bloody robe

День смерти Чон Чонгёна

Кажется, он никогда не испытывал такого глубокого чувства. Оно странное, пугающее, но чертовски приятное. Злость вперемешку с неверием, облегчением и радостью. Что-то внутри будто надломилось, выпуская из кровавых тисков на свободу. Она пахнет ничем. Воздух не перестал быть сухим, жизнь не обрела краски, но пришло спокойствие. Хочется засмеяться в голос. Чонгук сжимает губы и до жжения прикусывает язык, чтобы не улыбнуться. Сейчас это неуместно. Демоны внутри ликуют, беснуются. С каждым щелчком настенных часов дышать становится всё легче. В кадре показывают улицу: камеры репортёров, полицейские машины, ограждение. С этого угла плохо видно пассажирское сиденье за водителем, но и не нужно. Осколки на асфальте и кровь на заднем автостекле окончательно убеждают в реальности. Это произошло. Не сон. — Когда? — Меньше часа назад. Сообщили, что стреляли с крыши здания на углу. Расстояние приличное. — Соджун достаёт из портфеля твёрдую папку с файлами. Эти отчёты вообще не вызывают интереса. Фотографии не цепляют внимание. Окрылённость. Да, это она. Хочется курить. Чонгук в последний раз смотрит на экран ноутбука и выключает трансляцию, нервно вытряхивая из пачки последнюю сигарету. Зажигалка поддаётся не с первого раза, но, в итоге, получается, и первая затяжка кружит голову. Фильтр приятно вяжет сладостью на языке. Под рукой появляется резная пепельница — отцовская. «— Куришь эту девчачью дрянь, нет бы нормальные. Папиросы и те лучше.» Осквернить каждую его вещь — настоящее блаженство. Пепел оседает на дне, искрясь напоследок, как умирающая душа. — Доён, открой окно, пожалуйста. — Кво еле заметно морщится, отворачивая голову от мутного никотинового облака, и подписывает очередную бумагу. На его плечи сейчас легло не меньше забот. Очередная затяжка, и парень прикрывает глаза, поворачиваясь к окну. Из форточки подул холодный сырой воздух. Недавно прошёл дождь. Небо плачет точно не от грусти, а от облегчения. Хотелось бы и ему тоже. «— Что это? Слёзы? — Отцовская рука небрежно стирает с маленькой красной щеки разводы, а потом бьёт наотмашь, притягивая за шиворот пижамы ближе к себе.» «— Запомни, Чонгук, ещё хоть раз увижу — пеняй на себя. Никчёмный щенок.» Яркие белые лучи падают на лицо сквозь жалюзи, ослепляя точно вспышка световой гранаты, и в ушах начинает звенеть. Чонгук кривится, размазывая окурок по дну пепельницы, и опускает взгляд на подоконник, откидываясь спиной на спинку офисного кресла. Небольшая тёмная дырка от пули в пластике навевает воспоминания.

