Облака на Луне

2 января, 2076 года На эти праздники мы с Лилит забрали Ханну к себе. В декабре она чувствует себя всегда чуть лучше, чем весной и осенью, поэтому на Рождество Ханна даже узнала собственного сына, отчего Олли не выдержал и расплакался. Правда, длилось это узнавание всего минут двадцать, а затем Ханна начала думать, что Олли — это Бобби…. Моему племяннику было слишком неловко играть роль собственного отца и мужа матери, поэтому в тот раз я постаралась отвлечь Ханну и переключить ее внимание на другие вещи. Сама я за последние шесть лет привыкла к любым ее странностям. Привыкла быть Авророй, Полин и Мирандой (подругой Ханны из колледжа), а также я периодически, совсем редко, но все же — бывала самой собой. За эти годы опеки над Ханной я узнала об Альцгеймере все. В первый год меня преследовал страх. Я все время боялась, что тоже утрачу дееспособность на старости лет, и почти каждый день просила Лилит сразу прикончить меня, если это случится (и если диабет не доконает меня раньше). А во время своих визитов в клинику «Долгая жизнь» я доканывала доктора Лонг, умоляя ее проверить, нет ли у меня начальных признаков деменции. Доктор посмеивалась надо мной, но каждый раз соглашалась на какие-то тесты, которые я проходила, обливаясь холодным потом ужаса, но в итоге оказывалось, что со мной все в порядке. «Джессика, вы обладаете удивительно острым умом и живым воображением, которым и многие молодые люди не могут похвастаться! И с вашей памятью все в пределах нормы. К тому же, вы занимаетесь музыкой, постоянно осваиваете различные новые инструменты и программы, а это является прекрасной профилактикой Альцгеймера. Чем больше в вашей жизни нового и чем больше вызовов вы бросаете своему мозгу, тем меньше вероятность, что он когда-нибудь заржавеет. Не переживайте так, прошу вас. Даже если с вами случится нечто подобное (а пока никаких предпосылок к этому нет), мы начнем лечение на ранних сроках, и вы никогда уже не дойдете до столь запущенного состояния, в каком была Ханна. Течение любой болезни можно существенно замедлить и даже остановить, если начать действовать сразу. Современная медицина это позволяет». И, конечно, ее увещевания меня немного расслабляли, но окончательно я успокоилась только через год, когда привыкла и к Ханне, и к особенностям ее состояния. Я часто вспоминала Бобби. Он всегда был такой спокойный рядом с Ханной, а я удивлялась этому. Теперь я понимаю, что мой брат просто тоже привык. Вчера, когда мы с Ханной сидели на кухне вдвоем, у нее случилось очередное мимолетное возвращение в реальность. Я готовила ужин — запеченного лосося с травами, салат и медово-ореховый пряный пай. Вечером к нам в гости должны были заглянуть Айрис с Фаби, и я мечтала удивить их чем-нибудь вкусным из рецептов родителей. Лилит хотела мне помочь, но я отправила ее писать книгу. Из-за праздников моя жена слегка выпала из своего писательского ритма, и я заметила, что она стала раздражительной, лишившись возможности заниматься любимым делом. Поэтому я пообещала, что справлюсь одна, главное, чтобы Ханна сидела где-то поблизости, и я могла уследить за ней одним глазом. И вовремя остановить. «Кричи, если что! Я пишу без наушников сегодня, услышу тебя сразу!» — серьезно потребовала Лилит. И я пообещала, что так и сделаю, потому что остановить Ханну самостоятельно — не всегда посильная мне задачка. Несмотря на внешнюю хрупкость и необратимые процессы в мозгу, во всем остальном Ханна остается на удивление здоровой для своего возраста. И сильной. Иногда я не понимаю, откуда такая физическая мощь берется в таком маленьком тщедушном теле. Какие-то скрытые резервы организма?! Что это?! Короче, мне в любой момент могла потребоваться помощь Лилит, если Ханна вдруг решила бы залезть в духовку вслед за пирогом или расхерачить стекло на двери в сад и, вооружившись осколком, попытаться выбраться на улицу (да, случалось и такое). Внутренне я была уже готова к чему угодно и пристально следила за Ханной, нарезая сыр и помидоры черри для салата. Нельзя было терять собранность и концентрацию и отвлекаться на мысли о всякой воображаемой ерунде, как я обычно это делала. Однако Ханна вела себя спокойно и в какой-то момент предложила мне помощь в готовке. «Я могла бы тоже порезать салат хотя бы», — сказала она. Однако я не могла доверить ей нож, не опасаясь, что через минуту он окажется воткнут в мою или ее шею, поэтому начала лихорадочно соображать, чем занять Ханну вместо этого. Пожарить орехи для пирога? К счастью, плита у нас индукционная, и собственные руки Ханна не пожарит точно. «Не доверяешь мне?» — Ханна чуть склонила голову набок и грустно улыбнулась. Я вдруг поняла, что она узнает меня. Говорит именно со мной. Я вытаращилась на Ханну. Наверное, я меньше удивилась бы, если бы со мной заговорила миска салата. «Ничего, я понимаю, — Ханна кивнула. — Я и сама себе не доверяю. Могу в любой момент отключиться, да? А какой сейчас год, Джесси?». «Две тысячи семьдесят шестой. Сегодня наступил», — ответила я, продолжая таращиться. Иногда в общении с Ханной мне легче было быть Авророй, чем собой. «Вот как… — Ханна снова покивала, задумчиво поправляя очки. — Я почему-то думала, что еще только семьдесят третий. Это значит, что Бобби уже пять лет как нет?». Я окончательно отложила готовку. Мне удалось застать тот редкий момент, когда Ханна не только узнавала меня, но и помнила про смерть мужа. «Да. Шестой год пошел, — подтвердила я. — Мы устраивали поминки на днях, ты не помнишь? Приходили Дэмми и Сэмми, Олли и Лив». «Не помню… — Ханна покачала головой, на ее лице отразилась боль. — Как жаль. Я все время… где-то не здесь. Столько всего пропускаю. Лив. Она же моя внучка?». «Да. Она уже пошла в школу», — я ощутила в горле огромный ком. «Она меня не боится? — неожиданно спросила Ханна. — Я никак ей не навредила, пока они с Олли были у нас?». «О, нет-нет, не волнуйся! Малышка Лив уже многое понимает. Она знает, что ты… что ты болеешь», — осторожно закончила я. «Да… Что ж. Это к лучшему, — Ханна кивнула. — Теперь ведь все всё знают, да? Больше нет возможности это скрыть». Я подумала о том, как долгие годы мой брат скрывал детали болезни Ханны даже от самых близких. Почему? Ответа на этот вопрос я так и не знала. Однако вчера Ханна неожиданно все прояснила. «Я ведь до последнего надеялась, что никто не узнает… — произнесла Ханна. — Хотя Бобби всегда предлагал мне рассказать правду родственникам и друзьям. Хотя бы нашим детям. А я всегда его отговаривала. Умоляла хранить все в секрете. Просто… стеснялась себя». Я села (упала) на стул. Бобби скрывал, потому что Ханна просила его об этом в минуты просветления. Он не мог нарушить обещание. «Но… Ханна, — прошептала я. — Дорогая, почему ты стеснялась? Что постыдного в том, что ты заболела? Ты ведь в этом не виновата». «Да, но… я просто не хотела, чтобы меня считали чокнутой. Чтобы говорили со мной как-то иначе. Искали в моих словах другие смыслы… Не верили. Ты знаешь, какой у меня диагноз?». Я кивнула, а Ханна произнесла его вслух: «Шизофрения. Боже, я была в шоке, когда узнала об этом! И мне не хотелось, чтобы знал кто-то еще. Я стеснялась даже того, что Бобби знал…». «Ханна… а ты… в курсе, почему тебе такой диагноз поставили? Ты с ним согласна?» — спросила я, понимая, что это, возможно, мой единственный и последний шанс выяснить, что происходит у Ханны в голове. «Не знаю… Не совсем, — она начала теребить манжеты рубашки, явно нервничая. — Наверное, мне поставили его, потому что у меня проблемы с памятью. Или я слишком много нервничаю, не знаю… Но я ведь не сумасшедшая. Я не понимаю, почему так. Бобби мне пытался объяснить. Но мне кажется, он многое недоговаривал. Жалел меня». Я сделала мысленную пометку в мозгу, что критическое отношение к собственной паранойе у Ханны отсутствует. Она так и не поняла, что бывший муж не преследовал их с Эшли и не пытался им навредить. «Бобби тоже всегда говорил, что я ни в чем не виновата, что это просто какие-то процессы в моем мозгу… — продолжала Ханна. Мне показалось, она начинала злиться. — Процессы… Конечно, я не виновата, это ведь все началось после того, как мой ублюдочный первый муж ударил меня по голове! И все равно мне было стыдно, не хотелось, чтобы все думали, что я чокнутая, ведь это не так. Это неправда! Это все из-за него… Он бил меня, издевался, преследовал нас с Эшли! А никто не хотел мне верить. И ещё меньше бы мне верили, если бы знали, что у меня есть диагноз! Я всем рассказывала, но никто мне не верил! Он всем запудрил мозги, всех переманил на свою сторону! Бобби единственный меня слушал, единственный мне верил!». «Не верил, — подумала я с горечью. — Не верил, Ханна. Бобби был первым, кто понял, что ты больна». Ханна уже завелась не на шутку, и я приготовилась звать Лилит. «Бобби верил, что я заболела из-за этого ублюдка, он всегда меня защищал. Он поклялся, что никто не доберется до нас с Эшли и никто не причинит нам вреда. Он всегда держал слово, мой Бобби… А где он? Он сядет с нами за стол?». Приступ минутной агрессии сменился испугом и замешательством — Ханна затравленно озиралась, не понимая, куда делся ее муж, почему он не рядом. Ей стало одиноко и страшно. Мне нужно было ее успокоить, но я не знала, кем Ханна считает меня саму и не напугаю ли я ее еще больше. В конце концов, мне удалось убедить Ханну, что Бобби вызвали на работу, у него срочная операция, но он скоро вернётся. Я отвлекла ее внимание на готовку пирога к возвращению Бобби, и в процессе перемешивания орехов с медом и корицей Ханна снова ушла в себя и перестала реагировать на внешний мир. Я немного поплакала, поливая ореховую начинку своими слезами. Вспышка прояснения сознания Ханны была такой короткой… Всего на мгновение она успела осознать саму себя, своих близких, свою внучку. Как много она теряла, как быстро болезнь забирала свое. А ведь если бы на ее пути чуть раньше встретился кто-то, кому не наплевать, кто-то вроде Бобби, кто вовремя показал бы ее врачу, вполне возможно, что сейчас Ханна была бы в состоянии вспомнить собственных детей и внуков. Но никто не обращал внимания на ее слова, никто не хотел вникать. Как часто наше равнодушие ломает чьи-то жизни. Тем вечером, после того, как мы уложили Ханну спать и заперли дверь в ее спальню, Лилит обняла меня за поникшие плечи и сказала: «Джесси, милая, ты делаешь все, что можешь, понимаешь? К сожалению, Ханне больше ничем не помочь. И твой брат был бы счастлив узнать, как хорошо ты заботишься о его жене». «Да, знаю, — я вздохнула, обнимая Лилит в ответ. — Просто мне всегда так грустно и тяжело становится, когда она приходит в себя. К Ханне “не в себе” я уже привыкла, а вот видеть в ней проблески здоровой личности… Это сложно. Даже не представляю, каково было моему брату все эти годы. Он и заболел-то наверняка от переживаний о Ханне! А я даже не знала ничего толком… Что я за сестра такая…». «Очень хорошая сестра, — твердо возразила Лилит. — Иначе Бобби не доверил бы тебе самое важное для него — уход за Ханной. Не попросил бы тебя заботиться о ней, если бы не доверял по-настоящему». И, возможно, Лилит была права. Но нам всегда кажется, что мы могли бы сделать для своих близких больше. Особенно если они уже умерли. 