Облака на Луне

1 января, 2066 года Лилит купила мне новый блокнот. Знает, что я люблю вести дневники по старинке. А я не знаю, с чего и начать после перерыва… С тех, кого больше нет рядом со мной, или с тех, кто остался? 2 января, 2066 года Начну все же с тех, кого больше нет. С одной из причин, по которой я забросила дневник на полтора года, не выдержав, сломавшись перед необходимостью в очередной раз обозначить свою потерю на страницах дневника, сделав ее тем самым реальной… На самом деле там все навалилось, много всего, и всего этого вместе — я просто не смогла принять. 2064-й и 2065-й были тяжелыми. 2064-й забрал у моей Наоми мужа. А 2065-й забрал у нас с Тришей Пэка. Это случилось так внезапно. В этом январе будет ровно год. Сердечный приступ. Наш слишком веселый Пэк всегда слишком много держал в себе. А ведь они с Тришей только-только переехали в Провиденс… Завели Айса. Мы начали снова собираться вместе, как в детстве. Планировали провести втроем счастливую старость, а этот засранец взял и умер! Каждый раз, думая об этом, я ненавижу его и реву одновременно… 15 января, 2066 года Сегодня ровно год, как его больше нет. Нашего Пэка. Мы с Тришей сходили на кладбище вдвоем, а потом завалились ко мне домой, напились джина с тоником и перечитали все, абсолютно ВСЕ валентинки, которые Пэк прислал мне за всю нашу жизнь. Коллекция была настолько внушительной, что я хранила ее в трех коробках! Мне просто не верится, что этот дурачок больше ничего мне не пришлет… «Я неначто не намикаю. Ты просто классная дивчонка, Джесс!» 14 февраля, 2012 года. Господи. Самая первая валентинка. Написанная детской рукой Пэка, его неумелым еще, корявым почерком, когда он только учился писать по-английски. Самая простенькая, самая маленькая валентинка — обычное красное сердечко (уже скорее серо-розовое, словно пигмент испарился со временем, растаял в нем). Мы с Тришей валялись на полу возле кровати, в окружении коробок, доставали валентинки по очереди, читали вслух и хохотали. И плакали. Триша заметила: «А мне он никогда их не слал почему-то. Аж обидно. Ни разу, Джесс. Даже когда мы поженились». Я ответила: «Возможно, потому, что ты ему и правда нравилась. А Пэк не умел быть серьезным. Реальные признания в любви — это не про него. Признать свою уязвимость, признать, как ты ему важна — он не мог». «Господи, — Триша выдохнула, захлебываясь слезами и смехом одновременно, и уткнулась носом в мое плечо. — И почему он всегда был таким дураком, боже? И почему я в него влюбилась… До сих пор ума не приложу, как можно так сильно любить мужчину, который с двенадцати лет строчит идиотские валентинки твоей лучшей подруге! Боже, Джесс, даже когда ему было за шестьдесят, он строчил их тебе, хихикая, как напакостивший мальчишка! А когда я предлагала ему отметить этот день вдвоем, как нормальная пара — посидеть в ресторане или пропустить по бокальчику вина дома, Пэк только отмахивался, мол, это слишком скучно! Я даже не помню, говорил ли он мне когда-нибудь, что любит меня… Скорее всего — нет. Иначе я бы запомнила. Точно запомнила!». «О некоторых вещах не обязательно говорить, — я улыбнулась. — Пэк любил тебя. По-своему. По-дурацки. По-пэковски! Но любил. Ты ведь наверняка и сама это чувствовала, правда?». «Чувствовала, да, — Триша усмехнулась. — На самом деле… Он мог бывать уязвимым. Иногда. И только при выключенном свете, когда мы оставались в спальне вдвоем». «Это очень мило, но лучше не рассказывай мне такое!» — в шутку взмолилась я, а Триша рассмеялась и добавила: «Да нет, я не про секс даже. А про те моменты, когда, знаешь, лежишь в темноте и уснуть, например, не можешь. Я не сплю и он не спит. Иногда я спрашивала, о чем он думает, и Пэк отвечал искренне о том, что его беспокоит… Мог рассказать о каких-то своих сожалениях, страхах, о чем-то таком. Иногда мог обнять меня, уткнуться носом в волосы и сказать, что я вкусно пахну или что я самая красивая. Это максимум, на что он был способен в плане признаний, но как же приятно было слышать от него что-то подобное.. Чувствовать, что он не боится открыться мне. Хотя бы в темноте. Иногда по утрам я пыталась вернуться к нашим ночным разговорам, но Пэк снова становился обычным собой. Отшучивался, выпендривался. Говорил, что уже и не помнит, о чем трепался ночью, и все это ерунда вообще. Я даже злилась на него за это… Теперь понимаю, что зря. Просто он был таким, и все тут. Он был мне дорог таким». «Я уверена, он знал об этом, — ответила я, поглаживая Тришу по кучерявым волосам с проседью. — Пэку очень повезло прожить последние годы своей жизни с тобой. Он был по-настоящему счастлив». «Спасибо, Джесси… Ох. Вот и остались мы с тобой вдвоем, да? Из нашей четверки… Остались только мы», — Триша всхлипнула. «Да, — шепнула я, тоже проглатывая слезы. — Мы вдвоем. И уж давай постараемся помереть одновременно, ладно?! Чтобы не обрекать одну из нас на страдания, мы просто обязаны купить билет в один поезд на Небеса! Поняла меня?!». Триша усмехнулась и ответила: «Поняла! Так и сделаем!». 3 февраля, 2066 года В последний год Лилит от меня буквально не отходит. Внезапная смерть совершенно здорового на вид Пэка ее поразила. Наверное, Лилит боится, что я тоже помру ни с того ни с сего… Ох. Моя хорошая. Мы с Лилит сейчас живем вместе. Живем жизнью своей мечты, которую так и не осуществили в двадцать девять. На средства, вырученные от продажи фермы (плюс денежная часть наследства Авроры) я купила домик недалеко от того места, где стоит дом моих родителей. И три месяца назад мы наконец-то сюда переехали, перевезя целую тонну антиквариата из квартиры Лилит. В родительском же доме так и остались Дэмиан с Мири. Мой племянник решил, что его жене нужна более спокойная жизнь, а Нью-Йорк плохо влияет на нее, повышая тревожность. В Провиденсе же Мириам почувствовала себя намного лучше — она прошла несколько курсов лечения депрессии, и прямо сейчас они с Дэмианом собирают документы на усыновление малыша! За все то время, что Мири жила с нами, уже после своего возвращения из больницы, она многое переосмыслила. И первое, что она сделала тогда, вернувшись, это поблагодарила меня. Мириам сказала: «Джессика, ты спасла меня в тот день… Спасибо тебе. Спасибо, что не поверила мне и вломилась в ванную. Я сожалею о том, что сделала. О том, что причинила вам столько боли, особенно Дэмми». Я обняла ее и сказала, что все в порядке. А еще через несколько месяцев Мири призналась: «Теперь, после работы с психотерапевтом, я поняла кое-что… Моя попытка суицида была скорее криком о помощи, чем реальным желанием себя убить. Тогда мне словно хотелось показать всему миру, богу, вселенной, всему мирозданию — показать, как мне плохо. Словно если бог увидит, как сильно я страдаю, он даст мне ребенка. Главное пострадать посильнее. И тогда что-то изменится… Я не понимала одного. Что я сама могу изменить что-то прямо сейчас. Я жила с вами — с тобой и Наоми в одном доме, но не видела. Как вы близки. Как любите друг друга. Моя психотерапевт помогла мне увидеть и другие варианты будущего и… Я все-таки решилась. Мы с Дэмми решились. Мы хотим взять малыша. И любить его как своего собственного». И, боже, как же я рада за них! Как же хочу, чтобы у них все получилось! Сейчас Мириам чувствует себя достаточно стабильно, чтобы справиться со стрессом материнства, и я надеюсь, что ее прошлые приходы в психиатрические учреждения на возможность усыновления не повлияют. Но Дэмиан говорит, что не должны, что прошло уже достаточно времени, и пока у них все продвигается весьма успешно! И мне… мне самой так хочется покоя. Тревоги за близких, потеря Пэка… Я так устала. Хотя в последние три месяца жизни вдвоем с Лилит мне и стало намного лучше. Вон даже дневник снова открыла! 