений, ноль уведомлений. Все то же фото с кольцом на экране. Но я слышала. Я чувствовала. Мне кто-то написал — я была уверена. Настолько, что даже заглянула по очереди во все мессенджеры, которыми пользовалась — ну, мало ли, вдруг просто уведомление не отобразилось, а звук и сообщение были (я уже бабка старая, могу не шарить в новых технологиях и все такое). Но ничего. Я ковырялась в телефоне минут пятнадцать, пока окончательно не проснулась, не убедилась, что сообщений нет, а наверху — слишком тихо. Шагов Мириам больше не слышно. Я тут же ломанулась вверх по лестнице, так и неся телефон в руке. Поднялась на второй этаж и постучала в комнату Дэмиана и Мириам. Никто не ответил, но, постояв так немного и прислушавшись, я различила шум воды из ванной в конце коридора. Помчалась туда. Все мое тело, все рецепторы, все органы чувств, все буквально вопило — ЧТО-ТО НЕ ТАК. Я не то чтобы предчувствовала неладное — я была уверена — это уже случилось, это происходит прямо сейчас. Я позвала Мириам, для верности пару раз стукнув в дверь костяшками пальцев. Мириам ответила не сразу, но все же ответила: «Да, Джессика, я здесь. Ага. Все в порядке, да. Я просто решила немного расслабиться и принять ванну». Ее голос звучал совершенно… обычно. На мгновение я даже почувствовала себя идиоткой. На мгновение подумала — может, и правда у меня уже паранойя после Бьянки? И в молодости самоубийство подруги настолько меня травмировало, что я теперь вижу кровь и лезвия даже в самых обычных ситуациях, когда человек просто решил помыться?! Принять ванну. В августе. Ванну? Когда на улице уже неделю стоит удушающая жара под сорок?! Мое тело продолжало ОРАТЬ. Спокойный голос Мириам не мог меня обмануть. Даже если она просто решила принять ванну по каким-то своим необъяснимым причинам, даже если так… Пусть лучше Мири сочтет меня чокнутой бабкой, чем… «Мири, дорогая, извини, что мешаю, но открой дверь. Пожалуйста. Прости, но мне нужно войти». В ответ — молчание. Плеск воды. И какая-то странная тишина. «Мири! ОТКРОЙ!» — завопила я, ощущая, как буквально тонут мои последние сомнения. Ни звука. А минуты шли. В состоянии паники я не сразу сообразила сгонять за запасными ключами, которые хранились в жестяной коробке из-под печенья на кухне. Их там хранили еще Аврора с мамой, но я не припомню ни единого случая, когда нашей семье приходилось бы ими пользоваться. Прежде чем открыть замок, я еще раз, на всякий случай, предупредила Мири, что сейчас зайду. Конечно, она не ответила. Потому что к тому моменту уже распорола вены на одной руке, а вот ко второй приступить не успела. Не успела, но… Все было в крови. Прозрачная вода, белая ванна и кафель вбирают красный цвет так быстро. Я рухнула в прошлое, словно спрыгнула с вышки. Я даже не сразу смогла начать действовать, оглушенная собственным сердцебиением — так и стояла на пороге, повиснув на дверной ручке. Несколько капель крови были на бортике ванны, еще несколько — упали на пол. Видимо, Мириам держала руку на краю ванны, чтобы была опора, чтобы удобнее было… разрезать. Забрать у нее лезвие оказалось легче, чем я боялась. Мириам просто спокойно мне его отдала. Она двигалась так странно замедленно, особенно на контрасте с моей паникой — словно во сне. Ее взгляд казался мутным, будто подернутый тиной пруд. Губы шевелились — Мириам пыталась что-то сказать, мне кажется, я смогла разобрать: «Все хорошо. Мой маленький. Все хорошо. Мой маленький. Все хорошо». Она повторяла одно и то же. Я вытащила полуголую Мири из воды, и мы чуть не поскользнулись на мокром полу. Вода мешалась с кровью. Второпях я замотала руку Мириам полотенцем, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. Мои брюки и рубашка тоже были в бордовых пятнах. Надо было позвонить в скорую, но я не соображала, где оставила свой телефон. То носила его в руке все время, а то он вдруг исчез! Наверное, пока я бегала за запасными ключами — так и бросила его на кухне возле банки из-под печенья. Мы спустились на первый этаж — Мириам, вся обернутая полотенцами, и трясущаяся от ужаса я. Она шла за мной послушно и продолжала бормотать, что все хорошо. На кухне я усадила Мириам за стол и позвонила в «9-1-1». А через пять минут ее уже забирали в больницу. Молодая и очень милая врач по имени Джейми заметила мое полуобморочное состояние, измерила мне давление и дала несколько круглых таблеток, которые я с радостью сожрала. «Все будет хорошо, — произнесла Джейми, поглаживая меня по плечу и словно эхом повторяя недавнюю жуткую фразу Мириам. — Ваша родственница в безопасности, она не успела сильно навредить себе. Вы действовали очень быстро и храбро! Вы ее спасли!». Спасла. Хоть кого-то я смогла спасти. На этот раз. Я успела. Сейчас Мири лежит в психиатрической клинике в Провиденсе. Дэмиан пока живет у нас, чтобы навещать жену и не оставаться снова одному. Я убедила его, что так будет лучше, и он, слишком усталый и расстроенный, чтобы спорить — согласился. Тяжелее всего было сказать ему о случившемся в тот день… Собраться, взять трубку и позвонить. Услышать его веселый голос на другой стороне. Мой племянник всего на пару часов позволил себе отвлечься, забыться со старыми друзьями, и тут такое… Как бы чувствовал себя Дэмиан всю оставшуюся жизнь, если бы Мириам удалось осуществить задуманное? И что же все-таки разбудило меня в тот критический момент? Я до сих пор уверена, что это был звук вибрации — громкий, сильный, резкий и неожиданный. Как будто кто-то написал мне. Как будто кто-то… хотел предупредить меня? Ох, ладно. Нечего надумывать, Джессика! Не хватало еще поверить в призраков! Я слишком стара, чтобы верить в невозможные вещи и всякую паранормальщину! Или… все-таки нет? 24 августа, 2064 года Сегодня Авроре исполнился бы девяносто один год. Она часто снится мне во сне. Даже чаще, чем Никки, почему-то. И в этих снах я сама еще мелкая — мне около шестнадцати, а Аврора — совсем молодая, и ей около сорока пяти. Мне не снится ничего особенного. Просто то, что она жива. Снится, как я спускаюсь в подвал, и она сидит там с гитарой, улыбается мне и произносит: «Привет, Несси». Она всегда веселая, всегда улыбается, обнимает меня, но говорит — совсем мало. Возможно, я так часто вижу эти сны, потому что сама живу в родительском доме и постоянно спускаюсь в тот подвал, чтобы самой побренчать на гитаре, сочинить новый трек. Иногда так и кажется — вот-вот увижу ее. Надеюсь, тебе там весело на Небесах, моя Ктулху. Надеюсь, мама там вместе с тобой.