24 января, 2076 года 3 августа, 1992 года Всю ночь не спал после вчерашнего. Никак не могу перестать думать о Рокси. Закрываю глаза и вижу ее розовые волосы. Они сладко пахнут свежими цветами. Вчера, когда мы гуляли (ходили на свидание?!), Рокси сплела венок из маленьких подсолнухов и надела на голову. Она такая красивая, самая красивая девушка, которую я когда-либо видел! И она пошла со мной гулять… Что мне теперь делать?! Она правда захочет встречаться со мной?! Позвонить ей сегодня и снова куда-нибудь позвать?! Или еще рано?!!! Я хочу гулять с Рокси каждый день. Видеть ее каждый день. А вдруг она все узнает? Про меня… Прошлой ночью мне стало так страшно, что я в холодном поту пошел убирать и прятать свою… ну… косметику и парики всякие. Если бы Рокси вдруг зашла ко мне домой и увидела все это в моей комнате… Я не хочу потерять такую девушку. Постараюсь больше не писать даже в дневнике в женском роде. Если уж я и правда буду встречаться с такой девушкой как Рокси, мне нужно постараться быть хорошим парнем для нее. НОРМАЛЬНЫМ парнем. Чтобы Рокси не подумала, что я какой-то извращенец. Мне захотелось жить ради нее. Хотя очень давно не хотелось. 5 августа, 1992 года Мы поцеловались. У меня чуть сердце не остановилось. Что это вообще такое?! Я уже столько песен про любовь сочинил, а оказалось — все они были ложью. Все ощущается иначе на самом деле. Я потом позвонил ей вечером. Не мог лечь спать, пока не услышу ее голос, и в итоге мы болтали до полчетвертого ночи, пока к Рокси не пришли родители и не наорали на нее. Мне кажется, теперь бы я мог написать другую песню. Настоящую. 10 августа, 1992 года Майк и Фредди никак не могут перестать угарать надо мной. Говорят, что из-за Рокси я совсем размяк и веду себя, как девчонка. Я подумал: «а почему ”как”?»... Но ничего не сказал. 15 августа, 1992 года Рокси рассказала, что ее последние отношения были с девушкой. Не знаю, почему, но меня это обрадовало даже. Если Рокси нравятся и девушки тоже, она точно не ждет от меня, что я стану крутым мужиком. Я даже подумал… Да нет, это все равно бредово. Но я просто… подумал, вдруг бы Рокси нормально отнеслась к тому, что я себя чувствую… девушкой? Я могла бы… ей рассказать? То есть мог бы. Или лучше все-таки не стоит? У нас только-только все завязывается, и все настолько прекрасно, что я не могу в это поверить до сих пор. Вдруг я все испорчу? Все же одно дело — встречаться с цисгендерной девушкой и совсем другое — с мужиком, который считает себя девушкой. Второму явно стоит сходить к психиатру, как говорит мой отец. Нет, я все-таки никогда не смогу рассказать Рокси правду. Парики придется выбросить, да и в шкафу они занимают слишком много места. Это не_нормально. 1 сентября, 1992 года Ровно месяц, как мы с Рокси познакомились, и почти месяц, как начали встречаться. Ездили на свидание в летний кинотеатр, смотрели там недавно вышедший «Твин Пикс: сквозь огонь». Нам понравилось, и было даже жутко, хотя сериал все равно намного интереснее. У меня он есть на кассетах, поэтому как-нибудь мы с Рокси хотим посмотреть его вместе. Как-нибудь, когда я соберусь с духом и позову Рокси к себе домой. Я знаю, чем это закончится, и знаю, что Рокси не против, но самому мне как-то не по себе. Придется как следует выпить, чтобы на это решиться. Главное — не выпить слишком много, потому что тогда точно ничего не получится. Сегодня перед свиданием, когда я заехал за Рокси, она еще не закончила собираться. Ее родителей дома не было, поэтому я поднялся к ней в комнату, где мы минут двадцать жадно целовались, и у Рокси размазался макияж. Она начала его быстро поправлять и расстроилась, что ничего не получается. Сказала: «И почему я не могу быть как все нормальные девушки! Не дается мне это дело и хоть ты тресни! Теперь у меня на одном глазу блесток больше, а на втором стрелка ушла вверх! Боже, Джейсон, я просто хотела, чтобы тебе было приятнее смотреть на меня, а выгляжу, как клоун!». «Тебе не обязательно краситься, если тебе это не нравится, — сказал я. — Для меня ты самая красивая девушка в мире. И без косметики тоже». Рокси явно отнеслась к моим словам скептически, но и психовать тоже больше не стала. В тот момент… я мог бы поступить как нормальный парень и просто выйти из комнаты, позволив ей исправить положение и закончить макияж самостоятельно. Но я не выдержал. Я знал, что делать. Ее стрелка не ушла вверх, Рокси просто неправильно нарисовала кончик! Я не мог перестать об этом думать. И предложил помочь. Рокси сначала усмехнулась. Потом поняла, что я серьезно. Наверное, она была в отчаянии и не хотела опаздывать на «Твин Пикс», потому что и правда позволила мне сделать это. У меня даже руки тряслись от нетерпения, потому что сам я выкинул всю косметику и давно не практиковался, но… вышло недурно. А главное — быстро. Рокси посмотрела на себя в зеркало. Потом посмотрела на меня. И снова в зеркало. «Ты как это сделал? — спросила она. — Они идеальны, Джейсон… Стрелки даже себе трудно нарисовать ровно, не говоря уж о ком-то другом». Я пытался отшутиться, а сам дрожал от ужаса. Мне казалось, еще немного — и она узнает. Догадается о чем-то, скажет, что я гребаный извращенец, и никакой «Твин Пикс» мы смотреть не поедем. Ни в кино, ни на кассете, и никогда вообще. Потому что нормальный мужчина не должен уметь рисовать гребаные стрелки! Но Рокси вдруг улыбнулась, еще раз взглянула на себя в зеркало поближе, а потом поцеловала меня: «Как бы там ни было, это очень круто! Может, как-нибудь сделаешь мне полноценный макияж? Мне интересно, как ты это видишь! И — спасибо!». Мы поехали в кино, набрав гору попкорна. И фильм был отличный, и мы снова много целовались, а макияж снова размазался, но… все это время я думал о том, что Рокси сказала мне в спальне. Я не ожидал такой… позитивной реакции. Что… что, если я рассказал бы ей что-нибудь еще? Смогла бы она принять это во мне? И… смогу ли я сам принять это в себе? 7 сентября, 1992 года Едва я приполз утром домой после ночной смены на заправке, как отец накинулся на меня с очередными обвинениями. Я уже выбросил парики и косметос, но кое-что из одежды осталось. Я просто не ожидал, что отец начнет в моем шкафу рыться. Он давно этого не делал, и вообще, мне казалось, он немного угомонился с тех пор, как я начал встречаться с Рокс. Ну, после того, как отец узнал, что я встречался с парнем, он бы обрадовался любой девушке, да даже обезьяне обрадовался бы, если бы только она была женского пола. А Рокси не только не обезьяна — она красивая девушка из приличной семьи. Но вчера отца снова прорвало. Не успел я прийти в себя, как в лицо мне полетели платья, юбки и блузки. Отец орал: «Снова ты за свое, да?! Опять твои пидарские замашки?! Не знаешь, как быть мужиком?! Ну так я тебя научу, гребаное ты отродье!». Он меня ударил, хотя с шестнадцати лет не бил. Именно тогда я научился давать ему сдачу, и с тех пор он только орал. А в этот раз озверел просто. Я очень устал, очень хотел спать и чувствовал себя ужасно, поэтому втащил ему в ответ не так сильно, как надо было. Но этого хватило — отец пошатнулся и ударился спиной о дверной косяк. Пока он матерился, я свалил из дома и убежал к Рокси. Она ужасно испугалась, увидев мое разбитое лицо. Обработала ссадину, приложила лед и заодно накормила мороженым. Если бы я был один в тот момент, то наверняка обревелся бы, жалея себя. Но рядом с Рокси старался держаться. Ее поцелуи особенно помогали. Мне так хотелось рассказать ей правду. О причине этой нашей ссоры с отцом и всех остальных наших ссор — бесконечных. Но я не мог. Потому что мой отец прав, и я гребаный извращенец. А с Рокси у нас все может быть правильно. Как надо. Может быть нормально. Когда мы валялись в кровати и ели мороженое, Рокси сказала, что хотела бы детей в будущем. Я ответил, что тоже очень этого хочу, и это правда, но… Не сейчас. Сначала мы обязательно поженимся, а моя группа прославится на весь мир, и я заработаю кучу денег. И тогда мне больше не придется работать на заправке и жить с отцом. Я смогу стать кем-то большим. И, возможно, я наконец-то разберусь, что за ересь у меня в голове и что вообще происходит. И только потом дети. Ну, лет через десять, не раньше. Иногда я люблю читать и перечитывать Аврорины дневники. Когда особенно сильно скучаю по ней, это помогает. Я словно снова могу разговаривать с ней. Мои любимые части — это ее молодость и то время, когда у них с мамой родились мы с братом. Это так странно иногда — читать о ее мечтах и планах, зная, как все будет на самом деле. Зная, что жизнь внесет свои коррективы. И они будут жесткими. Потому что первый ребенок появился у них не через десять лет, а уже через три года. И они обе были к этому совершенно не готовы. Так странно — погружаться в жизнь и мысли Авроры, когда она была еще совсем молодой, юной. Девятнадцать лет, практически подросток. Какой же долгий и сложный путь она прошла. Никогда не перестану этому поражаться! Восхищаться. Мне нравится смотреть на маму глазами Авроры. Узнавать ее с той стороны, с какой я никогда ее не знала. Мама была той еще штучкой, хах! И в то же время самой понимающей и любящей девушкой для Авроры. Как же они были счастливы вместе… И как же сильно я люблю их обеих. Иногда мне тяжело и грустно перечитывать те моменты, где Аврора пытается быть хорошим отцом для Бобби и для меня. Она много описывала свои переживания в дневнике, и я вижу, как тяжело ей давалось родительство поначалу, на фоне дисфории. Незадолго до своей смерти Аврора, очевидно, уже решив завещать дневники мне, даже сделала там небольшую приписку: «Несси, милая, я не стала вырывать эти страницы. Возможно, следовало бы. Прости, если они огорчат тебя. Прости, если вдруг тебе покажется, что в тот момент я совсем тебя не любила. Это не так. Когда ты родитель, ты всегда сомневаешься. Теперь ты и сама это знаешь. Но я очень любила вас с Бобби тогда и люблю до сих пор. Пожалуйста, прости, если, читая об этом самом беспросветном периоде моей жизни, ты подумаешь иначе. Твоя мама, ты и Бобби — лучшее, что случилось со мной. А ты всегда была и будешь моей любимой булочкой. С