Восемь лет назад

Нужно действовать быстро, пока охрана не спохватилась. Подросток в школьной форме прячет украденный пистолет под пиджак за пояс брюк и оглядывается, спешно поднимаясь по лестнице на второй этаж. Нервно теребя искусанные губы зубами, он сжимает потными ладонями перила и наклоняется, замечая внизу охрану. Мужчина проходит мимо, не поднимая головы, и скрывается в направлении кухни. Облегчённый тихий выдох, и парень двигается выше. Даже отсюда слышны крики отца в разговоре по телефону — он громко матерится, с грохотом скидывая что-то на пол и крича его имя. По спине бегут иголки. Ноги словно приросли к полу. Чонгук сглатывает, шумно втягивая носом воздух, будто в следующую секунду его перекроют, и нерешительно ступает в сторону кабинета. «— Я нашёл это на чердаке. — Доён протягивает мальчишке наручные часы без ремешка, с поцарапанным задником, на котором всё ещё читается гравировка — «Ку Ха Юн.»» «— Это мамины? — Заплаканные глаза хотя бы на секунду начинают светиться мнимым счастьем, отрываясь от фотографии, заставленной венками и свечами.» «— Да. — Этого подтверждения достаточно, чтобы схватиться за часы, как за последнюю нить к жизни. Чонгук утирает слёзы дрожащими пальцами, смазывая со стекла разводы пыли, и прячет «подарок» во внутренний карман похоронного пиджака, ближе к сердцу.» — Чонгук! — Ты меня звал? — Чонгук дёргает ручку двери, предварительно постучав костяшками два раза, и заходит в кабинет. Под этим взглядом хочется сжаться. Чонгён всегда смотрел так, что хотелось убить самого себя. Любым способом. По сравнению с его методами это будет намного безболезненнее. Ничего хорошего ждать не стоило. Возможно, позвонили из школы. Возможно, он опять в чём-то провинился: например, родился или поцеловал мальчика, плохо тренировался на занятиях по борьбе. А может, повод и не нужен. — Какого черта? Почему я должен повторяться дважды? — Я был внизу. — Неправильный ответ. — Отец отпивает из стакана виски и раздражённо шипит. В какой-то момент кажется, что его глаза наливаются кровью. Но он всего лишь встаёт с кресла, огибая стол, а Чонгук уже видит тот свет в конце. Он жмурится, когда стакан пролетает рядом с лицом, разбиваясь о стену. Крепко сжимает кулаки и опускает голову. На щеке точно будет синяк. — Прости, отец. Чонгён удовлетворительно хмыкает и садится обратно, доставая из ящика новый стакан и наливая ещё алкоголя. — Как дела? Это означает, что ему нужно рассказать о том, чем занимался с утра до вечера всю прошедшую неделю. По спине ползёт холод. Такое ощущение, что его лихорадит. — Отлично. В школе высшие баллы, на борьбе тренер хвалит, говорит, что иду на золото. Знаешь, скоро… Его прерывает очередной звон. Второй стакан разбивается ровно в том же месте, оставляя коричневые разводы на обоях. — Щенок, думаешь, я ничего не знаю? Как ты смеешь совать нос в мои дела? Яйца выросли, а мозги нет? — Я не понимаю, о чём ты… — Пистолет за поясом как будто тяжелеет в несколько раз. — Не понимаешь? Кому, кроме тебя, придёт в голову копаться в смерти этой дряни? — От упоминания матери Чонгука будто передёргивает; он даже не называет её по имени. Внутри всё кричит и царапается, но он стоит посреди комнаты, сверля глазами ковёр, на котором когда-то были разводы крови, и не шевелится. Она умерла здесь. — Запомни, я вижу и слышу каждый твой ебаный шаг. Ещё раз — и ты знаешь последствия. — Почему? — Было чертовски сложно смириться с правдой, смотря на фотографии, где уже уложенное в мешок для трупа тело матери лежит посередине этой комнаты, а рядом валяется графин в крови, которым Чонгён со всей силы бил её по голове. У Ха Юн не было шансов. Спустя два года после её смерти Чонгук наконец-то докопался до правды. Доён пожертвовал многим ради этой чёртовой папки с настоящим заключением о смерти. Чонгён незаинтересованно мычит, откинувшись на спинку кресла, и отпивает ещё виски уже из самой бутылки. Его явно разморило. В следующую секунду Чонгук видит, как стреляет ему в лоб. Мечта. Самая сильная на свете. — Почему ты… убил её? — голос словно пропадает на половине фразы. Кажется, ещё немного и у него остановится сердце. Мужчина открывает глаза, явно удивлённый услышанным, но через мгновение громко смеётся, ухмыляясь и ставит бутылку на стол. — Ах ты ж, раскопал всё же. — Пауза тянется слишком долго. — Она меня достала. Она меня достала. Она меня достала… Эта фраза звучит как громкий удар, оглушая по голове. На подкорке, словно ножом, вырезают эти слова, складывающиеся в конец. Для него это конец. Точка невозврата. Чонгён говорит что-то ещё, снова встаёт с кресла и, повернувшись лицом к окну, смеётся. Рука парня сама тянется за спину и хватается за пистолет, снимая его с предохранителя. Всего несколько мгновений — и мужчина кричит во всё горло, держась руками за шею. Сквозь его пальцы начинает течь кровь. В оконной раме торчит пуля, а следующая попадает в подоконник. Больше выстрелить не дают. В кабинет влетает охрана. После этого его отправляют учиться за границу.

День смерти Чон Чонгёна.

«— Ты весь в меня, щенок, такой же бешеный.» — Господин Чон? — Чонгук приходит в себя, наконец-то отрывая палец от дна пепельницы, и смотрит на небольшой вспухший ожог. Ничего. Никаких чувств. — Господин Чон? — Подготовьте всё к похоронам. Место купите на том же кладбище, где лежит дедушка. Всё остальное знаете. — Конечно.

