Облака на Луне

5 января, 2070 года Моего брата не стало 27 декабря. Свое последнее Рождество он встретил дома, в кругу семьи. Мы все были с ним — старенький родительский дом ломился от количества народу. Бобби был окружен любовью и вниманием, он до последнего улыбался и казался таким спокойным и умиротворенным. Двадцать шестого утром мы не смогли его разбудить. В панике вызвали скорую, и Бобби забрали в больницу, где он, не приходя в сознание, ушел в ночь на двадцать седьмое декабря. Ему было семьдесят пять. И, несмотря на то, что все мы были готовы к самому худшему, это стало очень тяжелым испытанием. Оглушенные горем, мы должны были организовать практически нереальную задачу — устроить Бобби достойные похороны на праздничной неделе, когда все службы работают через задницу. Даже не знаю, как нам это удалось. Я почти ничего не помню от шока. Возможно, нам помогло то, что все мы действовали на удивление слаженно, как единый механизм. Никто ни с кем не ссорился и не спорил, взяв себе конкретную задачу. Я отвечала за место погребения — мой брат хотел быть похороненным рядом с родителями. Триша общалась с похоронной службой и занималась организационными вопросами. Олли отвечал за оформление траурного зала. Саманта выбирала для отца одежду, а Дэмиан — музыкальное сопровождение церемонии. Эшли, которая только неделю назад приехала из Ньюпорта и была совершенно растеряна, все же смогла собраться и организовала меню для поминок. Ханна… Она еще ничего не знает. Мы не смогли взять ее к себе на Рождество, потому что Бобби плохо себя чувствовал, да и Ханна еще не оправилась после своего последнего обострения, когда чуть не выколола глаз несчастному медбрату, приняв его за бывшего мужа. Мы не могли допустить ее к больному Бобби и детям — Майки, Кевину и Оливии. Завтра, если мне хватит на то мужества, я собираюсь навестить Ханну в клинике. Не знаю, смогу ли сказать ей, что Бобби больше нет. Я даже не уверена, что она помнит, кто такой Бобби. Рука болит. Тяжело писать. От стресса мой артрит обострился, а жрать обезболивающее тоннами я не могу из-за сердца. А сейчас я за каким-то хреном сижу на холоде, на могиле своего брата, и пишу эту запись. Пора завязывать с ужасной привычкой заполнять дневник на кладбище. Вчерашний снег слегка подтаял. Ветра нет, и вокруг меня оглушительная тишина и голые черные деревья. Бобби похоронен рядом с мамой и Авророй, как и хотел. Я принесла на его могилу два букета свежих цветов и убрала те, что уже завяли с похорон. Мыслями я все время возвращаюсь в тот день, когда в ноябре навещала Бобби — ему тогда стало значительно хуже. Триша уехала за продуктами, а мы с Самантой остались вдвоем. Бобби заснул, мы сидели на кухне и, уставшие, пили кофе и без аппетита жевали крекеры — единственную еду, которую я смогла впихнуть в себя за весь день. Мне хотелось как-то поддержать Сэмми, ведь я была ее тетей, в конце концов, но я не знала, что сказать. Возможно, если бы напротив меня сидел Дэмиан, я бы нашла нужные слова, но с племянницей мы так редко общались, что я никогда не знала, о чем с ней говорить. Однако в тот раз Саманта сама решила эту проблему, заговорив первой: «Мне кажется, я поняла, почему так и не вышла замуж. Почему все мои отношения с мужчинами заканчивались каким-то дерьмом». Это прозвучало настолько неожиданно в нашей угнетенной тишине, что я даже очнулась от горестных мыслей и взглянула на племянницу: «И почему же?». «Потому что мой отец идеален. Он стал для меня образцом мужчины, и я всегда подсознательно искала кого-то похожего — мягкого и доброго, но вместе с тем внутренне сильного — ну, не мямлю, короче. Который справляется со всеми проблемами и не развозит сопли. Просто делает то, что должен. И даже если ему очень тяжело, он никогда не срывается на близких, на тех, кто слабее него. Такие люди — большая редкость. И так уж вышло, что в жизни мне не встретился мужчина, который был бы морально сильнее или хотя бы на уровне моего отца. Все те, кто был силен, оказывались в итоге агрессивными ублюдками. А те, кто не пытался меня избить, сами ныли, не прекращая, и присаживались мне на шею, потому что не могли справиться со своими проблемами самостоятельно и их везде нужно было водить за ручку. И те, и другие были теми еще говнюками. Я даже завидовала тебе всегда… Ну, потому