черничкой». Когда ты родитель, ты всегда сомневаешься. Поэтому я никогда не буду судить Аврору и маму за то, что иногда… они действительно жалели, что стали родителями так рано. И особенно это касалось второго ребёнка, то есть меня, ведь мое рождение и раннее детство пришлось на самый разгар Аврориной депрессии и дисфории. Я всегда буду благодарна и маме, и Авроре за то, что они справились. Также, читая эти дневники, я всегда с интересом наблюдаю за тем, как Аврора училась принимать себя и свою женственность. Как поначалу прятала ее, как робко пыталась выпускать, встретив поддержку со стороны мамы. Как на первых порах женственность ассоциировалась у Авроры исключительно с макияжами и платьями, но со временем она перестала бояться выходить из дома без косметики или в джинсах, осознав, что в мужчину внезапно не превратится. И что это ощущение и самоосознание всегда с ней, как бы она ни выглядела в конкретный день. Авроре стоило огромного труда прийти к этому. Вытравить отцовский голос из собственной головы и услышать, наконец, саму себя. А память о каждом ее шаге, запечатленная в этом дневнике — самое дорогое наследство, которое у меня есть. 19 февраля, 2076 года Сегодня, впервые за все эти годы, я не пошла на кладбище в день рождения Никки. Лилит меня не отпустила, и мы из-за этого даже поругались, впрочем, остыла я быстро, потому что Лилит была права. «Джесси, прости меня, но из дома ты сегодня не выйдешь. Твоей ране стало хуже, врач запретил тебе носить обувь! И посмотри, какая там погода! Если ты еще и промочишь ноги, а в рану попадет инфекция… Ну-у-у, нет! Я тебя загипнотизирую, если понадобится, можешь считать меня тираном, но остаться без ноги я тебе не позволю! Как бы ты ни любила Никки, сегодня и завтра, и пока у тебя не заживет нога, я тебя к ней не пущу!». В конце концов, я сдалась и сказала: «Да Никки бы сама меня к себе не пустила, чего уж там». Примерно месяц назад на моей правой ноге появилась ранка — сбоку, почти на стопе. Я с трудом могла вспомнить, как получила ее, думала, что просто натерла ногу новыми кроссовками в зале. Как бы там ни было, но с каждым днем эта мозоль становилась больше, болела все сильнее, и мне пришлось тащиться к врачу. Ладно, тащилась я не сама — меня тащила Лилит. До этого визита к доктору я уже знала, что раны при диабете заживают медленно, и особенно опасны раны на ногах. Это было одной из причин, по которой Лилит за последние шесть лет больше ни разу не кусала меня (не только потому, что моя кровь сладкая и я больна). Любой маленький порез и ссадина, не говоря уж про укус, могли плохо для меня закончиться. Доктор выписал мне кучу мазей, спреев и таблеток, а также показал Лилит, как правильно делать мне перевязки. Было немного неловко, потому что он подумал, будто Лилит — моя дочь. Неловко — ему, мы-то уже привыкли. Также мне запретили выходить из дома, носить обувь и переохлаждать ноги. Но, господи, кто же знал, что это затянется так надолго… Я устала сидеть в четырех стенах. Я скучаю по шелтеру и музыкальному магазинчику, хоть уже и не работаю там в последние годы, но часто навещаю. Тут же я оказалась запрета в собственном доме и даже в сад не могу выйти — там сыро и грязно. Я почувствовала себя по-настоящему старой и немощной, и мне это не понравилось! Впрочем, хоть на кладбище я и не пошла, с Никки я все равно как будто увиделась. Потому что Никки пришла ко мне сама. Во сне. Нет, это был обычный сон, ничего такого мистического и невозможного, но почему-то в последнее время мне часто снится Никки. И родители. Возможно, из-за дневников Авроры? Родителей я обычно вижу молодыми. Ну, им лет тридцать восемь, не больше. Мне снится наш старый дом, вечно вопящий и вечно линяющий Феликс, снится, что нужно сдавать школьный проект, а я не успела его закончить и нигде не могу найти Бобби. А мама и Аврора сидят на кухне и тихонько разговаривают. Во сне мне всегда страшно, что они обсуждают свой развод или снова ссорятся, но каждый раз, когда я захожу на кухню, они улыбаются, и Аврора обнимает маму за талию. Аврора говорит маме что-то веселое, а мама снисходительно посмеивается, стесняясь признать, что ей на самом деле весело, а быть серьезной — ужасно надоело. Я всегда рада видеть их такими. А Никки… я вижу ее за работой. Это и неудивительно, ведь именно склонившейся над экраном ноутбука я чаще всего видела Никки при жизни. Во сне я готовлю для нее кофе. С корицей. Приношу ей чашку и спрашиваю, хочет ли она еще чего-нибудь сладкого. А Никки отвечает, что хочет, притягивает меня к себе и целует. Но наша романтическая идиллия не длится долго, потому что всегда в таких снах появляются маленькие Айрис и Наоми. Айрис возмущается, что хочет гулять/мороженого с лаймовым батончиком/играть в игры на рабочем компьютере Никки, потому что та ОБЕЩАЛА. Интересно, в моем подсознании дети навсегда останутся маленькими? Взрослые Айрис и Наоми снятся мне так редко… Я люблю эти сны. Даже если иногда они причиняют боль своей невозможной сладостью, куда хуже — когда их нет. И это еще одна моя проблема — бессонница. С вечера я чаще всего засыпаю нормально, и проблемы начинаются позже. Сначала я думала, меня что-то будит — может, Луна или какие-то посторонние шумы с первого этажа. Но потом я заметила, что просыпаюсь всегда в одно и то же время (как в глупых фильмах ужасов), и мне стало не по себе. В первое время я просыпалась уже ближе к утру, примерно часов в пять. Просыпалась и не могла сомкнуть глаз. Ни в какую. Даже если легла поздно, в пять утра я была бодра и полна сил, как никогда в жизни. Я пыталась успокоить себя и решила, что это даже неплохо. Я могу пораньше приступить к делам, повозиться в саду, пока еще не стало жарко и все такое. Однако такие утренние бдения мне быстро разонравились, ведь уже к двенадцати часам дня я чувствовала себя истощенной и задолбанной. К счастью, повторялись мои приключения не каждую ночь, и я просто надеялась, что все пройдет само. Не прошло. Я стала просыпаться еще раньше. Уже не в пять, а в половину пятого, а затем без десяти четыре. Сейчас я иногда просыпаюсь в три часа и мучительно пытаюсь уснуть до пяти, а затем все же встаю — уже далеко не такая бодрая, как поначалу. Конечно, мой лечащий врач в курсе всего этого, поэтому сейчас мы активно пытаемся подобрать мне снотворное, после которого у меня не начиналась бы тахикардия, одышка и дикая жажда, а сахар не подпрыгивал бы до предельных отметок. При том, что снотворное даже не помогает! Или помогает на пару часов. Также я записалась на прием в центр сна. Там мне нужно будет несколько ночей просто спать. С подключенными к голове датчиками, а врачи будут смотреть на активность моего мозга и пытаться понять, какого хрена происходит. Потому что блуждать среди ночи по дому, как сомнамбула, и пугать собственную кошку мне уже надоело! Впрочем, не все так плохо. И хотя бы в лечении артрита мне удалось добиться результата. Причем, весьма неожиданным способом. Я начала рисовать и… внимание… ВЯЗАТЬ! Рисую я в основном картины по номерам, но иногда пробую и что-то свое — красками, которые нашла в мастерской Бобби уже после его смерти. А вяжу по урокам на Ютубе. Конечно, намного проще было бы учиться с помощью искусственного интеллекта, но мне больше заходят привычные с детства способы. Это было сложно. И технически, и физически, и морально. Я много психовала — в основном из-за того, что у меня не разгибались и болели пальцы. Из-за этого часто приходилось править работы — распускать уже связанные ряды и накладывать новые слои краски на холст. Но зато Лилит и Луна поддерживали меня на каждом этапе! Лилит гладила меня по волосам, говорила ласковые слова и целовала мои пальцы, которые я порой готова была оторвать и выбросить! А Луна просто забиралась ко мне на коленки и начинала тыкаться мокрым носом в лицо! Продолжать злиться в такие моменты становилось просто невозможно! И теперь я умею вязать носки (как и полагается любой порядочной бабке), а на днях закончила вязать свой первый кардиган! В цветах транс-флага. Хочу подарить его кому-нибудь из девчонок в нашем шелтере. Это так здорово! Пробовать что-то новое даже в семьдесят пять! Ну а что касается моих пальцев… Они словно помолодели вместе со мной. 9 марта, 2076 года Пока я сидела в вынужденном заточении дома (сейчас нога зажила наконец-то), меня часто навещали друзья (особенно Рита, ведь она живет через дорогу) и дочки (что особенно приятно, потому что я ужасно скучаю по ним, если мы долго не видимся). А реже всего мы видимся с Айрис, так как моя старшая дочка постоянно в работе и в разъездах по Японии. Каждая наша встреча для меня на вес золота. А каждое расставание — разбивает сердце, хоть мне и есть чем заняться, но всякий раз мне почему-то страшно, что мы больше не увидимся. Может, это уже какая-то старческая тревожность?! Фаби я тоже всегда рада повидать. И в отношениях с Айрис у них все гладко, насколько я могу видеть и чувствовать. Хоть иногда Айрис и шутит, что Фаби ей до смерти надоел за эти годы, и она всегда рада сбежать от него в командировку, я-то знаю, что это неправда. И даже если Айрис рада в первые три дня, то потом начинает дико скучать по своему лохматому мужу. Все-таки эти двое были созданы друг для друга! И не зря они были так привязаны друг к другу с детства. А еще у Айрис появился новый важный рабочий проект, которому она посвятила всю себя — создание бота-женщины! В последний раз они приходили к нам в гости все вместе, потому что женщина эта, как и Акира когда-то, живет с ними. Ее зовут Хикари. И если бы я поставила их с Акирой рядом, то подумала бы, что они брат и сестра! Хикари такая же высокая, красивая и светловолосая, с серо-голубыми глазами, необычными для японцев. Задача Айрис на этот раз более расширенная. Она должна подготовить Хикари не только к жизни в Штатах и нашей культуре, разработать для нее романтическую программу, но и создать программу материнскую, потому что Хикари будет позиционироваться как прекрасная спутница для одинокого мужчины с детьми. Или для одинокой женщины с детьми. Это уж как пойдет. Творчество Айрис в этом плане не ограничено. «Для меня это будет задачка не из легких, сделать Хикари идеальной матерью, ведь у меня самой нет детей. Остается надеяться на ее… природные, так сказать, таланты и способность к саморазвитию, — поделилась Айрис за ужином. — Конечно, я могла бы познакомить Хикари с Наоми, она у нас прекрасная мать и, к тому же, бисексуалка, но боюсь, что сестрица и этого бота у меня уведет! Поэтому к черту! Ни к одному своему детищу я ее больше не подпущу! Лучше пойти по ленивому пути и синхронизировать Хикари с Акирой и его родительским опытом. Да