6 февраля, 2066 года Две годовщины смерти в этих числах февраля. Никки — 5 лет. Алан — 2 года. Недавно я задумалась о том, как много времени провожу на кладбищах… Но что уж тут поделаешь… Наверное, возраст у меня такой, когда близких людей под землей становится больше, чем тех, кто по этой земле еще ходит. Наоми на днях улетела в Лиссабон, чтобы навестить могилу Алана и повидаться с его родителями. Они очень соскучились по Майки, хоть и приезжали к нам пару раз в гости. В последний из этих визитов у Клары случился нервный срыв, и она никак не могла прекратить плакать — все повторяла, как сильно Майки похож на Алана в детстве: «Ох, это он, это прямо он. Я так не могу… Это и правда он, мой мальчик». Я видела детские фото и видео Алана — они с сыном действительно очень похожи. И все же у Майки зеленые глазки моей дочери и более светлые, чем у Алана, волосы (хотя Наоми считает, что с возрастом они потемнеют). Ему уже три годика. Совсем большой мальчуган! Который становится все более шустрым с каждым годом… Уследить за ним сейчас примерно так же легко, как посадить на землю падающий самолет, пока его пилот валяется в отключке! Наоми же так и осталась жить в Провиденсе. Примерно полгода назад она сняла квартирку недалеко от нашего шелтера и переехала туда вместе с Майки, убедив меня, что справится и что готова начать новую жизнь. «Я люблю Лиссабон, ты знаешь, мам. Куда больше, чем Провиденс, я всегда любила Португалию. Но сейчас… Там слишком многое напоминает об Алане. Я поняла, что физически не могу жить в нашей квартире. Продавать ее я тоже не имею права. Все же это был подарок родителей Алана нам на свадьбу. Пусть мой сын сам решает, что с ней делать, когда вырастет. Это его квартира. А я… хочу быть здесь. Здесь, в Провиденсе, я чувствую себя нужной. Я столько всего могу сделать. Могу помочь людям, которым повезло меньше, чем мне. У которых нет поддержки близких, которые остались совсем одни». В последний год моя дочь вовлеклась и с головой погрузилась в волонтерство, она помогает нам с шелтером, который мы с Ритой наконец-то официально открыли! Снова! Наоми работает там бесплатным психотерапевтом, а сама живет на средства, полученные от Португальского государства за смерть Алана, и частично — начинает снова подрабатывать психотерапией онлайн. Я стараюсь следить, чтобы моя дочка не перенапрягалась и не выгорала на такой морально сложной работе, ведь после потери Алана она так до конца и не пришла в себя. Однако моя Наоми оказалась не менее упрямой, чем ее сестра, хоть они и не кровные родственники! Поэтому уследить за ней практически невозможно — как и уговорить отдохнуть! Начинала она с трех раз в неделю, а теперь торчит в шелтере 24/7, оказывая экстренную психологическую помощь жертвам гомофобии и трансфобии, целыми днями выслушивая и пропуская через себя истории о том, как молодых девушек и парней избивают и насилуют собственные родственники за то, что они посмели заявить о себе. Наоми держится хорошо. Я очень горжусь своей дочкой… И все же. Так волнуюсь за нее. Иногда мне кажется — она слишком много на себя взвалила, и зря я вообще втянула ее во все это. Потому что иногда… в чужой боли тоже можно утонуть. 7 февраля, 2066 года Только что закончила болтать с Айрис по видео. Они с Фаби сейчас отдыхают в Бельгии. Едят вкусные шоколадки и гуляют по уютным европейским улочкам. Что ж, хотя бы за старшую дочь я полностью спокойна! Ну, почти… Потому что совсем полностью не бывает никогда. У них с Фаби все хорошо, и они по-прежнему живут вместе. Путешествуют. Фаби развивает свой антипластиковый бизнес, а Айрис занимается разработками в области искусственного интеллекта и робототехники. Эти двое занимаются настолько разными вещами, но они увлечены ими так сильно, что в этой мании находят свои точки соприкосновения. Понимают друг друга. Как-то Айрис поделилась со мной: «Думаю, уйти тогда от Джордана, закончить наши отношения — было моим самым верным решением в жизни. Потому что детей я так и не захотела… А если бы осталась с ним, поддалась бы давлению и была бы несчастна. Кстати, недавно я узнала, что Джордан женился примерно через шесть месяцев после нашего расставания, как тебе? Сейчас у них с женой уже есть ребенок. Все, как он и хотел. Идеальная фотка для профиля в соцсети». «Ох, милая… — я растерялась. — С тобой точно все в порядке? Как ты отнеслась к этой новости?». «Да никак, — Айрис только отмахнулась. — Мне плевать, мам. Я всегда говорила Джо, что в море полно рыбы, и он с легкостью найдет женщину, готовую проставить все галочки в его списке “успеть до тридцати”. Вот он и нашел! Я была права! На самом деле я с ужасом представляю нашу возможную жизнь вместе! Джордан уж точно не позволил бы мне оставить Акиру у нас! Бот, сидящий по утрам на кухне и читающий классическую японскую поэзию — никак не вписывается в представления Джордана об идеальной семье! А вот Фаби может поугорать с ним вместе, обсуждая хокку, пока кофемашина готовит капучино!». И да, Акира все еще живет с ними! Айрис продолжает работать над его развитием, регулярно делает для него какие-то обновы, и мне кажется — еще немного, и этот бот станет человеком! Он так мило и смешно шутит! Каждый раз, когда мы с ним болтаем, Акира говорит, что чувству юмора частично научился от меня! Вот это да! Айрис также готовит его к самостоятельной жизни, поэтому Акира теперь работает на настоящей работе (удаленно, в сфере программирования) и почти везде ходит один, осваивая бытовые привычки. Пару раз я видела его прогуливающимся по городу, а еще пару раз он заходил ко мне в музыкальный магазинчик и в «Невозможные вещи» Лилит. Осматриваясь, наблюдая за жизнью людей в Америке. «Сегодня на набережной со мной пыталась познакомиться девушка, — слегка растерянный Акира недавно зашел ко мне в шелтер и поделился этой информацией. Пока Айрис в путешествии ест бельгийские шоколадки, Акира предоставлен сам себе, и выглядит он как будто… эм… немного напряженным? — Я впервые столкнулся с такой ситуацией. Как я понял, я понравился ей в романтическом плане. Она наблюдала за мной, пока я покупал кофе…». «А ты покупал кофе?!» — опешила я, так как думала, что Акира употребляет какую-то еду и напитки только в компании. «Да. Айрис говорит, что мне нужно больше тренироваться делать то, что делают обычные люди. Я шел по набережной, наблюдал. Многие покупали кофе в киоске. Я тоже решил попробовать». Я спросила, что же было дальше с той девушкой, и Акира ответил: «Мне пришлось ей отказать. Объяснить, что я не человек, а бот. И, хоть я и бот-романтик, я не могу создать романтических отношений с человеком, пока Айрис не разблокирует мою романтическую программу. А сейчас я в режиме обучения». «И что та девчонка?!» — этот вопрос задала уже ошалевшая Рита, которая недавно подошла к нам со стаканом кофе и услышала часть разговора. «Ну… Я так полагаю, что она не поверила мне, — ответил Акира как будто даже огорченно. — Мне показалось, что она обиделась. Но ведь я не хотел ничего плохого…. Как я должен был поступить? Как думаете, Джессика-сан?». «Хах, не удивительно, что она тебе не поверила! — хохотнула Рита. Поначалу она боялась общаться с Акирой, ведь он был, можно сказать, ожившей кофеваркой из ее кошмаров, но со временем привыкла и даже начала с ним заигрывать, узнав, что Акира относится к классу ботов-романтиков! — Ты выглядишь слишком по-человечески, мой дорогой! Особенно со стаканом кофе! Твое объяснение про ботов прозвучало для нее как тупая отмаза!». «Акира, милый, конечно, ты не хотел ничего плохого, — я поспешила утешить парня, усаживая его на диван. — И ты ничего плохого не сделал! Просто ответил правду! Но наше общество к такому еще не привыкло… В Америке индустрия ботов на стадии зарождения. И Рита права, ты выглядишь… очень реалистично, если можно так сказать». «Но что я тогда должен был ответить? Сказать неправду? — удивился Акира. Он казался таким невинным, почти ребенком. Чем больше я общалась с этим парнем, тем больше понимала, почему Айрис относится к нему, как к сыну. — Айрис объяснила мне, что иногда людям лучше говорить неправду, чтобы их не обидеть. И возникшая социальная ситуация относится как раз к этому случаю, так?». «Пожалуй, да, — согласилась я. — Когда с тобой пытаются познакомиться, проще всего ответить, что у тебя уже есть девушка, ну, или парень. Да, это ложь. Но человек не обидится, потому что это звучит, как: “Если бы я был свободен, то обязательно познакомился бы с тобой, и ты классная, но у меня уже есть партнер, которому я не хочу изменять”. Вот и все. Для людей это более простой и понятный ответ, чем информация о том, что ты бот-романтик с заблокированной программой». «Хм… В этом есть смысл, я понимаю», — кивнул Акира. «С заблокированной значит, да? — Рита ухмыльнулась. — То есть со мной замутить ты не смог бы, к примеру? Ну, знаешь, я уже скоро помру, хочется все в этой жизни попробо…». Я пихнула Риту локтем и прошипела, чтобы она заткнулась. Но Акира только улыбнулся (прекрасно распознав юмор в ее словах) и ответил: «Я смог бы завести с вами романтические отношения, Рита-сан, только если бы Айрис разблокировала мою программу специально для вас. Нужно провести кое-какие сонастройки. Так как я не могу по-человечески влюбиться, и процесс влюбленности не проходит у меня так, как у остальных людей, мне нужно, чтобы мне показали, кого любить. Запрограммировали на определенного человека, если можно так сказать». «Ой, милый, да я и не предлагаю себя любить, я же бабка старая! Просто спрашиваю, могли бы мы попробо…». «РИТА! — заорала я, пугая народ в холле шелтера. — Прекращай! Нельзя делать непристойные предложения Акире! Как тебе не стыдно, тебе уже почти девяносто!». Но Акира и здесь ответил с терпеливой улыбкой: «Я был создан не для секс-индустрии, а для построения романтических отношений. Все сексуальные функции для меня также разблокируются после запуска программы. После того, как я влюблюсь в кого-то. Эти функции будут доступны только для одного человека». «Которого для тебя выберет Айрис, — кисло закончила за него Рита. — Ясно-понятно! Значит, не вста… не выгорит ничего! Что ж, молодой человек! Надеюсь, когда-нибудь ты испытаешь все то, для чего был создан! Поверь мне, оно того стоит!». 1 марта, 2066 года На что похожа моя жизнь сейчас? Теперь, когда я немного привыкла жить в новом доме с Лилит и начала приходить в себя и смиряться со смертью друга, мне хочется оглядеться вокруг. Некоторые вещи словно происходили сами по себе, без моего участия, просто происходили рядом со мной, и теперь мне хочется их рассмотреть. Заметить их. Начну с того, что не только Айрис с Фаби путешествуют! Мы с Лилит — тоже! Пусть и немного, но все же осенью мы слетали в Германию и провели целый месяц в Кёльне. Лилит сама предложила мне отвлечься и отдохнуть, ее пугало мое подавленное состояние после смерти Пэка, когда я каждые выходные напивалась с Тришей, а на следующее утро не могла встать с кровати (в отличие от Триши, которая чувствовала себя прекрасно и продолжала напиваться во все остальные дни тоже). Лилит ничего не говорила про Германию, так как хотела, чтобы место для отпуска выбрала я сама. Она даже предлагала мне Бали, зная, как я люблю Индонезию. Но я знала, как ее ненавидит Лилит, а также знала, что она давненько не бывала дома… Я понимала, что Лилит много чего хочет сделать на родине — это и ведение антикварного бизнеса в немецком филиале, и посещение врача, который занимается разработками ее лекарства, и поход на кладбище, к могиле Ребекки, и, возможно даже (чем черт не шутит) встреча с Вольфом! Поэтому я предложила Кёльн: «Это будет круто, Лилит! Я правда этого хочу, не смотри на меня так! Я никогда не бывала у тебя на родине, мне ведь тоже интересно! Ты сама столько рассказывала про Кёльн, говорила, как там красиво, многие твои книги и рассказы вдохновлены этим городом, разумеется, я хочу увидеть его вживую!». И я увидела! Единственное, что я знала о Кёльне раньше — это то, что ему больше двух тысяч лет (почти как самому Вольфу), и то, что он знаменит своим величественным кафедральным собором, напечатанным на всех туристических брошюрах и открытках. Собственно, этот кафедральный собор был первым, что я увидела, когда вышла на площадь из здания городского вокзала! Раньше я видела это мрачное готическое строение только на фотках Лилит в инсте, когда она еще его вела… Лилит частенько сопровождала эти фото печальными стихами собственного сочинения. И вот теперь — я видела собор вживую. Впрочем, как следует рассмотреть его и зайти внутрь мне все равно не удалось. Во-первых, был выходной день, и вокруг здания собралось слишком много туристов, а во-вторых, Лилит со скучающим лицом заявила: «Ну, нет, я не хочу, чтобы ты начала знакомство с моим родным городом с этого! Это же самая банальная достопримечательность! Давай лучше сходим на канатку! И прокатимся над Рейном — вот это действительно красиво!». И, судя по тому, как она сжала в тот момент мою ладонь — это было не только красиво, но и романтично. Канатка меня впечатлила! Пожалуй, это было одно из самых ярких впечатлений от всей поездки. Хоть я и каталась на многих канатных дорогах за всю свою жизнь (и первый раз был с Никки, когда мы отдыхали в горах), но над рекой — не каталась никогда! Маленькая кабинка, в которой только мы c Лилит, а под нами — пустота, ветер. Серые, почти черные в закатных сумерках воды Рейна. И небо, пронизанное шпилями старинных зданий, отчего в облаках словно растекалась красная кровь. Если бы кабинку не трясло, и она шла более плавно, можно было бы подумать, будто мы парим в невесомости, плывем по воздуху. Но тросы вздрагивали, и мы с Лилит, смеясь, хватали друг друга за руки. Было немного страшно. Было так хорошо. Также в эту поездку я впервые увидела немецкие «камни преткновения». У нас, в Провиденсе, тоже было несколько таких, но в Кёльне их оказалось действительно много — вечная память жертвам нацизма. Мы с Лилит садились на корточки и подолгу рассматривали каждый из них. Читали имена, даты, изучали дома, в которых больше века назад жили погибшие люди. Я думала о Вольфе, который видел все это своими глазами. Убийства беззащитных меньшинств. Конечно, неудивительно, что он так сильно боялся за свою дочь, всю жизнь. Лилит всегда была не такой, как все, а потом еще и оказалось, что она гомосексуальна. Камни преткновения с именами убитых гомосексуалов здесь тоже были… Когда мне было четырнадцать, поведение Вольфганга казалось мне таким глупым, жестоким, просто варварски-диким. Но в шестьдесят пять я начала его понимать. Он защищал свою единственную дочь. Защищал так, как умел — жестоко. Потому что повидал на своем веку куда большую жестокость, от которой пытался оградить любимую Лилит всеми силами. Теперь мне было ясно, почему Аврора в свое время смягчилась к нему. Наверняка по пьяни в баре Вольф рассказал ей множество историй, от которых ее сердце не раз умерло. Я думала о том, что Вольф ходил по этим улицам, когда никаких камней преткновения на них еще не было. Как-то я спрашивала у Лилит, в каком году родился ее отец. Она ответила: «Отец всегда скрывал от меня точную дату. Шутил, что не помнит, не знает, и в те времена дни рождения детей никто не праздновал. Но год-то он знает в любом случае, и я подозреваю, что это 1872-й. Когда случился Холокост, ему было примерно столько, сколько мне сейчас… Ну, может, он был чуть старше, ближе к семидесяти уже». Я спросила, рассказывал ли он когда-нибудь о тех годах. Где он был, как пережил все это. Лилит ответила: «Практически не рассказывал. Я знаю только, что он уехал из Германии перед началом войны, жил в разных странах. Вроде как у нас есть еврейские корни, и он боялся. Мой отец никогда не любил говорить об этом. Прошлое слишком тяготило его». И в эту нашу поездку в Кёльн с Вольфом мы также повидались. Конечно, инициатива исходила от меня, а не от Лилит. Мне не хотелось на нее давить, но я понадеялась, что в моем присутствии ей будет чуть легче общаться с отцом. Да и Вольф очень хотел увидеть ее… Я знала это. Как только я написала ему, что мы собираемся в Кёльн, Вольф пригласил нас в свою фамильную усадьбу на левом берегу Рейна. Я сразу спросила у Лилит, что за усадьба такая (и правда ли это прям усадьба!), и она нехотя рассказала: «Да, Джесси, это правда усадьба. Огромная. Площадью тысяча двести квадратных метров, окруженная большим парком. Я в этом доме выросла. Мой отец его обожает, но… Ты знаешь, я такое не люблю. Для меня он всегда был слишком большим, пустым, сырым, холодным и… одиноким. Особенно после того, как мама ушла и бросила нас. Я была рада уехать в Провиденс, хоть мне и пришлось там жить в не менее сыром и холодном особняке папиной племянницы». Мой мозг завис на цифре «тысяча двести квадратных метров», я и пыталась это представить. Не смогла. Ох уж эти аристократы! На всякий случай я предложила Лилит: «Мы не обязаны туда ехать. Если хочешь, я позову твоего отца в какой-нибудь паб, встретимся и посидим на нейтральной территории. Если ты тот дом ненавидишь, давай не пойдем!». Лилит тепло улыбнулась мне, положила ладонь на мое плечо и ответила: «Все со мной будет в порядке, Джесси. Давай съездим туда. Когда ты еще такое увидишь, в конце концов? У отца там есть две собственных конюшни, представляешь? Правда, лошадей он сейчас не держит, но конюшни