что тебе нравились женщины. Я думала — вот дьявол, и почему я не пошла в свою тетку Джесси! Ей не приходится встречаться с какими-то отмороженными засранцами или маменькиными сынками». Сначала я смотрела на Саманту, вытаращив глаза, но под конец ее речи улыбнулась. Она была так похожа на свою мать и на мою лучшую подругу — Тришу. Не лезла за словом в карман и не стеснялась в выражениях, многое повидала в жизни, но всегда была добра к своим близким. Конечно, мне хотелось бы возразить ей и сказать, что быть лесбиянкой — не значит избавиться от проблем в личной жизни, как думают многие гетеро. Хотелось сказать, что прекрасных мужчин много, и это не только ее отец. Мне посчастливилось быть знакомой с Пэком и Арни, с Марти и Тэкуми, с Фабио и Аланом, с Вольфом. Каждый из них принес что-то хорошее в мою жизнь или в жизнь моих дочек. Но я понимала, что вряд ли мои возражения на Саманту подействуют — у нее был другой жизненный опыт, и она смотрела на мир через его призму. Я решила зайти с другой стороны и спросила: «А что ты думаешь о Пэке, ныне покойном муже твоей мамы? Можешь ответить честно, хоть Пэк и был моим другом детства». Саманта улыбнулась и, сохраняя мечтательную улыбку, прожевала крекер: «Он был классным, черт возьми. Поначалу, когда я только узнала, что моя мать, которой уже стукнул полтос, вдруг решила ВПЕРВЫЕ выйти замуж, я решила, что она делает это от отчаяния. И в то же время мама выходила замуж не за первого встречного, а за вашего друга со школы, который корчил мне смешные рожицы, когда я сама была еще мелкой. Ну и потом… когда со мной случилось все это дерьмо и я год провалялась в кровати с депрессией, я смогла познакомиться с Пэком получше. Поначалу он раздражал меня страшно. Его было так МНОГО. Мне казалось, что он повсюду и нигде от него не спрячешься. Чтобы сходить в туалет у них дома, я терпела до последнего, потому что не хотела по дороге встретиться с Пэком, который покажет мне очередной свой стендап-номер, одновременно пытаясь впихнуть в меня какую-нибудь котлету или сэндвич. Иногда он нес такую чушь, господи! А я смотрела на него квадратными глазами и пыталась понять, он это вообще серьезно?». Невольно я рассмеялась, а сердце кольнула боль, как и всегда, даже от самых теплых воспоминаний о друге – боль была еще слишком сильна. А Сэмми продолжала: «Мама ругалась на него, говорила, что мне сейчас тяжело, и чтоб он отвалил от меня со своими приколами. А я в какой-то момент поймала себя на том, что начала ждать, когда он ко мне придет в комнату или подкараулит в коридоре с тарелкой супа и историей о том, как однажды видел в небе НЛО! Честно, я даже не знаю, в какой момент это произошло, но мы стали вместе ужинать и смотреть его старые стендап-выступления на Ютубе. Потом я пересмотрела их все уже одна. Я прониклась этим человеком и начала уважать его за неунывающий характер и чувство юмора. Начала ждать, когда он в очередной раз отмочит какую-нибудь фразочку… И мама… Она иногда вызверялась на него, но как будто для приличия просто. Я видела, что она не всерьез. Что она его обожает, и ей с ним по-настоящему спокойно. Да… – Саманта погрузилась в собственные раздумья, словно осознавая что-то. – Хм. Получается, что моей маме везло с мужчинами, да? Неужели два лучших парня на планете достались именно ей?». Саманта уже и сама понимала, что это невозможно, и те два парня, один из которых был ее отцом, уж точно не могли быть единственными адекватными на планете. «И второго парня твоя мама встретила, а точнее – заметила, когда ей было примерно столько же, сколько тебе», – я подмигнула племяннице. «Заметила… – эхом повторила Саманта. – Да нет. У меня таких друзей никогда не было. В универе разве что, один парень… Да нет», – снова повторила она. Саманта погрузилась в свои мысли, и я могу лишь надеяться, что помогла ей взглянуть на собственную личную жизнь под другим углом. Я оставила ее с этими мыслями наедине, а сама отправилась прогуляться до Бобби и проверить, как он. Мой брат все еще спал. Возле его постели гипнотически-мерно пикало оборудование, отсчитывая удары сердца. Боясь потревожить его хрупкий сон, я пошла дальше по коридору, прогуливаясь по старому родительскому дому, невольно вспоминая, как здесь все было пятьдесят лет назад. Сам Бобби находился в родительской