и вообще! У меня есть другой подопытный кролик — собственный муж! Ты же не против, правда, дорогой, что я на тебе Хикари тестирую?!». Слово «дорогой» моя дочь произнесла с явным сарказмом, потому что обозвать Фаби подобным образом всерьез могла бы разве что, если бы ее муж находился при смерти. Фаби же сделал страдальческое лицо, пытаясь прожевать зеленый горошек — ему роль тестировщика явно не импонировала. «Миссис Лоуренс, пожалуйста, сделайте что-нибудь! Скажите Айрис, что она перегибает, и я не хочу флиртовать с Хикари… — он тут же смутился, обращаясь к Хикари, сидящей напротив: — Ничего личного, Хикари, просто… Ну, это странно! Вести романтическую беседу с женщиной, когда твоя жена с восторгом сидит рядом и все записывает! И дает советы! Это ужас какой-то!». И я была с ним полностью согласна! Примерно так же я чувствовала себя, общаясь с виртуальной Никки на глазах у Никки настоящей. Просто удивительно, что сама Айрис не ревновала Фаби и позволяла ему что-то подобное, ведь Хикари была похожа на идеальное божество, и любая жена рядом с подобным созданием начала бы нервничать, мысленно пересчитывая все собственные недостатки и несовершенства. «Айрис! — я строго посмотрела на распоясавшуюся дочь. — За что ты издеваешься над Фаби?! Ему это не нравится. А ты совершаешь психологическое насилие!». «Ой, вот не надо быть как Наоми только, а? — Айрис лишь отмахнулась. — Покажите мне хоть одного гетеросексуального мужчину, которому не понравится общение с Хикари! Ты, Фаби, совсем зажрался, не ценишь, что я тебе такое позволяю». «А что тут ценить?! — возмутился Фаби. — То, как ты сидишь рядом и подсказываешь нам, что ответить друг другу и как друг друга потрогать?! Да от такого просто свихнуться можно!». «Айрис, а ты не боишься, что однажды Фаби потрогает Хикари, когда тебя рядом не будет? Допрыгаться не боишься?» — спросила я. «Это невозможно, — спокойно возразила дочь. — Романтическая программа Хикари заблокирована и находится в стадии разработки. Только я могу в ней ковыряться… Хм… Как бы двусмысленно это ни звучало! И даже если бы это было возможно, Фаби бы не стал этого делать. Во-первых, я ему доверяю. А во-вторых… Он знает, что любой сексуальный контакт с ботом фиксируется на видео! В целях безопасности. И я могу потом это видео посмотреть!». «И убить меня на месте, — мрачно закончил Фаби. — Но спасибо за доверие. Я бы правда не стал», — он немного смягчился. «Знаю, дурачок! — Айрис хихикнула и погладила мужа по плечу. — Вы с мамой правы. Я слишком наседаю на тебя, слишком увлекаюсь своей работой. И моя работа слишком глубоко проникает в нашу личную жизнь». Я вспомнила недавние слова Арни о балансе. Как же мне не хотелось, чтобы моя дочь повторила его ошибки… Но, конечно, ничего говорить я не стала, просто радуясь перемирию Айрис с Фаби. Они снова смотрели друг на друга, как влюбленные мальчик и девочка. А их ссоры всегда быстро разгорались и так же быстро гасли. Все это время нас молча слушали Лилит и Хикари. Лилит — просто тихо охреневала от моего семейства, а Хикари… с буддийским спокойствием потягивала апельсиновый сок, далекая от всех наших человеческих страстей. «Хикари, ты в порядке? — не выдержала я. — Ничего, что мы вот так обсуждаем твое… э-э-э-э… обучение?». «О, нет, госпожа Лоуренс, все в порядке, — она слегка склонила голову и улыбнулась так мило, что у меня аж сердце подпрыгнуло от восхищения ее красотой. — Я сейчас как раз изучаю концепцию супружеской измены. Мне важно слушать и смотреть со стороны на то, как люди общаются на эту тему». На словах «супружеская измена» сока попить захотелось уже мне, потому что я когда-то Лилит изменила. И это осталось со мной на всю жизнь. «В крайнем случае я всегда могу бросить разработку ботов-романтиков и уйти в другую нишу. Ну, если это будет как-то плохо влиять на наши отношения, — продолжала рассуждать моя дочь. — Меня привлекает разработка ботов-друзей для одиноких детей и подростков и последующая помощь в их социализации. А еще интересно было бы попробовать себя в создании ботов-помощников для пожилых людей. Кстати, ма, тебе такой не нужен случайно?». Я знала, что Айрис издевается надо мной, но все равно повелась! Обиделась и начала доказывать, что справляюсь со всем сама и никакая я не пожилая вообще! Мне еще только семьдесят пять! Не восемьдесят же и не девяносто! Лилит (спасибо ей за это) поддержала меня и сказала, что с большинством современных технологий я управляюсь лучше нее. А еще она сказала, что я навсегда останусь для нее самой красивой, и взяла меня за руку, заставив краснеть уже мою обнаглевшую дочь! Сама же я слегка смутилась от другого факта, игнорировать который было очень сложно, когда Айрис и Лилит оказывались рядом. Моей дочке скоро исполнится сорок два. И если тринадцать лет назад, когда мы с Лилит снова встретились, они с Айрис тянули примерно на один возраст, то теперь… Айрис уже выглядела старше. И так теперь будет всегда. А в какой-то момент, когда временные точки сойдутся, Лилит будет выглядеть на один возраст с моими внуками… От этих мыслей мне частенько становится не по себе, хотя я в этой жизни ко многому привыкла и многое переосмыслила. Но некоторые вещи так до конца в голове и не укладываются, сколько бы мы их ни обдумывали. 5 апреля, 2076 года Уже очень давно я скучаю по путешествиям. Мы с Лилит объездили половину земного шара, я серьезно, и мне так это нравилось, но стоило диабету схватить меня за горло, как мы практически перестали выбираться из дома, а все наши поездки заканчиваются в ближайшем «Dunkin’». Нет, сама я была готова объездить хоть вторую половину мира, ведь я столько еще не успела увидеть, но Лилит была категорически против. А после той моей ранки на ноге, которая заживала больше месяца, Лилит пристально следит за каждым синяком и мельчайшей ссадиной на моем теле, совсем как Аврора в детстве. Некоторые ссадины, полученные во время работы в саду, я даже стараюсь от Лилит прятать! Иногда — даже получается, если я ободралась не до крови, Лилит этого не чувствует. Она дико боится, что в путешествии, когда мы будем далеко от дома и больницы, я как-нибудь травмируюсь и останусь в итоге без ноги или без пальца, или без любой другой части тела. Лилит, и так всегда бледная, не просто бледнеет, она буквально синеет, когда заговаривает об этом, выражая вслух все свои тревоги и опасения по поводу моего здоровья. Лилит так любит меня. Слишком сильно… Она не соглашалась даже на кэмпинг, на однодневный поход с палаткой к речке, и это страшно меня выбешивало. Я долго мирились с ее неадекватной тревожностью по поводу каждого моего чиха, но вчера мне это окончательно надоело! И, ничего не говоря Лилит, я взяла Риту в охапку, и вместе мы сгоняли в автосалон, затестили несколько вариантов, и я купила фургон! А затем — психанула окончательно и закупилась всем необходимым оборудованием для глэмпинга! Я не шучу. Мы с Ритой таскались по ТЦ весь день и чуть не сдохли, но теперь у меня есть боковая палатка, которую можно разложить прямо над фургоном, превратив его в комфортабельную и теплую квартирку, есть полиуретановые мягкие окна, у меня даже есть чертова плита и походная раковина, где можно помыть руки! И маленький холодильник! И огромная аптечка! У меня есть все, чтобы не умереть на отдыхе и с удовольствием валяться у костра столько, сколько захочется, любуясь местными пейзажами и засыпая под шум дождя. Да, я люблю наш с Лилит садик, но сидеть запертой в нем достало меня до чертиков. Не знаю, как отреагирует на мою идею Лилит… (ладно, знаю — она меня пришибет), но я так счастлива и полна энтузиазма, как не была уже давно! Нужно жить. Пока есть силы, нужно жить на полную катушку и делать все, что хочется! Нельзя поддаваться болезни и киснуть дома, потому что от этого ты загнешься в два раза быстрее, я уверена. Я всегда предпочитала пробовать жизнь на вкус, даже если прожевать ее иногда очень сложно. Я хочу путешествовать! С нашей кошкой! Как тогда, в Тонгариро… Один из самых счастливых периодов моей жизни. К тому же, теперь у меня есть внуки, и я просто обязана взять их в поход, как Аврора брала меня саму когда-то. И разбудить их в четыре утра, чтобы пойти ловить рыбу! Я этого не умею, но надо хотя бы сделать вид, что я крутая бабка. Нельзя упускать это время. Пока Майки и Лив еще маленькие. Это время пролетит мгновенно. 18 апреля, 2076 года Трое суток провалялась в клинике исследования сна, где сотни маленьких приборчиков непонятного назначения цеплялись к моей голове, пока я спала в разное время суток. Вернее — пыталась спать, потому что с приборами на голове хрен уснешь, ей-богу. В итоге обследование мозга не выявило никаких серьезных нарушений. Врачи лишь пожали плечами и сообщили, что в определенные часы, ближе к утру, активность лобной (или какой-то там) доли моего мозга по неизвестным причинам повышается. И, вероятнее всего, это просто возрастные изменения. В такие моменты мой мозг переходит в фазу быстрого сна с яркими реалистичными сновидениями (в основном о детстве, родителях или Никки), а затем я просыпаюсь от собственных сильных эмоций и больше не могу заснуть. Мне выписали первые пробные препараты, которые должны (но не факт, что будут) регулировать фазы моего сна, вернув им нормальный порядок и продолжительность. Но эффект появится не сразу (если вообще появится). И я очень, очень хочу нормально спать, но… мне интересно… от приема этих лекарств мне перестанет сниться Никки? 