остались…». Я не представляла вплоть до того момента, как увидела все собственными глазами! Это было, словно в кино! Высокие кованые ворота, широченная подъездная дорога, по которой когда-то ездили настоящие конные экипажи, фонтан, окруженный декоративными, аккуратно подстриженными растениями, и сам дом… нет, не дом — замок! Это был настоящий замок! Трехэтажный плюс башня и мансарда. У меня буквально дух захватило, и я чуть не присела на старинную брусчатку, которой была выложена территория возле фонтана. Конечно, Вольф заметил мою реакцию и расплылся от гордости. А я вдруг вспомнила те времена, когда нам с Лилит было чуть за двадцать и мы жили в трейлере, купленном на деньги, украденные у Вольфа. Лилит тогда ужасно боялась реакции отца на этот трейлер, боялась, что он не позволит ей жить в таких условиях. И теперь, глядя на величественный замок 1895-го года постройки, я понимала, почему. И все же… Лилит тогда променяла всю эту роскошь на свободу. На возможность быть со мной. Их встреча с отцом вышла неловкой — как обычно. Вольф обнял Лилит, едва касаясь, невнятно чмокнул в щеку и тут же отпрыгнул в сторону. Зато на мне отыгрался по полной! Я была уверена — этот тип меня придушит своими вампирскими лапищами! Но что уж там… Я сама по нему соскучилась и обняла Вольфа с радостью. Для меня он всегда будет другом Авроры. А еще человеком, который ежемесячно присылает астрономические пожертвования для нашего шелтера! Я не могла относиться к нему плохо. Не после того, как я видела его слабым. Рыдающим в подвале в ночь после похорон Авроры. Вольф уговорил нас провести у него несколько дней, и мы остались на неделю. Не могу сказать, что эта неделя прошла как-то продуктивно в плане налаживания отношений отца с дочерью, хотя иногда эти двое все же вели скованные, осторожные беседы, похожие на хождение по минному полю. И в основном с нашим стареньким Дракулой все же общалась я! В первый же вечер, когда Вольф особенно расчувствовался на радостях, мы с ним уничтожили пару бутылочек из винного погреба его замка (одна из этих бутылок была старше меня!). Лилит почти не участвовала в наших разговорах на пьяную голову, но я заметила, что она тоже немного расслабилась, видя, как меняется ее суровый и всегда такой страшный для нее отец — в общении со мной. Я угорала над Вольфом изо всех сил, а он — ворчал, но позволял мне это, как позволял когда-то Авроре. Улыбался. Тем вечером, когда мы легли спать в одной из гостевых спален на втором этаже, на кровати с балдахином и пуховой периной, в которой я буквально утонула, Лилит обняла меня в темноте и призналась: «Знаешь, Джесси, мой отец… с тобой он становится как будто другим человеком. Так странно… Я раньше не видела его таким. Мне было сложно даже представить, чтобы он позволил кому-то вот так подтрунивать над собой… Да еще и смеяться над этим! Не читать нотации, не пытаться показать всем окружающим, что он старше и мудрее». «Твой отец давно уже не такой, Лилит, — вздохнула я. — Я немало общалась с ним в последние сорок лет. И он изменился». «Ох… Возможно, ты и права, — Лилит прижалась ко мне, и я обняла ее крепче, явственно ощущая ее неуверенность и страх. — И все же мне сложно поверить в это. Так и кажется, будто он вот-вот станет обычным собой и ляпнет что-нибудь о том, что я ни черта не добилась в жизни, или что могла добиться большего, или что живу не там и не так». Мне хотелось бы сказать, что этого не будет, что Вольфганг многое в жизни переосмыслил, но я не имела права давать Лилит таких обещаний. Потому что она была права — иногда прежний Вольф возвращался и выдавал какую-нибудь нелепую фразочку, за которую Аврора непременно наградила бы его подзатыльником или разочарованно-презрительным взглядом, если бы была жива. Я не могла обещать Лилит, что ее отец больше никогда не ранит ее. Только она сама могла решить, готова ли довериться ему и рискнуть. И, кажется, пока Лилит не готова. Мне очень понравилось в Кёльне, и я бы хотела как-нибудь снова побывать в Германии! Но пока что у нас в планах Швеция. Мы хотим посетить ее этой весной, даже ближе к лету, чтобы не помереть там от холода! 18 марта, 2066 года Устала. Провела весь день в шелтере в попытке хоть немного разгрузить Риту, но в итоге упахалась сама. Лилит только что принесла мне свежий ягодный чай с листиками мяты и попыталась отобрать дневник, чтобы я отдохнула, но я ей не далась! Сегодня я провела довольно длинную лекцию о воспитании детей в ЛГБТК-семьях. Эта тема давно волновала многих, в том числе Олли и Кори, потому что Род-Айленд стремительно идет к тому, чтобы снять все запреты на усыновление детей однополыми парами, а также трансгендерами, у которых в паре есть традиционные, в понимании нашего государства, мужчина и женщина. Про однополые трансгендерные пары речь пока не идет… Но все же. Мне было чем поделиться на эту тему. Я рассказывала о своем опыте родителям, которые уже решились на ребенка (в основном это были пары женщин, родившие его самостоятельно) или только планировали зачатие, либо усыновление. Рассказывала о том, через что прошли мы с Никки в свое время, какие сложности могут возникнуть у ребенка в садике и в школе, а также с соседями, которые «из благих намерений» вызывают социальную службу каждый божий день, в то время как в их собственных идеальных и гетеросексуальных семьях детей бьют и насилуют куда чаще. Мне было уже не так больно вспоминать обо всем этом, о наших страхах за Айрис и Наоми, но все же история вышла длинной и тяжелой. А после того, как я закончила, мне пришлось еще пару часов отвечать на вопросы от собравшихся. Голос почти сел, горло заболело, но я справилась! Рита после собрания обняла меня за плечи и шепнула: «Ты умничка, Джесси. Все эти люди уходили от нас куда более счастливыми, чем пришли. Ты дала надежду многим, кто годами не решался заводить детей». И, конечно, я была этому очень рада, хоть мне и хотелось дать людям не только надежду, но и гарантию того, что этих детей у них потом никто не отнимет и что им не придется бежать в другую страну, в которой от стресса у них выпадет половина волос на голове, как это было у нас с Никки. Но я понимаю, что не все сразу. Мы идем вперед маленькими шагами, но не стоим на месте. Еще каких-то пять-шесть лет назад мы с трудом могли вообразить, что работу шелтера удастся возобновить. И вот он снова здесь! Пусть и не в прежнем размахе, и помогать несовершеннолетним мы по-прежнему не имеем права, но работы хватает. Мы все равно помогаем. И те, кому только недавно исполнился двадцать один год, кто только пытается начать самостоятельную жизнь, начать переход или просто сбежать от гомофобных родителей — они ведь тоже дети, по сути. Им тоже нужна помощь. Сейчас у нас в шелтере живет семнадцать человек. А в период рождественских праздников постояльцев было аж двадцать девять! В основном молодых людей, которым некуда было пойти, которых не принимали в собственных семьях. И каждому мы смогли дать крышу над головой, оказать психологическую и юридическую помощь. Позавчера одна девушка, прожившая у нас три недели и переезжающая на свою первую съемную квартиру, сказала мне: «Я так давно хотела начать самостоятельную жизнь и сбежать от матери, а теперь… Мне даже как-то жалко уезжать от вас. Именно здесь, общаясь с другими, я впервые в жизни почувствовала себя нормальной. Почувствовала, что я имею право жить как будто. И оставаться собой. Спасибо вам, миссис Лоуренс». И мне кажется, это самое важное, что мы можем дать людям. Даже не крышу над головой, еду и безопасность, а именно то самое ощущение. Что они правильные. Что с ними все в порядке. Что они могут прожить жизнь, оставаясь собой. Они имеют на это право, и это право никто у них не отнимет. В холле шелтера есть огромная пробковая доска, на которую мы цепляем наши достижения. На одной половине доски личные успехи жильцов шелтера, а на второй — любые, даже самые маленькие достижения активистов Род-Айленда. Вот как выглядит эта доска сегодня. Левая половина: 1. Люси Кларк выбрала себе новое имя! Теперь мы все называем ее Люси, потому что именно так она себя чувствует. Добро пожаловать, Люси! :) 2. Тревор Брукс смог набрать мышечную массу после года в заместительной гормональной терапии, ура! Наконец-то! Мы все поздравляем тебя, Тревор! Ты выглядишь великолепно! *фото и подпись Тревора* “Вы только гляньте, какой я красавчик, ха-ха!”