спальне, которая стала их спальней с Ханной. Моя бывшая комната кочевала по наследству от Дэмиана к Олли. А в своей бывшей комнате мой брат устроил что-то вроде мастерской. Хотя, почему «что-то вроде»? Это и была мастерская! С тех пор как Бобби вышел на пенсию и занялся живописью, эта комната пополнялась все новыми и новыми работами, превратившись в итоге в настоящий музей. После тусклой спальни с задернутыми шторами, где отдыхал мой больной брат, эта комната поразила меня обилием света. Красок. Сияния. Бобби и сам не раз показывал мне свои картины, но почему-то в его отсутствии я долго стеснялась, мялась и не могла войти внутрь, хотя дверь была приоткрыта. Возможно, я так и не решилась бы, если бы одна из картин не привлекла мое внимание. Я узнала свой портрет. Он стоял на полу, прислонившись к тележке с красками и кистями. Пройдя в комнату, я присела на корточки, чтобы рассмотреть портрет поближе. Мне там было лет двенадцать-тринадцать, и я обнимала Феликса, стоя на крыльце нашего старого дома. Того самого, где я сама в тот момент находилась. У Феликса было, как обычно, недовольное «лицо», а я — улыбалась, объятая сиянием заходящего солнца. Возможно, Бобби писал эту картину по какой-то старой фотографии. Я ее не помнила. Но мы с Феликсом казались такими живыми, что я затаила дыхание в ожидании его мяуканья, скрипа половиц на крыльце, дуновения августовского теплого ветерка и эха собственного детского смеха. Интересно, Бобби всегда видел меня такой? Я его младшая сестра. За все эти годы на моем лице появилось много морщин, но для Бобби я оставалась маленькой Несси. Долго сидеть на корточках у меня не получилось, варикоз напомнил о себе болью, и я села прямо на пол, продолжая потрясенно рассматривать холст. Пыталась сдержать слезы, но не смогла. Мне кажется, я только в тот момент по-настоящему осознала, что Бобби скоро не станет. Что надежды нет. Что в эту мастерскую он, возможно, уже не вернется. Я думала о том, что сказала Саманта. О том, что ей достался лучший отец, и таких мужчин больше нет. Так вот. Мне же достался лучший старший брат. Жаль, что я не всегда его ценила. В детстве меня часто раздражало, что Бобби таскается везде со мной и моими друзьями. Но он всего лишь старался оберегать меня, хотя мог бы проводить время со сверстниками. Я помню, как даже обижалась на него за то, что Бобби никогда не давал сдачи моим обидчикам, как это делал Пэк. Я не ценила его заботу, которая проявлялась не в грубой силе, а в том, чтобы быть рядом, делать со мной домашку, помогать со школьными проектами, уводить меня в свою комнату от родительских криков и играть вместе в x-box. Бобби пришлось рано повзрослеть. Он не мог позволить себе мальчишеского ребячества. Он не дразнил меня, не разыгрывал и не пугал, как это часто делают старшие братья. Он любил меня. Я плакала навзрыд. Я очень боялась, что Бобби или Сэмми найдут меня в таком виде, но остановиться не могла. Отовсюду, с каждой стены, из каждого угла на меня смотрели счастливые лица Авроры и мамы, маленьких Дэмми и Сэмми, Олли и Эшли, Ханны. Мой брат никогда не умел выражать любовь словами. И всю свою огромную любовь к нашей семье он выразил яркими сияющими красками. Сейчас, сидя на его могиле, я надеюсь…. Нет, я всем сердцем верю в то, что мой старший брат попал в такой же яркий, теплый и солнечный мир, который он изображал на своих картинах. Такой же, какой я сама видела в том сне, с Никки. Что этот мир где-то существует. Если и стоит верить в какие-то невозможные вещи, то лучше верить в эти. 7 января, 2070 года Рука все еще болит, хотя я выпила обезболивающее час назад, чтобы сделать эту запись. Ладно, все равно попробую. Вчера я все-таки съездила к Ханне – просто не смогла нарушить обещание, данное брату. Клиника, в которой она живет, чем-то напомнила мне «Свежий ветерок», где я навещала Лэсли когда-то. Только эта называется «Долгая жизнь». Господи, и кто только выдумывает все эти идиотские названия?! Впрочем, клиника действительно хорошая. И она действительно обеспечивает долгую жизнь людям, которые не могут позаботиться о себе самостоятельно и без должного ухода давно погибли бы. Лилит накануне поездки, видя, что меня трясет от волнения перед встречей с Ханной, предлагала поехать вместе, но я отказалась. Побоялась, что лишний незнакомый человек