14 мая, 2076 года 76 лет, йу-ху! Пожалуй, это был мой лучший день рождения за последние пять лет! Я радовалась, как ребенок, потому что мы с Лилит и Луной наконец-то выбрались в поход! Конечно, поначалу Лилит, как я и думала, была не в восторге от моей покупки фургона и всего этого походного барахла вместе с ним. «Сапоги! – орала она на меня. – Ты купила столько всякой ерунды, даже духовку, на кой черт нам в походе духовка, Джесси, но не купила себе нормальные прочные резиновые сапоги! Которые защитят твои ноги на любой местности и в любую погоду! Мы никуда с тобой не поедем, пока ты их не купишь!». «Значит, ты все же не против поехать? – обрадовалась я, но Лилит лишь злобно зыркнула в мою сторону своими глазами-ледышками. – У меня уже есть резиновые сапоги. В которых я в саду работаю, – попыталась защититься я. – А духовка нам просто необходима, ты не представляешь, как она будет кстати, если на улице пойдет дождь и мы не сможем ничего запечь на костре, или если пойдем в поход зимой!». «ЗИМОЙ?» – у Лилит чуть не случился сердечный приступ. На самом деле я не уверена, может ли у нее случиться сердечный приступ, но в тот момент моя жена выглядела именно так – посиневшая от ужаса и злости, согнувшаяся пополам и держащаяся то ли за сердце, то ли за желудок. В общем, было очевидно, что моя идея зимнего глэмпинга ее не впечатляла. И все же на мой день рождения мы отправились в первый поход! Постепенно, день за днем, я успокаивала Лилит, показывала ей оборудование, доказывала его комфортабельность и безопасность, я даже купила новые САПОГИ. Желтые. В цветочек. И выгляжу в них совершенно по-идиотски, но мне они так понравились! Впрочем, главным аргументом для убеждения Лилит стали наши внуки. Когда я рассказала жене о том, как важны подобные вылазки на природу в их возрасте и как быстро Майки и Лив вырастут, Лилит, наконец, окончательно сдалась. Она тоже хотела пойти с нами в такой поход. Провести время со взрослеющим, серьезным и рассудительным Майки и с немного взбалмашной, капризной и смешной – Лив. Однако в первый пробный поход мы отправились все же без детей. Нужно было потренироваться с палаткой и вообще – разведать обстановку. Ну и… побыть вдвоем. Этого нам тоже хотелось, как в ту незабываемую ночь в палатке, в далекой и почти невозможной теперь Новой Зеландии. Поэтому из детей мы с собой взяли только Луну! А что, эта кошка ведь обожает походы, пусть она уже и не такая любопытная, как в детстве. Мы с Лилит заранее выбрали живописное местечко в паре часов езды от нас. В Портсмуте, возле Мелвилл Пондс, рядом с официальной зоной для кэмпинга, глэмпинга, рыбалки и прочего. Конечно, можно было просто поехать к океану или реке, но мы и так видим их почти каждый день. Хотелось каких-то новых впечатлений, а Мелвилл Пондс всегда казался мне уютным местечком. И ещё мне показалось, что больше всех нашей долгожданной поездке радовалась даже не я, а Луна! Эта кошка пришла в дикое возбуждение и начала скакать по всему фургону и громко мяукать, но не от страха, а именно от любопытства и предвкушения! Поняла ведь, что мы снова куда-то едем! Пришлось посадить это пушистое белое создание в переноску, чтобы оно не летало по всему салону, как комета, и не мешало мне вести машину! На выбор подходящего для стоянки места у нас ушло еще больше времени, чем на саму поездку, и к тому моменту, когда судьбоносное решение наконец было принято, мы устали настолько, что мысль о разборке палатки приводила в ужас. Но когда я надела свои желтые сапоги в цветочек, мне даже слегка полегчало морально, а паника отступила. Лилит же с тревогой оглядывала тускло-серое небо, которое, словно невзрачное покрывало, повисло на верхушках сосен. «Мне кажется, или сегодня будет дождь? – спросила она. – Неужели погода испортится только из-за того, что мы собрались в поход? Иначе ведь и быть не могло, правда?». «В таком случае нам лучше поторопиться с палаткой! – сказала я, собираясь со всеми силами, которые во мне остались (с тем весьма небольшим количеством сил). – Я посмотрела сотню туториалов на Ютубе, поэтому уверена, что управимся мы быстро!». Однако на этот раз мой лучший друг – нездоровый оптимизм, мне не помог. И довольно скоро выяснилось, что собрать реальную палатку куда сложнее, чем посмотреть миллиард видеороликов. И в лагере для кемпинга в Тонгариро все было намного легче, потому что там все было уже готово и лишь дожидалось нас, да и палатка там была обычная, а не боковая, которую нужно каким-то чудом приделать к фургону, словно пятую ногу к собаке! Ну и конечно, как же без него, поднялся ветер! И довольно быстро я окончательно сникла и расстроилась, сдавшись усталости. Мне так хотелось, чтобы Лилит понравился поход, ведь я так долго ее уговаривала, убеждала, что все пройдет как по маслу, а на деле я не могла даже вбить в землю чертовы колья на нужном расстоянии. Впрочем, Лилит заметила мои страдания почти сразу, подошла ко мне, мягко забирая молоток из моих рук и обнимая за талию. Я напряглась, приготовившись услышать: «Джесси, давай лучше вернемся домой, это развлечение явно не для нас». Но Лилит сказала совершенно противоположное: «Джесси, милая, ты слишком нервничаешь и потому торопишься. Ты же не Луна. Не обязательно в предвкушении скакать по всей машине, правда? Давай ты лучше выдохнешь и присядешь. Спешить нам некуда, даже дождь еще не начался. И не волнуйся из-за меня, пожалуйста. Мне очень нравится это место, здесь чудесный воздух, и я хотела бы здесь остаться…». На последних словах Лилит улыбнулась, чмокнув меня в щеку, и я чуть не разревелась от благодарности. «Давай ты лучше будешь руководить процессом, ладно? – предложила Лилит. – Найди на Ютубе хоть один из тех чертовых туториалов и включи его, а я попытаюсь поставить эту сраную палатку». Так мы и сделали. Лилит закатала рукава джинсовки, собрала волосы в хвостик и закурила, вооружившись молотком. Я невольно начала над ней подхихикивать, потому что этот образ ей почему-то странно шел! «Ну давай же, чертова ты срань, забивайся! Какого хрена тебе надо?!» – возмущалась Лилит. Причем, выражения из нее сыпались покрепче, чем «чертова ты срань», а в зубах дымилась сигарета, что на контрасте с ее обычной элегантностью и легкой надменностью смотрелось особенно комично. Как ни странно, бурные ругательства помогли! Лилит управилась с палаткой за полчаса, и еще минут пятнадцать у нас ушло на то, чтобы натянуть полиуретановые прозрачные окна, которые защищали бы нас от дождя и ветра, но при этом позволяли любоваться красотой окружающей природы. Получилось круто! Палатка, пристроенная к фургону сбоку, выполняла роль прихожей-веранды, а внутри машины мы разложили кресла и обустроили мягкую постель для себя и Луны! Я даже прихватила с собой проектор, чтобы вечером, когда стемнеет, мы могли посмотреть какое-нибудь кино. Лишь бы только не ужастик про туристов в походе… После всей этой возни с палаткой мы были ужасно голодными, поэтому сразу приступили к готовке (ладно, не сразу, сначала покормили кошку). Готовить пришлось на плитке, к которой мы подвели газовую горелку, а костер остался в мечтах из-за сильного ветра. Зато Лилит наконец оценила по достоинству все приспособления для кемпинга, на которые я потратила кучу денег! Мы сварили удон и пожарили лосося с травами, попробовав его с бокалом охлажденного белого вина из мини-холодильника. «За наш первый поход! – подняла бокал Лилит. – Скажу честно, я была не права, Джесси. Идея потрясающая! Я и правда… скучала по нашим путешествиям. С Днем Рождения!». «Да! – обрадовалась я. – А ведь сколько еще мест, куда мы могли бы поехать! Мы с тобой много катались по миру, но совсем мало – по Штатам. Можно было бы объехать их все по очереди или вообще добраться до Канады!». «Ох, Джесси! – Лилит поцеловала меня. – Ты всегда мечтаешь с таким размахом…». «Конечно! А зачем иначе вообще мечтать?» – усмехнулась я. «И то верно», – рассмеялась в ответ Лилит и потянулась ко мне за еще одним поцелуем. Ее губы хранили легкое тепло и сладость вина. Усталые, но наконец-то расслабленные, мы забрались в постель и, не дожидаясь полной темноты, задернули шторки в фургончике и включили кино на проекторе. Лилит открыла пачку карамельного попкорна, и мы, обнимаясь, хрустели им в полумраке, пока любопытная Луна ползала вокруг и изучала пространство машины и палатки. Я чувствовала себя такой счастливой… Иногда мои дурацкие идеи все же оказываются не такими уж дурацкими! И Лилит на протяжении всего фильма напоминала мне об этом своими поцелуями, а я шутила, что у нее сегодня какое-то особенно целовальное настроение. «Мне просто как-то особенно спокойно и хорошо с тобой здесь, – поделилась Лилит. – Кажется, что мы просто сбежали от всего мира. Хотя мы всего лишь в лесу возле пруда в соседнем городе». От этих ее слов, произнесенных в салоне машины, меня накрыло смутное дежавю. Словно однажды я уже слышала что-то подобное. Именно от Лилит. Именно в машине. И я вспомнила. Нам пятнадцать. Мы сидим на берегу Атлантики в Аврориной машине. На мне футболка, испачканная кровью. Моей. В тот день Лилит укусила меня, потому что мы обе этого хотели, но сожаление пришло к ней мгновенно. В тот день Лилит предлагала мне сбежать. От ее отца и от всего мира. А я отказалась. Тогда я поняла и осознала впервые, как тяжело Лилит уживаться со своей природой и как сильно она хочет сбежать. От себя. Помнила ли моя Лилит тот далекий день? Я осознавала, что ее желание сбежать никуда не делось. Я могла ощутить ее печаль, даже когда она улыбалась, даже когда целовала меня. Особенно когда целовала. Не став больше возвращаться мыслями в наше прошлое, я решила отвлечь Лилит и сказала: «Ветер затих. Слышишь? Давай вылезем из палатки и посмотрим на ночное небо! Наверняка там целая куча звезд! И Луна просто огромная!». «Ну нет, не хочу никуда, там холодно! – Лилит прижалась ко мне. – А здесь так тепло и хорошо, я не хочу расставаться с этим одеялом!». «С одеялом можно обниматься и дома! А ночной лес и Луна будут только здесь! Пошли!». Лилит продолжала мычать и сопротивляться, поэтому я принялась ее щекотать. Это сработало, сонная расслабленность прошла, и Лилит поняла, что вставать все равно придется, потому что: «Ну вот, теперь я хочу пИсать!». Разобравшись с этой деликатной проблемой, мы, продолжая хихикать, накинули джинсовки и вышли из палатки. Луна, конечно же, захотела с нами, поэтому пришлось вынести ее на ручках! Тишина ночного леса обняла нас так крепко, что даже Луна замерла у Лилит на плече, прислушиваясь. В этой всепоглощающей тишине рождались звуки – хруст веточки, скрип покачивающихся под собственной тяжестью верхушек сосен и далекое протяжное уханье совы. «Луна! Джесси! Смотри, какая огромная! Ты была права!» – воскликнула Лилит, указывая ладонью в темно-синее, с проседью туч, небо. Наша кошка, подумав, что это ее зовут по имени, сразу оживилась на руках, и мы с Лилит рассмеялись. А Луна, висящая над нашими головами, была и правда огромной и почти полной. Лилит улыбалась так счастливо, что на этот раз я знала точно – она рада находиться именно здесь и именно сейчас, и исчезнуть из этого мгновения ей не хочется. «Ну что, как тебе? – я обняла Лилит за плечи, а кошка тыкнулась мне в нос. – Мне кажется, что в нашей юности она была немного круглее и ярче, но и сейчас весьма ничего, правда?». Лилит расхохоталась. И ответила: «Ох Джесси, моя невозможная Джесси. Никто не умеет жить так, как ты. Хотела бы я тоже научиться этому однажды». «Чему? Говорить всякую фигню в неподходящий момент?». «Любить жизнь всем сердцем», – ответила Лилит и снова поцеловала меня в губы. 29 мая, 2076 года Вчера от нас уехал Вольф. Я не буду описывать здесь, как наш потусторонний отец едва не довел меня и Лилит до кондрашки своим внезапным визитом. Не думаю, что он сделал это специально (хотя кто его знает!), но буквально за день Вольф сообщил нам, что