. 3. Энди и Сэнди, наши прекрасные близнецы, заключили договор аренды своей первой квартиры! Скоро мы будем отмечать ваше новоселье, поздравляем, ребята! 4. Кэтрин Тернер нашла работу баристой в самой уютной кофейне в центре города! Мы так рады за тебя, Кэтрин! Обязательно придем попить твой кофе! Ты умничка :) 5. Таша Рид смогла подтвердить в суде факт домашнего насилия со стороны своего мужа. Теперь ублюдка посадят! Держись, Таша, милая, мы с тобой. 6. Томми Купер, добро пожаловать в наш шелтер! Поздравляем тебя с первым днем у нас! С началом новой жизни! Чувствуй себя как дома и не пугайся нашу Риту, которая каждый день будет таскаться к тебе в комнату вместе с печеньками и шоколадным пудингом! *приписка от Риты* “Да не хотела я его пугать, ну чего вы опять начинаете!”. А правая половина выглядит вот так: 1. 2 марта 2066 года суд приговорил братьев Фостер к шести годам тюремного заключения (каждому) за нанесение тяжких побоев гомосексуальному подростку Майлзу Джонсону. Преступление было признано преступлением на почве ненависти. Также братьев обязали оплатить лечение Майлза и выплатить штраф двадцать пять тысяч долларов за причиненный моральный ущерб. 2. 9 марта 2066 года женатой паре Натали и Мишель Батлер удалось вернуть трехлетнюю дочь, которую суд забрал у них по причине начала трансгендерного перехода Натали. 3. Наша петиция о блокаторах пубертата для трансгендерных подростков наконец-то попала в Конгресс! 4. 16 марта 2066 года отложенный в 2060-м году законопроект о рождении детей в ЛГБТК-семьях вернулся на рассмотрение в Палату представителей. 20 марта, 2066 года Вытащила вчера свою старушку Риту на пятничный киносеанс, чтобы посмотреть парочку хорроров в машине под открытым небом. И чтобы Рита наконец-то отдохнула! Потому что мне никак не удается оторвать ее от работы в шелтере и убедить, что в ее возрасте уже нельзя так напрягаться! А еще скуривать две пачки в день и выпивать пять стаканов крепкого кофе, два из которых щедро сдобрены ликером! «Да в каком таком возрасте? — бухтела она, пока мы усаживались в машине с попкорном, а Рита отчаянно пыталась докурить девятую сигарету за час. — Мне всего-то восемьдесят пять, не сто пятьдесят же, господи, чего пристала?! Я чувствую себя лучше молодых!». И да, Рита и правда была самой бодрой старушенцией из всех, кого я когда-либо знала, но… Ее здоровье в последние годы начало немного сдавать. Она часто попадала в больницы, хоть и быстро и радостно выписывалась (продолжая попыхивать своими вонючими сигаретами, с которыми я за столько лет уже окончательно смирилась). Но, несмотря на здоровое сердце (деревянное, как его всегда называла сама Рита) и отсутствие проблем с давлением, у Риты начали барахлить суставы. Осенью и весной ее руки и колени болели так сильно, что Рита с трудом передвигалась и еле доезжала до работы. Я предлагала ей переехать поближе ко мне, чтобы мы могли жить по соседству и чтобы я помогала ей в такие периоды, покупала что-то, вывозила куда-то и прочее. Но Рита, конечно же, упрямилась, не желая признавать свою слабость. «Ну давай же! — напирала я. — Рядом с нами новый дом как раз сдают в аренду! Он меньше, чем твой, да, но зачем тебе такой огромный, если ты даже на второй этаж перестала подниматься?! Рита! Давай! Помнишь, как ты хотела, чтобы в старости я капала тебе капли в глаз и подавала стаканчик виски?! Я даже готова пообещать тебе последнее, только переезжай, прошу тебя!». Мы сидели в машине, фильм уже начался, и какая-то молодая и отчаянная женщина с воплем неслась по лесу, спасаясь то ли от зомби, то ли от вендиго. Рита набила полные щеки попкорна (не переставая при этом курить) и ответила обиженно: «Неужели я выгляжу настолько беспомощной?! Со мной же все в порядке! Я вон даже в кино тебя сама отвезла! И вообще, зачем тебе бабка Рита по соседству? Хочешь, чтобы я через забор подглядывала за твоей красоткой Лилит? А ведь я буду! Имей в виду! Я начну подглядывать за твоей Лилит, как распоследняя извращенка!». «Рита, делай что угодно, только переезжай к нам поближе! — взмолилась я в сотый раз. — Да, я хочу, чтобы ты была рядом. Да, ты нужна мне! И нет, ты не жалкая и не беспомощная, и мне бы очень хотелось быть такой же шустрой через девятнадцать лет, но, Рита… Я хочу, чтобы ты прожила как можно дольше, оставаясь такой же шустрой и здоровой. Я хочу помогать тебе по возможности, чтобы тебе было легче. И в этом ничего постыдного нет, слышишь, ты, глупая упрямая женщина?!». Я почти рыдала. Аврора оставила меня, когда ей было восемьдесят пять. Я понимала, что однажды и Рита оставит меня, но прямо сейчас… Господи, после Пэка я знала, что еще одной такой страшной потери я просто не вынесу. И Рита, словно почувствовав это, перестала жевать попкорн, курить и ворчать одновременно. Она накрыла мою ладонь своими узловатыми от артрита пальцами. Я чуть сжала ее в ответ, боясь сделать Рите больно. «Сегодня все более-менее, — улыбнулась мне Рита, заметив мою осторожность. — Я с утра нажралась обезболки, но ее действие уже закончилось, а боль пока не вернулась. Все хорошо, Джесси. Не переживай за меня. Говоришь, домик сдается в аренду? Я посмотрю, что за домик, ладно? Мне бы все-таки хотелось свой купить, а не снимать. Может, найду какой-то вариант рядом с вами. И буду через забор подглядывать, имей в виду! За вами, молодыми…». Она хихикнула, и я придушенно заржала вместе с ней. А на экране действительно молодая женщина уже убила зомби (или вендиго), но сама стала одной из этих тварей! Как всегда, мы с Ритой пропустили самое интересное! 5 апреля, 2066 года В прошлом году Лилит закончила свою новую книгу. Она назвала ее «Один день из прошлого Амелии». Недавно я перечитала ее во второй раз, потому что первый прошел практически мимо меня — он совпал со смертью Пэка. Тогда я прочла книгу в надежде отвлечься от боли, но целые куски сюжета буквально выпали у меня из памяти, хотя история мне очень понравилась. Я даже написала по мотивам книги парочку треков. И один из них неожиданно взлетел в топы Спотифая. Так странно, потому что мне самой он даже не особо нравился — я сочинила его в совершенно неадекватном пьяном состоянии, пока еще более пьяная Триша лежала в отключке на диване рядом со мной (а злая и расстроенная Лилит наверху ждала, когда же я соизволю подняться в спальню). Но, как бы там ни было — трек залетел. И теперь, когда я заново прочла книгу Лилит, мне хочется написать что-нибудь еще — что-то более адекватное, например. «Один день из прошлого Амелии» — это история о путешествиях во времени, если можно так сказать. Только на этот раз главная героиня Амелия способна возвращаться лишь в один день — 8 октября 2018 года, когда ей самой было восемнадцать лет и она училась в выпускном классе. Амелия взрослеет, ей исполняется двадцать пять, тридцать и сорок, но в любой момент она может закрыться в туалете, зажмуриться, сосчитать до восемнадцати и переместиться в прошлое, оказавшись в туалетной кабинке собственной школы — 8 октября 2018-го года. Только этот случайный, как поначалу думает Амелия, день из ее прошлого. В который, как ей казалось, не произошло ничего особенного. Всю жизнь девушка ломает голову — почему именно восьмое октября? Снова и снова она проживает этот день, снова и снова становится собой восемнадцатилетней, отсиживает уроки, которые знает наизусть, идет в столовую, гуляет по школе, убегает из школы и шляется по городу, идет домой — снова и снова Амелия пытается прожить этот день по-разному и понять, почему именно он. И повлияет ли этот день на ее настоящее? Такой своеобразный День Сурка, только в прошлом. Всю жизнь Амелия размышляет, что такого она должна изменить в восьмом октября. Она пытается остаться в прошлом, не возвращаться домой, но, каждый раз, когда наступает девятое октября, девушка перепрыгивает в свое время, в тот самый туалет, из которого произошло перемещение в прошлое. В ту самую минуту. Она прожила сотню разных жизней в восьмом октября, но каждый раз возвращалась туда, откуда ушла. И каждый раз ничего не менялось. Мне жаль, что такую интересную историю я впервые прочла в совершенно невменяемом состоянии, но зато теперь, во второй раз — я смогла вникнуть в нее и погрузиться с головой, отметив все, что Лилит хотела сказать. А она хотела сказать многое. То, что ей всегда было тяжело произносить