может навредить Ханне и напугать ее. Я не знала, решусь ли рассказать ей про смерть Бобби. Подумала, что буду действовать по обстоятельствам и послушаю мнение врача. И да, прежде чем встретиться с Ханной, у меня был назначен визит к ее доктору – Марджери Лонг. Долгой она не была, но теперь я думаю, может, в ее честь названа сама клиника?! Марджери выразила мне искренние соболезнования по поводу Бобби: «Какая потеря, такой замечательный человек! Мы здесь привыкли к тому, что мужья сдают своих недееспособных жен и забывают о них на годы, но ваш брат навещал Ханну каждые выходные и часто забирал домой, всегда приносил ей какие-то милые подарки… Ох, как же жаль, что все так вышло. Мы будем по нему очень скучать!». Я проглотила комок в горле и снова начала трястись. Марджери усадила меня в кресло в своем кабинете и напоила водой. Мы немного поговорили о состоянии Ханны. Я попросила доктора ничего от меня не скрывать, потому что мне правда нужно было знать все то, что знал мой брат. Марджери вызвала секретаря, чтобы тот подготовил новые документы (опека над Ханной и оплата счетов клиники переходили ко мне), а сама начала свой рассказ. И рассказ этот мне не очень понравился. «У Ханны развилась болезнь Альцгеймера на фоне тяжелой прогрессирующей шизофрении, об этом вы знали?» – уточнила доктор Лонг. По моим вытаращенным глазам она тут же поняла – ни черта я не знала. «Шизо… френии? – переспросила я. – Но я… я думала, у нее просто ранний Альцгеймер». «Не совсем, – Марджери с сожалением качнула головой, пододвигая ко мне стакан воды. – Ее проблемы начались гораздо раньше. У Ханны была параноидная шизофрения, о которой не знала ни она сама, ни ваш брат. Рождение второго ребенка – Оливера, дало очень сильное обострение диагноза, болезнь развивалась стремительно. Все это привело к ранней деменции в итоге. Но благодаря лечению и пребыванию в клинике нам удалось взять болезнь под контроль – сейчас она развивается значительно медленнее, но, к сожалению, поражения мозга уже необратимы. Мне очень жаль». С трудом соображая и пытаясь переварить новую информацию, я спросила: «Вы сказали – параноидная? Это значит, что у Ханны паранойя? Это как-то связано с ее бывшим мужем?». Доктор Марджери Лонг кивнула, глядя на меня все с тем же сочувствием и теплотой: «Да. У Ханны развился бред преследования. Ей казалось, что ее бывший муж следит за ней и хочет навредить ей и ее дочери. Она буквально видела его лицо во всех мужчинах». «Но… но он ведь правда ее преследовал! Он ударил ее по голове! И ее дочку, он бил Эшли! У нее проблемы со зрением были из-за этого… И он… он», – под сочувствующим взглядом Марджери я подавилась словами. А она ждала, когда же до меня дойдет. Дошло. «Это… этого на самом деле не было?» – спросила я. «Больные часто могут быть очень убедительными, – Марджери вздохнула. – Ведь они искренне верят в то, что говорят. Ваш брат тоже верил Ханне какое-то время… Пока не понял, что что-то не так. В итоге он нашел бывшего мужа Ханны, съездил к нему, и все встало на свои места». «Но… но, нет, подождите! – я, долгие годы проработавшая в шелтере и повидавшая всякого, никак не желала признавать тот факт, что преследования не было. – Мой брат всегда был слишком добрым! С чего вдруг он вообще поверил этому мужику?! Может, тот ее правда бил?! Как вы узнали, что это бред?! Вдруг это правда?!». Марджери терпеливо пояснила: «На самом деле уже не так важно, было ли это правдой. Если человека с бредом преследования и правда начинает кто-то преследовать, его бред не перестает быть бредом. Это симптом заболевания. Его легко диагностировать, если наблюдать за пациентом какое-то время. Это корневая идея, определяющая всю его жизнь. Каждая его мысль, каждое действие будут сводиться к этому. Еще живя в браке со своим первым мужем, Ханна была уверена в том, что он хочет ее убить. Возможно, дебют болезни случился после рождения первого ребенка. Ее бывший муж признался, что ему было очень тяжело с Ханной. Конечно, когда она сбежала, он искал и ее, и дочку. Что только еще больше подкрепляло паранойю Ханны. Но в итоге, как и следовало ожидать, облегчение от того, что проблема в виде больной жены сама ушла из его жизни, перевесило желание ее вернуть. Бывший муж Ханны снова женился, и у них с женой родилось еще двое детей. Возможно, вы