будет в Провиденсе проездом и хотел бы повидаться «со своими девочками». Он так и сказал «со своими девочками», и я заподозрила, что наш Дракула смертельно болен или что-то вроде того. Впрочем, при встрече оказалось, что он весьма бодр и весел — настолько, что даже согласился пожить у нас, когда я его пригласила (предварительно посовещавшись с Лилит, конечно же). «Пусть, — согласилась моя жена. — В последние годы, не без твоей помощи, Джесси, я научилась не принимать его ворчание и недовольство так близко к сердцу». Однако в этот раз никакого ворчания не было, просто не было! К нам в гости приехало не вечно хмурое и обиженное на весь мир существо, отовсюду ждущее подвоха, а нормальный человек! Впрочем, насчет человека я, возможно, и погорячилась, но… не важно! Ведь за все те дни, что он провел у нас, Вольф ни разу не пустился в рассуждения о том, что живем мы неправильно, что нужно все делать не так, и что вешалки в шкафу для верхней одежды должны быть все черными, а не «попугайских цветов», а пледы не должны лежать прямо на диване, потому что это неопрятно, и нужно свернуть их в рулоны и убрать в шкаф. Нет, ничего подобного мы не слышали и в помине, и более того — Вольф погладил нашу кошку! Нашу Луну! Которая как раз лежала на неопрятном пледе… Поначалу я даже подумала, что Вольф влюбился. Ну мало ли, чем черт не шутит, а точнее, граф Дракула. Конечно, я не удержала язык за зубами и спросила об этом сразу, как только мы распили прекрасное столетнее винишко из погреба Вольфа, которое он привез с собой. «Вольфи-Вольфи, чего это ты такой довольный в этот раз? — полюбопытствовала я. — Уж не влюбился ли ты, часом? Признавайся, что за женщина растопила твое ледяное сердце князя тьмы». Лилит чуть не подавилась вином от моей наглости и слегка закашлялась. Впрочем, она уже начинала привыкать к тому, что все угрозы ее отца откусить мне голову остаются лишь угрозами, ленивыми и вялыми, а на самом деле он меня обожает. «Я ведь уже предупреждал, что откушу тебе голову, если еще раз назовешь меня Вольфи?» — спросил он и с довольным до неприличия лицом приступил к десерту в вазочке. «Предупреждал, а как же», — подтвердила я. «Отлично, — обрадовался Вольф и попробовал первую ложечку. — Отлично! Великолепно! А что это? Фисташковое пралине?». «И темный шоколад, — подтвердила я. — В виде мусса». Лилит только покачала головой и закатила глаза, как бы говоря: «Ладно, я просто не буду обращать внимания на этих идиотов». Мы же с Вольфом добавили себе еще вина, и он наконец ответил на мой вопрос: «Ни в кого я не влюбился. Мне хватило этого на всю оставшуюся жизнь, уж поверь мне. Да и времена сейчас не те, чтобы влюбляться! Так вот понравится тебе какая-нибудь красивая женщина, а окажется, что она не всегда была женщиной и отголоски ее прошлого до сих пор находятся у нее в штанах». Лилит снова подавилась вином и шикнула, заливаясь краской: «Отец!». Было ли это намеком на Аврору? Я ухмыльнулась его попытке отвлечь мое внимание и рассердить. «Ты мне зубы-то не заговаривай, — сказала я. — С этой темы ты так просто не соскочишь». «Да правда. Не влюбился я, — он вздохнул. — Я, может, и хотел бы, да вот только это не так просто. Лилит, я думаю, уже понимает… как тяжело в нашем возрасте найти хотя бы достойного собеседника, с кем можно поговорить на равных, а не то что влюбиться». «Прости», — сказала я. Но Вольф только махнул рукой и продолжил. Кажется, он соскучился по нам и по обычным человеческим разговорам: «Твоя мама, Лилит, была умной женщиной. Во всяком случае, мне так казалось в первые годы нашего брака. Она была немного похожа на Мадлен. Мою первую жену. Мне так казалось, опять же… но я ошибался». Вот тут мы с Лилит уже обе растерялись и слегка онемели от этой неожиданной откровенности. Никогда раньше Вольф не рассказывал о себе чего-то столь личного, никогда не говорил о первом браке и своей молодости. «Да… Мадлен», — Вольф вздохнул и погрузился в какие-то тяжелые мысли, судя по напряженным плечам и сжатой челюсти. «Расскажи о ней… Если хочешь», — предложила я как можно мягче. Вольф молчал так долго, что я думала, он уже ничего не расскажет. Мы с Лилит молчали тоже. Но в конце концов он произнес: «Мы познакомились, когда мне было уже чуть за сорок. Шел девятьсот двенадцатый. Мадлен в ту пору было двадцать два, и тогда считалось, что она уже пересидела в девках. Мадлен угрожала родителям, что прыгнет в Рейн, если ее насильно выдадут замуж. Позднее она частенько шутила, что просто ждала меня все это время. Мы влюбились друг в друга с первого взгляда, и такого в моей долгой жизни больше не было». Вольф снова умолк, уходя в себя, и я решила немного отвлечь его уточняющим вопросом: «Тебе было чуть за сорок? Неужели ты до этого никогда не влюблялся, если Мадлен стала первой любовью? Я почему-то думала, ты женился раньше». «Да я и был женат! Но первая жена и первая любовь – это не всегда одно и то же, ясно?» – ворчливо отозвался Вольф, и я обрадовалась его привычной интонации, без горечи и печали. «Впервые я женился в двадцать пять, родители нашли удачную партию, только и всего. У нас даже было трое детей в том браке. Но всех их унесла холера, как и мою первую жену». Я принесла Вольфу свои запоздалые на двести лет соболезнования, но он лишь махнул рукой, как бы говоря, что давно это пережил. Лилит слушала отца с напряженным вниманием, явно боясь задавать откровенные вопросы вроде моих. Вольф продолжал глушить вино, хотя пьяным он при этом не выглядел. И все же невольно я вспомнила Аврору, которая когда-то набухивала Вольфа и выводила его на разговоры по душам, открывая в нем человека, которого не знала раньше. «Значит, с Мадлен ты познакомился в девятьсот двенадцатом? – спросила я. – А что было дальше? Началась война?». «Да. Первая мировая уничтожила, стерла наше недолгое счастье. Мадлен была беременна нашим вторым ребенком, когда меня призвали на фронт. Девочка. Тогда, уходя, я еще не знал, что у нас будет девочка». Мы с Лилит переглянулись. Я вспомнила, что Лилит рассказывала мне, как Вольф одно время хранил фотографию своей дочери, а затем спрятал куда-то, чтобы избежать вопросов от взрослеющей Лилит. «Мадлен… она знала о тебе? – спросила я. – О том, какой ты? И о том, что ваши дети могут быть не совсем… обычными?». «Знала, – Вольф кивнул. – Она сразу приняла меня таким, какой я есть. Но про детей мы тогда не знали сами. Я был уверен, что моя “особенность” передается лишь по материнской линии, да и от первого брака у меня родились обыкновенные дети, иначе холера не погубила бы их. Наш первенец с Мадлен тоже казался совершенно обычным ребенком, он простужался и болел, и я был уверен, что и дочь… родится такой же». На этом моменте его исповеди напряглась уже даже я. Становилось ясно, к чему Вольф клонит – его дочь родилась «вампиршей». И, тем не менее, она умерла в молодом или даже юном возрасте. Что с ней стряслось? Мне стало страшно продолжать расспросы. Но Вольф уже разговорился, и ему хотелось облегчить душу. Он нам доверял. «Наша дочь родилась в девятьсот пятнадцатом. Роды были лёгкими, благополучными, и вскоре мне пришло от Мадлен письмо, полное любви и радости. Я тогда получил небольшое ранение, и меня отпустили домой. Мы провели с Мадлен и детьми самый счастливый месяц в моей жизни. Посреди войны и разрушений. Мы назвали дочь… – он слегка запнулся, но все же смог произнести имя девочки. – Фрида. Что означает «мир». Мы все так ждали его тогда. Строили планы о том, как будем жить, когда война закончится. Мадлен мечтала уехать из Германии, хотела посмотреть мир, а после – поселиться в большом светлом доме, родить третьего ребенка и жить спокойно. А в девятьсот восемнадцатом, за несколько месяцев до окончания войны она умерла от сыпного тифа, которым заразилась от нашего сына. Он тоже умер. В живых осталась только наша младшая дочь, и тогда я думал, что это просто чудо. Сотни детей гибли, эпидемия тифа набирала обороты, а наша Фрида осталась жива. Я был безутешен, и только дочь еще держала меня в этом мире». Конечно, я сама уже давно симпатизировала Вольфу и иногда жалела его, но, господи, я и понятия не имела… Что было бы со мной, потеряй я Никки в таком молодом возрасте? Что, если бы тот вирус унес ее жизнь и жизнь одной из наших девочек? А ведь это было лишь крошечной каплей в море испытаний, выпавших на долю Вольфа за пару столетий его жизни. «Вольф, прости меня за неуместные вопросы, мне не стоило лезть тебе в душу, — вздохнула я. — Я очень сочувствую, что тебе пришлось пережить подобное. Мы можем больше не обсуждать это, если ты не хочешь». Вольф обратил на меня совершенно ясный взгляд, я бы даже сказала — молодой, и улыбнулся: «Когда-то я услышал то же самое от Авроры, слово в слово практически, когда я ей эту историю поведал. Вы с ней так удивительно похожи…». Я слегка смутилась. Быть похожей на Аврору — всегда казалось мне лучшим комплиментом. «Все в порядке, — продолжал Вольф. — Как ты сама подметила, у меня сегодня хорошее настроение. Просто так. Просто потому, что я рад быть здесь с вами. Со своей дочерью, — он бросил на Лилит робкий взгляд. Ее губы дрожали, но Лилит, тоже так похожая на своего отца, держалась. — Вам, должно быть, интересно, что же случилось с Фридой. Ведь довольно скоро я понял, что моя дочь такая же, как я. Мы уехали из Германии. Далеко не сразу я смог простить эту страну за все, что она отняла у меня. Поэтому с Фридой мы жили в Америке. Я растил дочь один. Мне было тяжело, но я справлялся. Фрида была вылитая Мадлен внешне и по характеру такая же своевольная, гордая, храбрая. Я учил ее выживать в мире с нашей потребностью. Фрида на удивление стойко приняла необходимость пить кровь. Мы были очень близки с ней и частенько выходили на охоту вместе. Я опасался отпускать юную дочь одну в темное время суток, хоть она и обладала особыми, так скажем, талантами. Поэтому старался всегда сопровождать ее». Мое сердце забилось чаще, и я ощутила, как что-то словно сдавливает грудную клетку. Я уже знала, чем эта история закончится, и мне очень не хотелось, чтобы Вольф вновь переживал те события, пусть и мысленно, пусть с тех пор и миновало сто пятьдесят лет, я знала, его боль навсегда останется такой же сильной, как тогда. «Фрида поступила на первый курс медицинского колледжа. Она была необыкновенно умна и талантлива и полагала, что весь мир лежит у ее ног. Мечтала совершить прорыв в медицине. Ей было девятнадцать, когда она влюбилась в парня. В своего однокурсника из колледжа. Тогда я не стал препятствовать их взаимным чувствам. А затем… всю оставшуюся жизнь жалел об этом». Вольф немного помолчал, а я подлила ему вина. «Я умолял Фриду лишь об