вслух. И в первую очередь этой историей Лилит извинилась перед Бьянкой. У Амелии была младшая сестра — семилетняя Лив. И каждое перемещение Амелии в туалетную кабинку начиналось с телефонного звонка. Ей звонила Лив, вновь и вновь, она просила старшую сестру забрать ее из школы. И вновь и вновь Амелия отвечала: «Тебя заберет сегодня папа! У меня еще два урока! Я не могу за тобой приехать!». Не хочу за тобой ехать. Иногда Амелия просто сбрасывала звонок надоедливой младшей сестры, которая еще с утра восьмого октября завела свою пластинку: «Забери меня после школы, Мелли, я хочу, чтобы меня забрала ты!». Много лет Амелия не понимала, что случилось в тот день. Почему ее сестра была так напугана. Почему так отчаянно настаивала. Ведь все было в порядке. Каждый раз, когда в своем бесконечном восьмом октября Амелия приходила из школы домой — Лив была в своей комнате. Она уже поужинала разогретой пиццей и делала уроки. Так всегда говорил отец. «Привет, Мелли, как дела в школе? — он улыбался, весь перемазанный машинным маслом, выходя из гаража, чтобы с ней поздороваться. — Твоя мама недавно звонила. Она вернется из командировки завтра вечером». Командировка. Мама была в командировке. Поэтому отец забирал из школы ее младшую сестру и отвозил домой. И… Амелия была уверена, что с Лив все в порядке. Она помнила, как утром 9 октября 2018-го ее сестра позавтракала цветными кукурузными колечками и поехала в школу. Амелия сама ее подвезла. Вот только почему-то Лив уже не просила забрать ее. Не была так сильно взволнована. Она молчала всю дорогу. Шли годы. Младшая сестра Амелии — Оливия тоже взрослела. Ничего не напоминало о том дне. Родители развелись через какое-то время. Отец вскоре умер. Вот только Амелия не сразу смогла понять, что ее способность путешествовать в прошлое открылась именно в тот день, когда отца не стало. Когда он пустил себе пулю в лоб в том самом гараже, откуда восьмого октября с улыбкой… Как дела в школе, Мелли… … вышел и помахал ей испачканной рукой. Ее младшая сестра повторила судьбу отца и покончила с собой, когда ей было двадцать семь, а самой Амелии — тридцать восемь. Не сразу главной героине удалось увязать все эти события воедино, увязать с тем далеким днем — восьмого октября, когда Лив умоляла забрать ее из школы. Лилит же, закончив писать свою историю, долго не хотела, чтобы я ее читала. Особенно на фоне трагедии с Пэком. Она повторяла: «Джесси, нет, пожалуйста, тебе не стоит этого делать. Правда. Поверь мне. Сейчас не лучшее время. Тебе будет тяжело. Просто поверь, эта история не самая легкая для восприятия». Я не послушалась. Надавила на Лилит, и она сдалась. И уже к середине книги я поняла, почему Лилит не хотела, чтобы я погружалась в это. Конечно, я поняла, почти сразу, что случилось с семилетней Лив 8 октября 2018-го года, пока Амелия была в школе, а их мама — в командировке. А вот главной героине потребовалось немалое мужество, чтобы принять этот факт. Потому что она очень любила своего отца. И не хотела видеть правду, возвращаясь в один и тот же день снова и снова — она не хотела эту правду замечать. «Привет, Мелли, как дела в школе?». Она любила его улыбку. И любила, когда он пах машинным маслом. Очень любила его. Когда же Амелия поняла, что он сделал, она решила изменить прошлое. Она подумала, что, если заберет Лив из школы, то ничего не случится. Ее сестра не покончит с собой в двадцать семь. Все встало для Амелии на свои места. Она осознала, почему возвращалась именно в тот день — чтобы спасти сестру в настоящем. Однако… ничего не вышло. Амелия спасла Лив 8 октября 2018-го года. Именно в тот день. Забрала ее из школы, расспросила, почему она так напугана. После долгого напряженного разговора в машине Амелии удалось узнать правду — отец до этого уже несколько раз приставал к Лив, когда они оставались наедине. И девочка боялась, что это повторится снова. Амелия тут же позвонила матери, вырвав ее с важного совещания. Она не могла ждать вечера девятого октября, когда мама вернется домой. Потому что сама Амелия к тому времени уже переместится в настоящее. И все вроде бы прошло благополучно. Мама ей поверила — сразу. Не стала задавать лишних вопросов, сказала, что бросает работу и скоро будет. Она и правда приехала тем же вечером. И когда Амелия вернулась в свое время — она искренне верила, что теперь все будет хорошо. Ее младшая сестра будет жива. Потому что ей помогли, ее услышали, и самого страшного не случилось. Однако в тот же день взрослая Амелия узнала, что так ничего и не изменила — ее сестра мертва, отец пустил себе пулю в лоб в тот же вечер, как мама забрала их с сестрой и ушла от него. Но почему? Неужели все было напрасно? И вот на этом моменте меня ждал шокирующий поворот сюжета. Я перечитала концовку раз пять, пытаясь ее осмыслить. Пытаясь переосмыслить — все. Взрослая Амелия поехала к матери, чтобы поговорить о сестре. Об отце. О том, почему Оливия покончила с собой. И вот здесь — шок — от собственной матери Амелия узнала, что никакой Лив на самом деле никогда не было. «Ты всегда была единственным ребенком в семье, родная, — мать плакала и гладила ее по волосам. — Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это. Но у тебя не было младшей сестры». Амелия. Оливия. Мелли. Лив. Так Амелии пришлось осознать и принять самую страшную правду о том дне из прошлого. 8 октября 2018-го года ее сознание расщепилось на две личности. Придумало себе младшую сестру Лив. Это с Лив случилось самое страшное, а не с ней, с Амелией — нет. Она могла жить дальше. Просто отключив звук на телефоне. Просто не отвечая на звонки выдуманной младшей сестры. Продолжать любить своего отца и считать его хорошим человеком. Жить, как будто ничего не случилось с ней самой в семь лет. Не случилось того, что она уже никогда не сможет изменить никакими путешествиями в прошлое. В конце истории Амелия последний раз отправляется в восьмое октября. Ее мать снова в командировке, как и в тот день одиннадцать лет назад, когда ей самой было семь, и папа забрал ее из школы. Возможно, поэтому подсознание восемнадцатилетней Амелии расщепилось именно тогда. Предпочло забыть. Она снова увидела отца, еще живого, который весело спросил, как у нее дела в школе. Амелия поняла, что у нее есть только два пути. Не изменить свое прошлое, а принять его, принять ту часть себя, которую она отделила, вернуть ее обратно, либо снова забыть обо всем. И она решила принять. Соединить, наконец, в одной личности и ненависть к отцу, и любовь к нему. Стать собой, не раздробленной на части, не раздвоенной. Как это было с Бьянкой. Последние абзацы книги я читала практически в истерике, обливаясь слезами и соплями. Лилит обнимала меня и просила прощения — у меня за то, что написала эту историю, и у Бьянки — за то, что в молодости не воспринимала ее боль по-настоящему всерьез, слишком увлеченная собой и своей жизнью. «Лилит, перестань, пожалуйста, ты не виновата, — пыталась убедить ее я. — Ты сама была подростком тогда. Естественно, что ты думала о своей жизни. К тому же, у тебя самой были проблемы в отношениях с отцом. Очень маловероятно, что ты хоть как-то могла бы помочь Бьянке». «Но ты могла, — сказала Лилит, закрывая книгу, которую я только что дочитала, и сжимая обложку, так крепко, что переплет слегка деформировался. — Ты ей помогала. Ты почему-то могла прочувствовать ее боль, хоть и тоже была подростком. Но куда менее эгоистичным, чем я». «Но Бьянка была моей подругой, — возразила я. — А для тебя она была чужой. Подругой твоей девушки, еще и влюбленной в твою девушку. У тебя были свои проблемы. Свои страхи, в том числе, страх потери. Естественно, ты относилась к Бьянке настороженно. Эй… слышишь? Ну, перестань…». Лилит дрожала, и я погладила ее по бледной щеке. Поцеловала. «Мы ничего не можем изменить в том, что случилось больше тридцати лет назад, — сказала я. — Никакими путешествиями в прошлое, даже если бы нам открылась дорога в две тысячи восемнадцатый год. Но я хорошо знала Бьянку, и она была самой доброй и чуткой девушкой в мире. Я точно знаю, что она простила бы тебя. И меня. За все, что мы сделали и чего не сделали. Она бы простила, Лилит. А твоя книга прекрасна! Она достойна Пулитцеровской премии, она просто обязана ее получить! Или Нобелевскую по литературе?! Какая круче? Я в этом не разбираюсь нифига! Но ты в любом случае должна