знали об этом. Ваш брат общался с той женщиной. С ней все в порядке, и ее совершенно точно никто не избивал. Конечно же, поймите меня правильно. Это вовсе не значит, что Ханна и ее дочь не подвергались домашнему насилию. Но в нашем случае, даже если бы это было правдой, это никак не отменяло бы факт болезни. Я понимаю, многим родственникам сложно это принять. Особенно когда бред касается каких-то реальных вещей, а не зеленых человечков, чипов под кожей или путешествий по времени». Путешествия во времени. Я провалилась воспоминаниями в историю чокнутого Тобби, который строил машину времени в подвале нашей фермы. Интересно, у него тоже была шизофрения? Не знаю, зачем, но я спросила об этом доктора Лонг. «Вполне вероятно, – кивнула она. – Бред изобретательства. Вполне может быть». Я была в шоке. Больше всего – от мысли, что столько лет мой брат держал все в себе. Возможно, мне давно стоило бы перестать этому удивляться, но я не могу. До сих пор. Я думала о том, знают ли Эшли и Олли правду о своей матери? Я думала, что они имеют право знать, и даже если им не рассказал мой брат, я сделаю это сама. «В каком состоянии Ханна сейчас? – спросила я. – Могу ли я сообщить ей о смерти Бобби или лучше не надо?». «О, мне очень жаль, но Ханна сейчас… ну, она не совсем стабильна. Понимаете, какая штука, Джессика. Человек с болезнью Альцгеймера как бы живет вне времени. Ханна словно находится во сне. Для нее все существует одновременно, и она как бы перепрыгивает между различными периодами собственной жизни. Даже если вы сообщите ей печальную новость о смерти мужа, пройдет несколько мгновений – и для нее он снова будет жив. Эта информация, даже достигнув ее сознания, ненадолго задержится в нем. Если вы переживаете о том, как пройдет общение, я могу поприсутствовать на встрече лично или попросить Милли – нашу медсестру. Они с Ханной хорошо ладят». Собравшись с духом, я поблагодарила Марджери за честность и заботу, но все же решила поговорить с Ханной наедине. Во всяком случае – попробовать, а дальше видно будет. И да, меня предупреждали, что Ханна сейчас чувствует себя не очень хорошо. И все же, ее состояние напугало меня. Марджери сама проводила меня в палату (комнату?!), где Ханна сидела в кресле возле окна и с отсутствующим видом пялилась в телевизор, висящий на стене. Кажется, там показывали какое-то комедийное шоу, где люди по очереди прыгали в бассейн, содержимое которого становилось для них сюрпризом. Закадровый записанный смех на контрасте с немигающим взглядом Ханны повергли меня в ужас. Марджери поздоровалась с Ханной и попыталась ее разговорить, но реакции не последовало. Тогда доктор пожала плечами, как бы извиняясь передо мной и говоря «Вот видите», и оставила нас вдвоем, показав, где кнопка вызова медперсонала. Не зная, куда себя деть, я села на заправленную постель напротив кресла и стала разглядывать Ханну, отмечая, что дома у Бобби она всегда выглядела значительно лучше. Да, сейчас Ханна была чистой и опрятной, от ее тела не исходили неприятные запахи или что-то такое, но мой брат все равно заботился о ней лучше. С ним она словно становилась больше собой прежней. Бобби одевал ее так, как Ханна оделась бы сама, делал ей те же прически, что она делала себе сама, помогал надеть ее любимые украшения. А здесь, в клинике… Ее индивидуальность терялась, и персонал, пусть и хорошо выполнял свою работу, но мне было сложно узнать в этой блеклой пожилой женщине с пучком на голове милую и нежную жену своего брата. Наверное, Бобби тоже тяжело было видеть ее такой… Поэтому он при любой возможности забирал Ханну домой. «Ханна, привет, – осторожно позвала я. – Я Джессика Лоуренс, Джесси, сестра Бобби». Ноль реакции. И на мое имя, и на имя Бобби. Интересно, она знает, что недавно у нее родилась внучка? Малышка Оливия. Вряд ли. Ведь Ханна даже не помнит Олли, собственного сына. Проглотив очередной комок в горле, я тоже уставилась в телевизор. Громко вопящий мужчина пытался выбраться из бассейна с тараканами. Меня передернуло. А для несчастных участников шоу уже готовили следующий бассейн — с навозом…. Внезапный звук голоса Ханны буквально заставил меня подпрыгнуть: «Уходите, Полин. Я все равно не вернусь к нему. Я забрала свою дочь, и это мое окончательное решение. Вы ничего не добьетесь». Ханна смотрела