одном, — произнес Вольф помертвевшим голосом. — Ничего не рассказывать о нас тому парню. Не выдавать ему нашу тайну, потому что кто знает, что у него было на уме и насколько глубоки и серьезны были его чувства. Но Фрида… всегда поступала так, как считала нужным. И в итоге доверилась ему». «Что он с ней сделал?» — Лилит, наконец, решилась задать отцу первый вопрос за весь вечер. Ее голос коснулся меня холодом мрамора. «Он — ничего, — ответил Вольф. — Возможно, тот юнец и правда любил мою дочь. Но он не удержал язык за зубами. Разболтал все. Своим друзьям. Таким же студентам-медикам». Вольф говорил все более отрывистыми, рублеными фразами. Мы с Лилит невольно подались вперед и почти затаили дыхание. «Один из тех ублюдков, богатенький сынок, увез Фриду в свое поместье. Они держали ее взаперти больше недели. Проводили эксперименты. Фрида не смогла воздействовать на их волю с помощью гипноза, она была истощена, потеряла много крови, а их было четверо. В конце концов, молодой человек Фриды догадался, что в этом замешаны его друзья. Мы нашли мою дочь, но было уже поздно. Я пытался поделиться с ней своей кровью, но Фрида так и не пришла в сознание, а через пару часов ее не стало». За столом повисло молчание. Красное вино в бокале казалось мне настолько зловещим в тот момент, что меня прошиб озноб. «Их посадили?» — спросила я. «Троих — да, — кивнул Вольф, оставаясь на удивление спокойным. — А самый главный, богатенький сынок, попросил своего папочку откупиться. А его папочка как раз был близким другом судьи. Поэтому, когда я понял, что правосудия в этой стране можно не ждать, я совершил его сам». Вольф не стал вдаваться в детали, но по его лицу и так все было ясно — того парня он убил. «А после я уехал из Штатов, — произнес он, выдыхая словно с облегчением. Словно он очень долго хотел рассказать нам об этом. — Вернулся в Германию и жил там до Второй мировой в одиночестве, практически отшельником. Вернулся в Америку я уже вместе с Лилит, в двадцать первом столетии». «Ты поэтому никуда не отпускал меня здесь… — медленно проговорила Лилит. Она выглядела так, словно заново переосмысливала всю свою жизнь. — Не хотел, чтобы я общалась с другими детьми, заводила друзей и… отношения. И рассказывала им о себе». Вольф не отвечал. Да и нужно ли было? Я вспомнила, как мы с Авророй впервые пришли к Вольфу, чтобы поговорить и договориться, и как он устало злился тогда за то, что Лилит все нам рассказала. Каким непреклонным он был, и даже Аврора не смогла через его стену пробиться, хотя Аврора не привыкла отступать, в тот раз — у нее не вышло. Вольф просто не мог допустить повторения кошмарной истории со своей второй дочерью. Единственной. «Я знаю, что все это меня не оправдывает, — сказал Вольф. — Что я все равно не должен был забирать Лилит и поступать так с вами обеими. Но в тот момент я видел лишь мертвое обескровленное лицо Фриды перед глазами, а потому сделал то, что сделал. Я не рассказывал вам об этом раньше, потому что не хотел, чтобы меня оправдывали и жалели. Я не хотел пугать тебя, Лилит, историями из своей жизни и всеми потерями, которые лягут и на твои плечи. Но я рассказываю вам об этом теперь, потому что вы обе наконец-то достаточно взрослые. Вы прожили и потеряли достаточно, чтобы меня хотя бы понять». Молча я подвинула стул и обняла Вольфа за плечи, а Лилит взяла отца за руку. По очереди он улыбнулся нам и вздохнул: «Кажется, я и правда старею. Становлюсь все более сентиментальным. Не дай боже, скоро начну все время пускать слезу, как вы с Авророй!». Я рассмеялась над его защитной самокритичной шуткой. «Тебе все равно надо было рассказать. Я поняла бы тебя и тогда», — произнесла Лилит с горечью. «Знаю, — спокойно согласился Вольф. — Это тоже стало моей ошибкой, которую я осознал лишь с возрастом». 24 августа, 2076 года Сегодня Авроре исполнилось бы 103 года! Сдается мне, что она была бы все такой же бодрой и шустрой старушкой. Ну, уж точно более бодрой и шустрой, чем я! Впрочем, вчера я-таки взяла себя в руки (и в ноги) и отправилась в наш первый поход с внуками! Майки ждал его с таким нетерпением, что готов был свалить из Лиссабона один, устав гостить у своих дедушек на каникулах. Нет, на самом деле мой внук любит Джона и Тоби, но меня, свою чокнутую бабульку, он любит больше, и я просто лопаюсь от гордости, когда думаю об этом! В моей жизни не так много особых достижений, но вот стать хорошей бабушкой — для меня по-настоящему ценно. Mikey Бабуль, а мы правда пойдем в настоящий поход?! Jessie-Nessie Конечно! Твоя бабуля слов на ветер не бросает! Как вернешься, сразу и пойдем, хоть в тот же день, хах! Mikey И мы правда возьмем палатку и заночуем в лесу???? Jessie-Nessie А то! И поедем на моем крутом фургоне для кемпинга! Mikey Йеееееес!!!! А Лилит же с нами поедет?! И Луна?! Jessie-Nessie Ага, рванем всей нашей большой веселой компашкой! И Лив возьмем, конечно, она тоже мечтает о походе, как и ты! Mikey Ну нет!!!!! Ну бабуль ну не надо! Только не эту вредную мелочь, ПОЖАЛУЙСТА Jessie-Nessie Да брось, с вредной мелочью будет куда веселее! Хотя бы попробуй поладить со своей троюродной сестрой, это не так сложно, как кажется. Mikey Да никакая она мне не сестра, мы с ней даже не кровные родственники, и она меня бесит Jessie-Nessie Майки! Ты это прекращай, я серьезно. Если так смотреть на вещи, то и я тебе не бабушка, и Акира тебе никто. Подумай об этом, юноша! Mikey Ладно, прости, бабуль. Я перегнул. Но меня все равно бесит Лив, и я не хочу с ней никуда идти, она такая избалованная, она все нам испортит! Jessie-Nessie Ты же знаешь, что Лив очень долгожданный ребенок для твоего дяди Оливера, да еще и первый и единственный. Пожалуйста, отнесись к ее капризам с пониманием, как старший, ок? Лив будет полезно побыть вдали от дома и от ее папочек, выполняющих каждую ее прихоть. С нами она будет жить, нет — выживать! — в условиях дикой природы! Mikey Ахаха, бабуль, ну ладно, уговорила! Я и правда хочу на это посмотреть! Xd И мы посмотрели! Позавчера Майки и Наоми прилетели из Португалии, а вчера мы уже выдвинулись в путь. Наоми немного нервничала, отпуская сына, впрочем, я так и не поняла, за кого она переживала больше — за Майки или за меня. Еще больше переживали наши гиперопекающие и тревожные папочки — Олли и Кори. Отпуская со мной Лив, они всучили мне огромную аптечку с лекарствами от аллергии, пластырями и антисептиками, антидотом от укусов некоторых видов змей, а также множество спреев и мазей от насекомых, пять видов солнцезащитного крема, четыре панамки, четыре купальника (чтобы «наша тыковка не сидела в мокром после купания, сразу переоделась и не простыла»). Я пыталась объяснить Олли и Кори, что их тыковка согреется на солнышке, а ее купальник высохнет за пять минут, потому что весь август в Провиденсе стоит жара под сорок градусов, но заботливые родители и слышать ничего не хотели, пихая мне панамки, зонтики и защитные силиконовые тапочки для плавания. Что ж, я вполне могу их понять, ведь и сама когда-то была такой же мамочкой! И мне несложно было забрать все их барахло с собой, потому что в мой фургон влезет и слон, если его как следует утрамбовать. «Не волнуйся, крем от солнца нам точно пригодится, я вылью его весь на себя, — сказала Лилит устало, падая на переднее сиденье рядом со мной. — Может, тогда хотя бы к вечеру смогу выползти из палатки». «А почему ты не любишь солнышко, Лилит?» — спросила Лив с любопытством. «Потому что она вампирша!» — ответил Майки и заржал страшным голосом. «Майки, ты ведь уже взрослый, тебе тринадцать, почему ты такой дурак? — с важным видом спросила Лив. — Вампиров не существует. Правда, бабушка?». Господи, как же я обожаю своих внуков! «А если бы они существовали, вы бы испугались меня?» — Лилит с загадочной улыбкой повернулась к детям. «Конечно, нет! — ответил Майки. — Ты же тоже наша бабушка. Мы тебя с детства знаем!». Я улыбнулась про себя этому «с детства» и спросила: «А как вы думаете, почему ваша бабушка Лилит не стареет? Ей ведь семьдесят семь лет, между прочим». Повисло зловещее молчание. Майки нервно хихикнул, а Лив затаила дыхание. «Да ладно, бабуль, ты нас дурачишь опять, — сказал Майки. — Лилит не может быть вампиршей. Ну, настоящей в смысле… то есть, их, конечно, не бывает, но ты поняла!». «В нашем мире много вещей, которые кажутся невозможными, — я подмигнула внуку в зеркало. — И, тем не менее, они существуют». «Так это правда или нет? Лилит не стареет, потому что она вампирша? Реально?» — Майки смотрел на нас с сомнением, но он был еще в том возрасте, когда в необъяснимое верится куда легче. «Лилит пьет кровь?» — спросила Лив почему-то шепотом. А мы с Лилит предпочли хранить загадочное молчание, позволив воображению детей развлечь их в дороге. Лилит то и дело улыбалась мне и подмигивала, и я знала, что она рада этой поездке, рада быть с нами со всеми, несмотря на солнце и жару. В конце концов, дети отвлеклись на Луну, и тема вампиризма была забыта, а затем мы принялись разбирать палатку, разводить костер и, конечно, плавать! А Луна выпрашивала приготовленные на костре вкусности и буквально норовила залезть хохочущим детям в рот! Для первой поездки с внуками мы выбрали местечко поближе, чем в прошлый раз, и отправились к живописному пруду недалеко от парка Линкольна. Даже из города уезжать не пришлось. Конечно, дикой природы и выживания по соседству с ядовитыми змеями и крокодилами, как я обещала Майки, там не было, но зато мы с Лилит могли быть спокойны, что дети плавают в специально оборудованном месте и никакая местная Несси не утащит их на дно, хах! Наигравшись в подводное чудовище, обсохнув на берегу и слопав целую гору жареного лосося и кукурузы, мы вчетвером расположились у костра, а я притащила гитару, чтобы спеть внукам и любимой женщине парочку хороших песен. А заодно утихомирить Майки и Лив, которые от звуков гитары сразу замолкли и прекратили спорить, у кого из них получится запихнуть в рот больше кислых тянучек и не заплакать. Поначалу мое пение подхватила лишь смелая Лив, затем — Лилит, и, наконец, Майки! Иногда мы забывали слова и заменяли их какими-нибудь другими, нелепыми и совершенно неподходящими по смыслу, а потом дружно ржали. Однако вскоре я заметила, что Лив клонит в сон после столь насыщенного дня, и она зевает, не прекращая. Лилит вызвалась уложить нашу капризную принцессу спать, и они обе забрались в фургон, чтобы постелить постель, а мы с Майки остались посидеть у догорающего костра еще немного. «Ну что, по-моему, твоя сестра просто молодчина! Она прекрасно вела себя сегодня, хоть ей и не пришлось сражаться с крокодилами. Зато мы отлично провели время!» — заметила я. Мой внук лишь вяло