получить их обе!». Лилит рассмеялась сквозь слезы и тоже меня поцеловала. На обложке книги красовалось ее новое имя, ее псевдоним. Такое же, как у главной героини истории — Амелия. А фамилия была — Лоуренс. И нет, мы не поженились. Просто Лилит попросила у меня разрешения взять мою фамилию. «Быть немного ближе к тебе», — сказала она. И я разрешила, конечно! Пока ее книга вышла в одном небольшом Нью-Йоркском издательстве, но критиками была встречена очень положительно. И главное, что пока никто не связал ее с литературной карьерой писательницы из Кёльна — Лилит Рихтер. Лилит говорит, тот факт, что двадцать лет она издавалась исключительно на немецком и писала на родном языке — должен отвлечь внимание от ее прошлой личности, и мы могли лишь надеяться, что никто не свяжет их друг с другом. Поначалу Лилит даже не хотела эту книгу издавать, чтобы никто ее не нашел и ни о чем не догадался, но, подумав вместе, мы пришли к выводу — эту историю должно прочитать как можно больше людей. Историю Амелии должны услышать. И, возможно, она поможет кому-то. Принять один самый страшный день из их собственного прошлого. Мы решили, что Амелия должна быть услышанной. И Бьянка тоже. Поэтому в посвящении, на первой странице, Лилит написала ее имя. 27 мая, 2066 года Мы в Швеции! Уже четыре дня! Пока что остановились в Мальмё, но в планах пожить понемногу во всех крупных городах, и дольше всего — в Стокгольме. Лилит наслаждается своей любимой дождливой, сырой и облачной скандинавской погодой, а я — мерзну в свитере, куртке и шапке в конце мая (и это при том, что Мальмё самый южный и теплый город Швеции), но обе мы — совершенно точно счастливы! Мы снимаем домик на сваях и каждое утро просыпаемся с видом на пролив, а по вечерам сидим на террасе, окруженные водой, кутаемся в пледы, пьем какао и болтаем. Лилит также начала писать здесь новую книгу, и по ночам я засыпаю под стук клавиш ее ноутбука. Завтра мы хотим съездить в Копенгаген, он совсем рядом (нужно только проехать через Эресуннский пролив), и погулять весь день там. Лилит мечтает побродить по блошиному рынку и поискать какой-нибудь мелкий антиквариат для «Невозможных вещей» (но я знаю, что это просто оправдание, и на самом деле Лилит ищет его для себя, потому что жить не может без старинных часиков, браслетиков и брошей). Вчера вечером созванивалась с Тришей, показывала ей наш вид из домика на море. Мы стараемся звонить друг другу каждый день, даже когда я в путешествиях. Я очень переживала за Тришу, пока мы с Лилит ездили в Германию, и, хоть моя подруга и держалась кремнем и даже каким-то чудом не спилась (в то время как я сама уничтожала винные запасы Вольфа), мне страшно за нее сейчас. Мне очень хочется путешествовать и узнавать мир, но очень не хочется оставлять Тришу одну. Ведь теперь только мы друг у друга и остались. Я знаю, что Триша справится. Да, она многовато пьет, но в последние месяцы уже меньше. Триша — самый крепкий и твердо стоящий на этой земле человек из всех, кого я встречала в жизни. И я совершенно точно знаю, что она ничего с собой не сделает, за это я спокойна, но… Я просто не хочу, чтобы она чувствовала себя одинокой там. Мама Пэка умерла четыре месяца назад, и теперь Трише даже не за кем ухаживать. Она живет в их старом доме совсем одна. Ну, вместе с Айсом, конечно! «Ох, Джесс, как же я рада за тебя и как же я, мать твою, тебе завидую! — воскликнула Триша, когда вчера во время видеозвонка я обвела камерой телефона панорамный вид с нашей террасы. — Как же тебе повезло, что у тебя есть Лилит… Что вы проживаете все это вместе, каждый день. Ты заслужила это счастье, Джесс, правда заслужила. Ой, только не делай такое лицо! Ну, зареви еще давай! Эй, ты чего?! Нехрен меня жалеть! В порядке я! Ну да, я немного расстроена, что мой придурок-муж взял и умер вместо того, чтобы тоже путешествовать со мной и нашим мохнатым сыном-альбиносом, но что уж тут поделаешь… Ты, как никто другой, знаешь, каково мне, Джесс. Но жизнь продолжается. Я в порядке, я… я буду в порядке, со временем, клянусь». Когда вчера мы с Лилит ложились спать, я ощущала тяжесть и саднящую печаль после разговора с Тришей. Лилит этого не заметила, так как сильно увлеклась своей книгой, и я не стала ее отвлекать и ныть. Просто лежала рядом, пока Лилит тихонько печатала, погруженная в другой мир — то хмурая, то задумчивая, то улыбающаяся чему-то своему. Я лежала и думала о том, сколько потерь еще у меня впереди. С кем из близких людей придется попрощаться, кого пережить. Смеющееся и вечно довольное лицо Пэка стояло перед глазами. Я знала — у Триши тоже, каждый вечер, когда она закрывала глаза и засыпала в холодной постели с опустевшей правой половиной. Страшная, горькая, ядовитая мысль вдруг пришла мне в голову — а вдруг я вступила в отношения с Лилит еще и потому, что ее мне не придется терять? Да, у нас может что-то не сложиться, мы можем расстаться (в это верится теперь с трудом), однако это — не смерть. Вдруг я выбрала Лилит только потому, что она не покинет меня, как Никки, как любая другая обычная женщина, которую я могла бы полюбить? Я точно знаю, что на могиле Лилит мне стоять не придется, приносить ей кофе с корицей, жевательный мармелад или свое собственное мертвое от боли сердце — не придется. Я думала, а вдруг я лежу сейчас здесь с ней рядом только потому, что мое эгоистичное подсознание не хочет больше никого терять? Я все же не смогла справиться с болью от этих мыслей и отвлекла Лилит. Чуть придвинулась к ней и сжала ее ладонь. Лилит в ту секунду не набирала текст, просто смотрела в экран, подыскивая верные слова для картин и образов в собственной голове. Ощутив мое прикосновение, Лилит не сразу пришла в себя. Она посмотрела на меня растерянно, с явным трудом возвращаясь в реальность. Ее взгляд на секунду показался мне чужим, но это прошло, как только он обрел осмысленность и сфокусировался на моем лице. «Джесси?» — спросила Лилит осторожно. Я слышала, как шумит за окнами нашего домика море. «Ничего, — отозвалась я. — Все в порядке. Извини, что отвлекла. Просто… хотела сказать спасибо за то, что ты со мной». И Лилит заметила. Уже совершенно точно заметила, что со мной что-то не так. Она закрыла крышку ноутбука — глухой хлопок — и опустилась на подушки рядом со мной. Коснулась моего лица, погладила, поцеловала. Мы немного поговорили о Трише, и мне стало легче. «Джесси, если хочешь, и если Триша согласится, съезди куда-нибудь вместе с ней тоже, а? — предложила мне Лилит. — Твоей подруге будет полезно отвлечься от собственного горя и от бутылки, которая стала ее постоянной спутницей. Вы могли бы слетать в Европу, куда-нибудь, где тепло и куда не могу полететь я из-за своей чувствительной кожи. А вы бы отлично провели время вдвоем! Ну, или втроем, если бы Айс отправился с вами!». Я закрыла глаза, прижалась к Лилит и ответила единственное, что могла в тот момент сказать: «Лилит, я люблю тебя. Спасибо». 1 июня, 2066 года Копенгаген! Конечно, за один день мы не успели толком ничего посмотреть — просто гуляли вдоль каналов, любовались сказочными кирпично-красными и бирюзовыми домиками, пили кофе и жевали ароматную выпечку. Лилит выглядела очень счастливой, потому что перед этим мы три часа бродили по блошиному рынку, где она накупила кучу всякой милой мелочи по доллару и даже дешевле. Сама я за свою жизнь редко посещала блошиные рынки, гаражные распродажи и что-то подобное. Для меня даже по торговому центру гулять, выбирая близким подарки на праздники — та еще пытка. Внутренне я уже приготовилась стоически выносить страдания от скуки и даже составила себе плейлист на пять часов с новой музыкой, которую прислал мне Арни. Ну, чтобы бродить между бесконечными рядами барахолки было не так уныло. Однако это оказалось не уныло! Мне даже понравилось! Я не ожидала, но это правда оказалось интересно! Возможно, потому, что я сама уже старушенция?! И старые вещи манят меня, вызывая ностальгию?! Видеть все то, чего уже давно нет в продаже… Вспоминать, как я сама пользовалась чем-то из этих вещей, когда мне было лет двадцать. Целые горы старой, раритетной техники. Почти вся с проводами, хах! А ведь когда-то и правда все подключалось с помощью проводов… И они постоянно запутывались! Особенно провода моих наушников... Старые пластинки — ну, они никогда не выйдут из моды, и я даже прикупила несколько штук для своего