прямо на меня, наконец-то распознав мое присутствие в комнате. Но Полин?! Это еще кто такая, черт возьми?! В панике я попыталась вспомнить напутствие Бобби – не спорить с Ханной, даже если она принимает меня за кого-то другого. «Эм…. Ханна, – промямлила я, покрываясь холодным потом, хотя в комнате из-за закупоренных окон стояла страшная духота. – Не волнуйся. Я не желаю тебе зла». «Знаю, – ответила она. – Вы всегда хорошо относились ко мне и к Эшли. Но если я расскажу вам, где прячу дочь, вы расскажете все ему. Да, вы вправе видеть свою внучку. Но до тех пор, пока вы мне не поверите, пока не примете тот факт, что ваш сын – чудовище, я сама не смогу вам доверять». Мой мозг пытался лихорадочно сообразить, что к чему. Внучка. Ваш сын. Чудовище. Сложив все кусочки пазла вместе, я поняла – Ханна принимает меня за свою бывшую свекровь. За бабушку Эшли. И что мне делать, думала я?! Притвориться этой Полин или попытаться свернуть с темы?! «Ханна, как ты себя чувствуешь? У вас с Эшли все хорошо?» – я надеялась вернуть Ханну в настоящее. «У нас все прекрасно. Пока его нет рядом, с нами все будет хорошо. Я не знаю, как вы нашли меня… Как вы меня нашли? Он тоже знает, где мы?!». Ханна начинала волноваться. И мне это не нравилось. «Нет-нет, дорогая, ты в безопасности. Он не знает, где ты», – поспешила заверить я, но, кажется, Ханна мне не поверила. Она смотрела враждебно, хотя еще пару минут назад ее лицо не выражало абсолютно ничего. «Где моя дочь?! – спросила она. – Вы ее уже забрали?! Полин! Вы не понимаете! Вы не должны позволять ему видеть Эшли! Он может навредить ей! Он хочет изнасиловать ее и убить!». По телевизору в бассейне с навозом копошилась какая-то женщина, на фоне звучал жуткий закадровый смех. Моя рука потянулась к кнопке вызова персонала. Я боялась сказать хоть слово, потому что даже мои попытки успокоить Ханну имели противоположный эффект. Она уже поднималась с кресла, угрожающе нависнув надо мной. Медсестра и медбрат явились довольно быстро, через две секунды, не больше. Женщина успокоила Ханну, погладив по спине и усадив обратно в кресло. Она повторяла, что с Эшли все в порядке: «Твоя малышка в безопасности, моя хорошая. Но сейчас она кушает разноцветные колечки с молоком. Мы же не хотим ее беспокоить и пугать, правда? Ребенку нужно хорошо питаться». Ханна несколько мгновений сидела в кресле, глубоко дыша и глядя в пространство прямо перед собой, а затем снова перевела взгляд на меня и воскликнула: «Аврора! Как хорошо, что вы здесь!». Потрясенная такой внезапной переменой, я застыла на месте. «А где Полин? Вы ее выгнали, да? Спасибо! – Ханна рассмеялась, и в этом смехе было что-то истерически нездоровое. – А где Бобби? Он тоже с вами?». Бобби. Наконец-то. Медсестра, которая стояла рядом с Ханной и слегка придерживала ее за плечи, покачала головой, как бы говоря мне: «Не сейчас. Не нужно ей ничего говорить». «Бобби… он зашел проведать Эшли, – выдавила я, начиная задыхаться в этой ужасной душной комнате. – Он тоже скоро будет здесь». «Как хорошо, – улыбнулась Ханна, окончательно успокаиваясь. – Я соскучилась по нему». Сейчас я с трудом вспоминаю, как выкатилась из клиники «Долгая жизнь» и добралась до дома. И теперь, когда я провела ночь наедине со всеми этими мыслями и новой информацией, я готова к следующему шагу. Мне нужно позвонить сначала Эшли, а потом и Олли. Я без понятияия, как много они знали о состоянии своей матери, но зная Бобби, могу сказать одно — немного. 11 января, 2070 года Первым делом я позвонила все-таки Дэмиану. Сложно сказать, почему. Подумала, ну, вдруг он знал про Ханну? Все-таки с мачехой у моего племянника всегда были довольно близкие и тёплые отношения. «Милый, а ты знал, чем больна Ханна?» – спросила я в лоб, потому что проживать все эти мысли в одиночестве уже не могла (конечно, Лилит меня поддерживала и тоже была частью семьи Лоуренс, но мне важно было поделиться переживаниями с кем-то из родственников). «Э-э-э-м... Альцгеймер?» – растерянно спросил Дэмми. Кажется, я позвонила не вовремя – на заднем фоне слышались возмущенные вопли малыша Кевина. «А ещё? До Альцгеймера?» – допытывалась я. «М-м-милый... Сынок, пожалуйста, не надо бросать тарелочки и ложечки в окошко... М-м-м... Тревожно-депрессивное расстройство? Как-то так вроде бы папа говорил. Кевин, нет! Кашу