качнул головой, не желая признавать мою правоту и возразил: «Да? А кто полдня ныл, что мы взяли с собой только четыре вида мороженого, и у нас не было ее любимого в форме арбузика?! Как вы посмели не взять мороженое в форме арбузика для Ее Величества?». Я невольно прыснула в кулак и ответила: «Ну зато в итоге Лив великодушно приняла от нас мороженое в виде радужного слоника и согласилась, что оно тоже вкусное. А это уже прогресс, как считаешь?». Майки улыбнулся мне и смущенно признал: «Да, с ней было не так уж плохо на самом деле. Не так плохо, как я думал. А как ржачно она плавает! Я чуть не сдох от смеха! Это ее «Посторонись! Плывет морской дьявол!». Ахах, и как она при этом щеки надувала!». Мы покатились со смеху. А Майки, отсмеявшись, серьезно заметил: «Мне здесь намного больше нравится. Здесь, с вами, и даже с Лив. Больше, чем в Лиссабоне. Не хочу туда ездить». Я напряглась, но постаралась спросить как можно спокойнее: «Но, милый, почему? Разве тебе было не весело с дедушками Джоном и Тоби на их шикарной вилле с бассейном?». «Да не, нормально, — Майки пожал плечами. — Дедушки классные. И веселые. Ну, если не считать того, что они не могут заткнуться ни на минуту». Я рассмеялась над его шуткой, а мое сердце, несмотря на серьезность разговора, наполнилось теплом. Это особое тепло, которое ощущаешь, когда вдруг осознаешь, что твой ребенок повзрослел и начал шутить смешные шутки. «Они надарили мне гору подарков, и мы скатались в кучу крутых мест и съели все возможные виды мороженого и португальской выпечки, это правда было круто. Но с тобой мне все равно нравится больше!» — тут же поспешно добавил Майки, словно боялся, что я начну ревновать. «Значит, дело все-таки не в дедушках, да? — спросила его, чуть понижая голос. — Майки, милый, ты не хочешь в Лиссабон из-за дедушки Гарольда и бабушки Клары?». «Угу, — сознался внук смущенно, не отрывая взгляда от нервного, дрожащего пламени. — Они, конечно, тоже были рады меня видеть и тоже дарили кучу подарков, но с ними было как-то… напряжно». «Они говорили что-нибудь плохое про Акиру?». Майки ответил не сразу. Какое-то время мы сидели молча и слушали звуки голосов Лилит и Лив из фургона. Лив снова капризничала, но после долгих торгов согласилась лечь спать, если Лилит прочтет ей вслух сказку про волшебную поняшу с золотым хвостом. Лилит покорно читала. «Нет, они… не говорили ничего плохого, но… задавали много дурацких вопросов, — Майки вздохнул так тяжело, как в его возрасте еще лучше бы не вздыхать. — Они так и не научились называть Акиру по имени. Просто говорили ”ваш робот” и ”этот ваш бот”. Они не верят в его человечность, в то, что Акира может проявлять эмоции. Бабушка с дедушкой такие… ну, не современные какие-то. Они вообще не пользуются искусственным интеллектом. У них дома до сих пор кабельное телевидение, бабуль! И нет голосового управления… Мне приходилось все время нажимать какие-то кнопки! Я не понимаю, ведь вы с ними одного возраста или около того, но ты вообще не такая! Ты всем умеешь пользоваться, линзы электронные носишь, с тобой можно в виртуальную реальность сыграть и все такое… Ты спокойно относишься даже к тому, чего не понимаешь, а дедушка Гарольд и бабушка Клара только осуждают все и хотят, чтобы другие жили так, как они считают правильным». Я задумалась над его словами. На самом деле Майки был не первым, кто говорил мне нечто подобное и хвалил мою прогрессивность, и, наверное, больше всего комплиментов по этому поводу я получила на ретровейв-фесте. Мне и самой всегда было интересно, почему кто-то с любопытством идет вперед и заглядывает в будущее, а кто-то, вроде Вольфа или Клары с Гарольдом, боится и осуждает все новое. Даже не пытается понять, будь то современные технологии или отношения с людьми, которые давно выбрались из скорлупы гетеронормативности. В любом случае, я не имела права говорить ничего плохого про бабушку и дедушку Майки, не имела права настраивать его против них, даже если целиком и полностью была на стороне внука. «Понимаешь, милый, некоторые пожилые люди боятся отцепиться от своего прошлого, боятся смотреть вперед. Все незнакомое они воспринимают как угрозу. Они не хотят развиваться, потому что им страшно. Им кажется, что в прошлом было лучше и безопаснее. Они имеют право оставаться такими, какие есть, — сказала я. — Важно то, что они любят тебя. Пытаются узнать тебя лучше, поддерживать с тобой отношения. Вам не обязательно быть близкими друзьями, понимаешь? Но для них важно видеть тебя хотя бы иногда. Возможно, однажды любовь к тебе сделает их терпимее». «Ну, не знаю… — Майки покачал головой, и его темные густые кудряшки встрепенулись. — Бабушка Клара вообще странная какая-то. Все время спрашивала меня, помню ли я папу. Мне было не по себе от этого… Разве я могу его помнить? Мне всего год был…». «Конечно, не можешь, — согласилась я. — Но твоя бабушка Клара так и не оправилась после смерти единственного сына. Она видит в тебе твоего отца. И если это тебя пугает, я понимаю. Ты имеешь полное право от нее дистанцироваться». «Знаю, что не оправилась… Она все время повторяет, как я на него похож, рассказывает мне, что делал папа в моем возрасте и все такое. Ищет какие-то крошечные сходства и приходит в неадекватный восторг, если находит! Это жутко». «Не то слово», — вновь согласилась я. Впрочем, осуждать Клару за ее поведение я тоже не могла. Не факт, что у меня не сдуло бы крышу, потеряй я кого-то из дочек, не факт. «Но это все фигня, я к этому привык, — Майки поднял с земли веточку и бросил в костер, где она тут же ярко вспыхнула. — Я больше за маму переживаю. Ей прям совсем плохо, когда она с ними встречается. При мне бабушка с дедушкой ничего такого маме не говорят, но смотрят с осуждением, делают вид, что Акиры не существует, заводят разговоры про моего папу, а мама потом плачет от меня тайком. Она думает, что я еще мелкий и ничего не пойму, но я все вижу и слышу». «Да, ты уже совсем не мелкий», — я погладила Майки по волосам и спине. В глубине сердца проснулась какая-то детская память об Авроре. Обо мне самой в том возрасте. О том, как Аврора плакала в ванной, а потом делала вид, что все прекрасно, чтобы не пугать своих детей. Это все равно никогда не работает. Потому что дети видят и чувствуют. Я подумала, что поговорю с Наоми и посоветую ей прекратить это нездоровое общение. Она сама имеет право не поддерживать контакт с родственниками погибшего мужа, даже если Майки поддерживает. Она не обязана была терпеть их обидные намеки и колкие замечания. «Я злюсь на них, — выдавил Майки. — Я не знаю, смогу ли их простить. За то, что они заставляют маму плакать, за то, что не уважают Акиру и ни во что его не ставят. Видела бы ты, как они на меня смотрели, когда я созванивался с Акирой по видео! Мне приходилось уходить в другую комнату. А бабушка с дедушкой еще потом с вопросами приставали, зачем я созваниваюсь “с роботом”! И о чем с ним вообще можно говорить! Да с Акирой куда интереснее болтать, чем с ними!». «Что ж, возможно, если бы твои бабушка и дедушка познакомились с Акирой лично, они изменили бы свое мнение. Человек далеко не всё готов принять так сразу, особенно в пожилом возрасте, когда картина мира уже сложилась и устоялась. И помнишь наш утренний разговор про Лилит в машине? Когда я рассказала Авроре о том, что Лилит вампирша, мне никто не поверил, конечно же. И еще долго никто не верил», — я ухмыльнулась, наслаждаясь озадаченным выражением лица своего внука. Он смотрел на меня во все глаза, слегка приоткрыв рот. «Бабуль, ты опять? В смысле, “вампирша”? Ты серьезно, что ли?». «Серьезно, Майки. И не волнуйся, твоя бабуля еще не впала в маразм. Я хочу доверить тебе одну тайну. Об этой тайне не знает даже твоя мама и тетя Айрис. Но о ней знали твои прабабушки — Аврора и Рокси. Было время, когда нашей Лилит для поддержания жизни нужно было пить кровь. Человеческую. Сейчас медицина шагнула вперед, и на замену крови были разработаны уколы. Но когда-то… и Лилит, и ее отец Вольфганг регулярно кусали живых людей за шею. Да-да! И дедушка Вольф промышляет этим до сих пор!». Клянусь, в тот момент мой внук едва не потерял сознание от восторга! Мы болтали об этом до поздней ночи, и вскоре к нам присоединилась Лилит, которая, уложив спать капризную принцессу Лив, сама с удовольствием отвечала на бесконечные вопросы Майки. Лилит показывала внуку собственные старые фотки, а также старые фотки своего отца. Мы рассказали ему о том, сколько лет Вольфу на самом деле, и сколько лет еще проживет Лилит. Конечно, Майки в силу возраста больше всего интересовала именно кровавая тема, и он был слегка разочарован, что Лилит больше никого не кусает. Однако конечная цель была достигнута — я видела, как буквально перевернулось сознание моего внука и как за последние пару часов он осознал, что в мире, помимо отношений с искусственным интеллектом, есть еще целая куча всего странного! Он смотрел на нас с Лилит иначе. И почти с восхищением Майки произнес: «Так значит, что вы… Вы с Лилит почти как моя мама с Акирой. Он тоже никогда не постареет. И общество их тоже не понимает». «Да, — согласилась я, обнимая сидящую рядом жену за талию. — Только мы с Лилит уже дожили до того возраста, когда нам совершенно наплевать, что общество подумает и скажет. А твоя мама — еще нет». «Так расскажи ей! Расскажи бабушке и дедушке! Пусть все знают, пусть все поймут, что любовь бывает разной, люди бывают такими разными и вообще! — от переизбытка эмоций Майки слегка потряхивало. — Пусть мама узнает правду!». Я подумала о нас с Лилит, о том времени, когда мы были молодыми. О том, когда боялись. О том, когда скрывали правду от близких друзей и с ужасом заглядывали в будущее. Когда просто не видели этого будущего. Помогли бы нам тогда чьи-то рассказы? Едва ли. «Майки, милый. Чаще всего, чтобы по-настоящему что-то понять, человеку нужно пройти свой путь. Никто не учится на чужих ошибках. Увы. У твоей мамы и Акиры тоже будет свой путь. Но ты… Ты можешь запомнить это. Все, что мы тебе рассказали сегодня. Возможно, однажды опыт твоих бабушек все же пригодится тебе в жизни. Когда что-то будет казаться тебе невозможным, вспомни нашу историю». «Бабуль, ты просто потрясная! — воскликнул Майки, обнимая меня и заодно Лилит. — И Лилит тоже потрясная! Я знаю, что должен хранить вашу тайну, но меня теперь просто разрывает! Это бомба! Как же я вас обожаю! Я ни в какой Лиссабон больше не поеду!». А мы с Лилит дружно заржали над его словами! Что ж, даже если сейчас, в свои тринадцать, это было единственным, что Майки запомнил и усвоил из нашей истории, я знала, что придет время, когда он осознает и все остальное. Его время тоже придет.