магазина, хоть они и были не самого лучшего качества, я знала, что не найду ничего подобного уже нигде. Подумала, что Аврора пришла бы от этих пластинок в восторг… Они вышли в свет, когда ей самой было около двадцати. И они до сих пор звучали (ну, я на это надеюсь, во всяком случае!). Одежда, украшения… Здесь мы провели больше всего времени. Лилит хотела накупить побольше бижутерии, потому что ее легко везти с собой в багаже. Я же прилипла к вешалке со шмотками собственной молодости… Не удержалась и купила за четыре доллара длинную оверсайз джинсовку, которая была в моде, когда я только начинала выступать в ночных клубах. Я и сама носила подобную, только чуть светлее. Лилит сказала, что мне очень идет и что я помолодела лет на двадцать, а потом поцеловала меня! Но больше всего времени мы провели возле столика с фотографиями. Это тоже были снимки времен нашей молодости — с популярных тогда фотоаппаратов моментальной печати вроде «инстакса». Пэк одно время увлекался подобными. И вот… теперь кто-то распродавал за десять центов раритетные фото своих дальних родственников. Мне стало их жаль. Я берегла каждую маленькую, каждую потертую и выцветшую фотокарточку нашей семьи. Самые старые снимки я перевела в цифру, подкрутила цветопередачу и распечатала заново на бумаге лучшего качества. Прошлое нашей семьи было очень ценно для меня, и мысль о том, что кто-то вот так готов с этим прошлым расстаться, фактически выбросить его — больно меня царапнула. И отчего-то очень сильно захотелось скупить все фото и забрать их себе, найти им лучшее место, сохранить их в памяти — все эти лица, улыбки, забавных домашних животных, семейные портреты. Живы ли эти люди? Я не могла купить все фото — вместе они заняли бы пару объемных и увесистых сумок, поэтому взяла только двадцать штук. Тех, которые были подписаны. Ну, чтобы знать хоть что-то о людях, изображенных здесь. “Томми впервые принес мячик! 8 октября, 2013 года”. “Мы с Кэтти на школьной выставке. сентябрь, 2009 года”. “На пикнике у Джонсонов. 18 июля, 2015 года”. Пока я разглядывала снимки, пытаясь зачем-то понять, кто из двоих девочек Кэтти, а где — Джонсоны, Лилит купила мне подарок. «Иди сюда, покажу тебе кое-что», — она обняла меня за предплечье и потянула чуть в сторону. Я расплатилась за фото, а Лилит увела меня к вешалкам с одеждой, и мы спрятались между ними от посторонних глаз. «Чего такое?» — спросила я, улыбкой отвечая на загадочную улыбку Лилит. «Дай руку», — попросила Лилит. Я протянула ей правую, а она взяла меня за левую и сказала: «Нет, другую». В мыслях на долю секунды промелькнула догадка, а еще через мгновение она подтвердилась – Лилит надела мне на безымянный палец кольцо – аккуратный и небольшой старинный перстень с гравировкой в виде маленьких розочек и нежно-фиолетовым камнем (аметистом?!) в центре. Я охнула, а Лилит сказала: «Смотри», — и нажала на камень где-то сбоку, открывая небольшое углубление, как в старинных медальонах – для фотографии. Оно было пустым. Пока пустым. Щелк – и крышечка снова закрылась, пряча свой секрет. «Вот, ради таких вещиц я готова шляться по барахолкам целыми днями», — усмехнулась Лилит, видя мой восторг. «Это правда мне?» — спросила я, а Лилит ответила, что конечно. Я не удержалась от взволнованной шутки: «Это что, предложение?». «Кто знает, возможно. Все возможно», — ответила Лилит, вновь целуя меня в губы. Мы позволили себе еще ненадолго задержаться мыслями в этой теме, подшучивая друг над другом, планируя возможно-невозможную свадьбу. Официальную, настоящую. Которая так и не состоялась, когда нам было двадцать девять. Я не знаю. Станут ли наши отношения официальными когда-нибудь? Или некоторым вещам просто хорошо оставаться такими, какие они есть? 30 ноября, 2066 года В этом году на День благодарения вся семья собралась у нас, вся — включая пополнение в ней! Дэмиан и Мири усыновили ребенка! Мальчику всего четыре месяца, и его родители погибли в автокатастрофе… При рождении они назвали сына Кевин, и Дэмиан с Мири оставили прежнее имя. «Это единственное, что, по сути, останется у него от настоящих родителей, — вздохнул Дэмиан. — Пусть будет. Хоть какая-то память о них. Когда Кевин подрастет немного, мы расскажем ему правду». Перед ужином мы с племянником остались на пару секунд наедине на кухне — он помогал мне доставать индейку и запеканку из духовки, и я спросила, как он сам и все ли в порядке. У Мириам-то все на лице было написано — она не выпускала ребенка из рук и выглядела очень счастливой, хоть и уставшей, конечно же. «Все в порядке, Джесси, не дергайся, — Дэмиан обнял меня за плечи и громко чмокнул в щеку, отчего мне стало очень щекотно и смешно. — У нас с Мири все хорошо. Да, тяжеловато немного, Кевин по ночам не может проспать дольше часу, он беспокойный мальчик. Ну и мы уже не молоды, и такой суровый график способны вынести только с помощью ежедневных галлонов кофе. Но мы счастливы стать его родителями. Плюс я спокоен за жену — у нее точно не будет послеродовой депрессии, потому что она никого не рожала. Мири просто наслаждается долгожданным материнством, она сразу полюбила Кевина, как увидела его. С первого взгляда буквально. Сказала, что это наш мальчик». Парадоксально, но Кевин как будто и правда похож на Дэмиана и Мири внешне! От Дэмми он словно «унаследовал» теплый оливковый оттенок кожи, а от Мириам — разрез глаз, которые выглядят всегда чуть печальными, и вьющиеся волосы, уже такие густые — в четыре-то месяца, совсем не похожие на младенческий пушок! Каждый из членов нашей огроменной семьи в тот день подержал милого и славного малыша Кевина на ручках (кроме Ханны, ей мы все-таки побоялись давать ребенка, несмотря на небольшое улучшение самочувствия, благодаря которому Бобби забрал ее на праздники домой). Кевин как будто тоже рад был стать частью семейства Лоуренс — он с интересом разглядывал нас и осмысленно улыбался. Я же внимательно наблюдала за Лилит, когда пришла ее очередь держать мальчика на руках. Нет, Лилит никогда не выражала такого отчаянного и почти больного желания стать матерью, как это было с Мири, но… Она тоже хотела ребенка. Просто не сложилось. Конечно, про Лилит можно было сказать, что у нее еще вся жизнь впереди. И я прекрасно понимаю (глядя на Вольфа, который «родил» дочь в сто с хвостиком лет), что однажды и Лилит может стать мамой. Вот только она хотела этого со мной… А время не отмотать назад. Лилит улыбалась Кевину, подмигивала ему и вообще — держала малыша уже более уверенно, чем это было в свое время с Майки. Но в ее глазах застыла грусть. Легкая, точно облако, она не поглощала собой целиком — лишь бросала едва заметную тень. Лилит подняла голову, и на мгновение наши взгляды встретились. Лилит улыбнулась мне спокойной расслабленной улыбкой, как бы говоря: «Все в порядке, Джесси», а потом передала Кевина следующей в очереди — Трише. Мне хотелось подойти к Лилит и обнять ее, но мой дотошный внук начал дергать меня за край кардигана и вопить: «Бабуська! Бабуська-а-а-а-а-а-а!». «Ну, чего тебе?» — я поймала Майки и защекотала его, отчего он залился хохотом — именно это ему и было нужно! Моему внуку уже четыре года, и он самый милый и смешной ребенок из всех, кого я когда-либо видела! Серьезно, он даже смешнее, чем мои дочери в детстве! «Бабуська, а ты когда-нибудь видела динозявря? Настоящего динозявря?!». «Нет, милый, твоя бабушка не настолько старая!» — ответила я, усаживая его на колени. «Бабуська, а ты видела молское чудовисе?! Оно зивет в озеле! Видела?!». «Да я сама морское чудовище! — воскликнула я. — Я Несси! И сейчас я тебя укушу! Спасайся скорее!». Я сделала вид, что кусаю Майки за плечо и за шею, а он зашелся в новом приступе неудержимого хохота! «Бабуська, я тоже стану молским чудовисем, когда выласту!» — сообщил мой внук с нескрываемой гордостью. «Ты уже им стал! — Наоми возникла за нашими спинами. — Настоящее приставучее чудовище! Майки, отстань от бабушки! — шикнула Наоми, утаскивая от меня надувшегося сына. — У нее от твоих воплей голова разболится! Иди лучше поешь тыквенный пудинг!». «Не мешай ребенку выражать свою индивидуальность, — рассмеялась я. — Правда, Майки? Отчего бы не покричать, если очень хочется? Ведь это же так весело — быть чудовищем, да, Майки?». Майки перестал дуться и тут же захихикал, довольный, что «бабуська» целиком и полностью на его чудовищной стороне!