тоже нельзя выкидывать!». «Тревожно-депрессивное, значит?! А про шизофрению ты что-нибудь слышал?!». «Шизофрению? Ты о чем? У Ханны, что ли? Да ты что, Джесси, она нормальная всегда была, просто слишком нервная... Аааааааа, БОЖЕ, МИРИ, ЗАБЕРИ его от меня, я больше НЕ МОГУ!». Когда мой племянник был, наконец, освобожден от тяжкого гнета отцовских обязанностей и мы смогли нормально поговорить по видео, Дэмиан был шокирован не меньше, чем я. Я передала ему слова доктора Лонг, и мы долго рассуждали на тему того, почему Бобби скрывал диагноз от нас – ближайших родственников. «Мне сложно поверить, что твой отец стыдился этого или имел какие-то предрассудки на сей счёт, – сказала я. – Он был врачом, в конце концов. Почему же скрывал до последнего?». «Ох, не знаю, Джесси. Может, не хотел, чтобы другие люди поменяли свое отношение к Ханне? Боялся стигматизации? С другой стороны, он ведь знал всех нас, знал, что мы бы не стали относиться к ней хуже или что-то вроде того...». «Да, вот это как раз мне и непонятно... Что ж, ладно. В любом случае, это было его личное дело. Просто я... Немного растеряна и...». Мой любимый дорогой Дэмми прочёл мои мысли и мягко произнес: «Он мог бы и сказать. Хотя бы перед смертью. Хотя бы тебе, раз уж ты взяла на себя опеку. Мог бы. Ты имеешь право недоумевать и злиться на моего отца. А Олли и Эшли знают?». Я решила это выяснить и первой позвонила Эшли, которая уже вернулась домой к своей семье – в Ньюпорт. С ней я постаралась вести диалог более аккуратно – все же Ханна её родная мать. Но, как выяснилось, Эшли была в курсе. Она сразу облегчила мне задачу: «Да, я знала, папа говорил... Ну, когда я подросла уже, в детстве не знала, конечно». Папой Эшли называла Бобби, а не своего родного отца. «Когда папа сказал, что... Ну, что он болен, что шансов мало, я ему сразу предложила забрать маму к себе. Здесь есть хорошие клиники тоже. Но он не хотел. Говорил, что мама уже к тому месту привыкла, ей там спокойнее. Но, Джесс, если у тебя будут какие-то проблемы с мамой, я возьму все на себя, окей?». Я сказала, что окей. В голове все ещё звучали испуганные крики Ханны, которая звала свою маленькую дочь и боялась, что бывший муж заберёт её. «А ты... Эшли, прости за неловкий вопрос, – промямлила я. – Ты хорошо помнишь своего биологического отца, свое детство с ним?». Эшли и тут оказалась достаточно прямолинейной, придя мне на выручку и пресекая заранее все мои блуждания вокруг да около: «Ты хочешь узнать, обижал ли меня отец в детстве? Нет. Во всяком случае, я такого не помню. Но какое-то время после нашего с мамой побега я... Я ей верила. Не знаю. Мама рассказывала ужасные вещи об отце. Я была ребёнком, и у меня ещё не развилось критическое мышление. Я много лет... Ну, до постановки диагноза, до того, как папа поговорил со мной, верила, что все это было правдой, хоть сама ничего и не помнила. Мама говорила, что я ничего не помню, потому что мой мозг таким образом защищается от травмы. Но я ничего не помнила, потому что ничего не было. Просто верила ей на слово. Потом мне объяснили, что это называется индуцированным бредом. Проще говоря – с больной головы на здоровую». Я спросила, общалась ли она со своим родным отцом, когда узнала всю правду. Или с бабушкой... С Полин. Эшли ответила: «Мы говорили пару раз. Но у него была другая семья, я поняла, что ему плевать на меня. Пусть он и не был таким маньяком, каким его считала моя мама, но и хорошим отцом его назвать трудно. Он был только рад, что из его жизни исчезла такая проблема и что можно завести нормальную семью. Он никогда не заботился о моей маме так, как это делал папа. А бабушка Полин уже умерла к тому времени, как я узнала правду. Вот об этом я сожалела. Она была доброй женщиной». Мы поговорили ещё немного, и я, расстроенная, позвонила Олли. Наверняка он тоже все знал – Бобби, будучи врачом, все же должен был предупредить сына о возможных наследственных болезнях. И я угадала: «Да, Джесси, я знаю. Не так давно папа мне рассказал. Ну, уже когда я собрался заводить детей. Он сказал, есть риски, что болезнь мамы может передаться им по наследству – и шизофрения, и Альцгеймер. Я был шокирован, конечно... Но Кори сказал – что бы ни случилось, это будет наш ребенок, и мы будем его любить. Я решился. Но второго будет делать Кори, уж точно!». «ПИ-СИ!» – радостно воскликнула малышка Оливия где-то на фоне. «Писи-пиписи, — усмехнулся Олли. – Спасибо, что предупредила, доча. Но лучше бы тебе делать это до того, как ты пописаешь, чтобы я успел посадить тебя на горшок». После разговора с племянниками я ещё долго пребывала в глубокой задумчивости. Что ж. Они знают. А для меня все это не имеет особого значения – я просто буду заботиться о вдове брата и следить за тем, чтобы она спокойно проживала свою старость. И все же... Я напугана. По-моему, нет ничего хуже, чем вот так лишиться разума, памяти... Всей своей жизни. Мне страшно представить, что это могло бы случиться со мной. Всё, что я описываю в своих дневниках – оно бы просто стёрлось, исчезло из моей памяти навсегда или уродливо исказилось, превратившись в отражение кривого зеркала. Я превратилась бы в ничто. 14 февраля, 2070 года В этом году у меня совсем не было настроения отмечать День Валентина. Теперь его ещё меньше. Нет, с Лилит-то у нас все хорошо. Все прекрасно. Но... Я ещё не оправилась от потери брата. Да и просто устала, наверное. Зимой я всегда чувствую себя уставшей и больной, даже если на самом деле все в порядке. Но в этот день я ощущала себя прям совсем разбитой. Сначала вспоминала зачем-то валентинки от Пэка, которые я больше никогда не получу (спасибо хоть не пошла их все разгребать и перечитывать). Потом думала о скором Дне рождения Никки... Лилит уехала по своим делам в «Невозможные вещи», а я слонялась по дому в одиночестве, сожалея о том, что у меня сегодня выходной и мне даже не на что отвлечься. Стало стыдно, что я ничего для Лилит не приготовила – ни сюрпризов, ни даже цветочков. Меня накрыли мысли о том, что я не выполняю свою свадебную клятву и не особо-то пытаюсь сделать Лилит счастливой. Наоборот, в последнее время я только страдаю, ною и думаю о своих проблемах, о своих потерях. Я даже не помню, когда у нас с Лилит в последний раз что-то было... Ну, какой-то романтический вечер с продолжением или что-то вроде того. В Ирландии? Во время медового месяца?! Нет, похоже, у нас все далеко не так прекрасно, как я думала, потому что я – ужасная жена! Вконец замученная собственной совестью, я заказала для Лилит букетик и всякие сладости. Курьер недовольно сообщил мне, что доставка будет только после семи вечера и надо было чесаться раньше. Я почувствовала себя ещё более скверной женой, которая даже не может купить подарок своей половинке заранее и делает все тяп-ляп в последний момент. Когда Лилит вернулась домой, осознание своей никчемности почти уничтожило меня, но я успела испечь капкейки. С собственными слезами. Лилит же приехала не с пустыми руками – она привезла мне потрясающие двухцветные пурпурно-кремовые хризантемы, бенто-тортик и бутылочку игристого розового. Я обняла ее и начала извиняться за то, какая я никудышная жена, но Лилит, похоже, была не настроена слушать мои оправдания – она меня поцеловала, а потом я её поцеловала, и она меня, и так мы целовались до приезда моего недовольного курьера. А когда Лилит, счастливо улыбаясь, принялась распаковывать свои сладости и нюхать цветочки, мне окончательно полегчало, и вечер пошёл на лад. В голове не осталось плохих мыслей, как и вообще – мыслей. Мы так увлеклись друг другом, что Лилит пропустила время очередного укола. Я завела свою песню про «укуси меня», заверяя Лилит, что чувствую себя великолепно, хотя ещё утром мне казалось, что к кровати я приклеилась суперклеем, а встать смогу только обернутая в одеяло. Лилит сопротивлялась, но хотела этого, я чувствовала. Она хотела меня. Однако по праздникам её всегда было легче уговорить, поэтому в итоге я все же получила долгожданный укус в шею, а следом за ним – привычную, но неизменно яркую волну наслаждения. Но... Мне показалось, что Лилит отстранилась как-то слишком быстро. Она буквально отпрянула от меня. Задыхаясь, я умоляла её «ещё, пожалуйста», почти плача, но Лилит смотрела на меня встревоженно и не двигалась. Её губы были темно-красными от моей крови. Я услышала её хриплый голос: «Джесси, что-то не так... Твоя кровь... Она изменилась. На вкус». «Да ладно?! Уже невкусная для тебя?» – я попыталась шутить, чтобы хоть как-то справиться с накрывшими меня ощущениями. Лилит не улыбалась. «Джесси, я серьёзно. Твоя кровь... Она сладкая».