***

Вспышки камер раздражают. Вся эта показуха, роскошь. Элегантно утирающие наигранные слёзы женщины, выражения скорби и сочувствия — всё это похоже на большую театральную сцену, где Чонгук играет роль главного шута. Тошнило. Отвернувшись от очередного журналиста, пытающегося запечатлеть его лицо для своей статьи, Чонгук убирает руки в карманы брюк и кивает охране. Внезапный порыв ветра щекочет шею, теребя ткань атласной рубашки, расстёгнутой до середины груди. Становится холодно; нужно было взять пиджак из машины. Очередная девушка из золота общества укладывает на плитку букет красных роз и, улыбнувшись ему, встаёт рядом. Она хочет, чтобы казалось, будто они знакомы и близки. Для таких похороны — тоже способ попиариться. — Сочувствую вашей утрате, Чонгук. — Не стоит. — Она явно недовольна. Не глупая, поняла, что её отшили. Весь этот абсурд длится по меньшей мере ещё час, а потом все начинают разъезжаться. Остаётся только он, мелкий редкий дождь, надгробье с портретом и охрана. — Поехали? — Соджун накрывает его зонтом и встаёт рядом. — Где твой пистолет? Кво хмурится, но без вопросов, потянувшись к кобуре на боку, вытаскивает «Глок» из-под пиджака. Он протягивает его Чонгуку и поправляет солнцезащитные очки. Странно всё это. Всё, что Чонгук чувствует. Нет возможности выбрать одно чувство. Большой колючий ком, из которого торчат ножи. Злит. Как же всё это злит. Предохранитель щёлкает, и парень прицеливается, направляя дуло в сторону надгробья. Громкий выстрел, из-за которого птицы разлетаются с холма в разные стороны, и дырка во лбу улыбающегося Чонгёна. Чонгук ставит точку. Очередную жирную точку. Пора просыпаться. — Там журналист в кустах. — Избавьтесь от него.

***

Через несколько недель после событий на стройке.

— Закончил? — Чонгук нажимает на кнопку приёма звонка на руле, выключая обогрев пассажирского сиденья, на которое обычно садится Тэхён, и прикрывает глаза, наслаждаясь его голосом по ту сторону связи. — Да, какие планы? — Тэхён складывает разбросанные бумаги в стопку, зажимая телефон между ухом и плечом. Он хмыкает, вспоминая, как они продуктивно договаривались встретиться после работы, передразнивая друг друга в сообщениях. Это было так по-детски, но так приятно. — Съездим в одно место. — Мимо машины пробегает кошка, перепрыгивает через ограждение и скрывается на противоположной стороне улицы. У входа мелькает тень, и Чонгук весь подбирается, с предвкушением ожидая выхода мужчины. Но это не он. Какой-то другой юрист сканирует пропуск у турникета. Откуда в нём такая несдержанность? Стоит только подумать о Киме, и его уносит быстрым течением. Контролировать себя становится сложно. — Скоро выхожу, нужно отдать Чаён папку. — Тэхён подхватывает с дивана бежевое пальто и накидывает на шею шарф, поворачивая ручку двери, выходит в длинный стеклянный коридор. — Жду. — глава завершает вызов и ооткидывается спиной на сиденье, громко выдыхая. Пальцы от предвкушения вновь начинает покалывать. Приходится открыть окно, чтобы в щель подул холодный воздух, освежая голову. Черт, как же крупно он влип. И выбираться точно не намерен. Они проводили достаточно много времени вместе: начиная с обычных прогулок в общественных местах, ресторанчиков, заканчивая деловыми встречами, домом. Каждый день, узнавая о нём больше, Чонгук становился всё более зависимым. Возможно, когда-нибудь он ему об этом скажет. Может, дело в том, что он всю жизнь был одинок? У него было много одноразовых партнёров во время учёбы в Америке, но не было ни одних долгосрочных отношений. Или в том, что наконец-то можно выдохнуть спокойно и прислушаться к себе? Выпустить настоящие желания и чувства? Может быть, всё сразу? Да, всё сразу. У Тэхёна было довольно обычное детство: бурная подростковая жизнь и всего один опыт отношений ещё в университете. Они расстались по обоюдному решению. Перегорели? Не тот человек. Учёба, армия, снова учёба, стажировки, работа. Обычная человеческая жизнь с хорошим достатком. Старенькие родители, живущие в Тэгу. Но, насколько скучно, по мнению Чонгука, он ни жил, в нём всё равно не гасла эта жилка. Бунтарская. Они не были противоположностями. Дополнением друг друга. Как пистолет и обойма. Как алкоголь и стакан. Как человек и человек. — Привет, — Тэхён открывает дверь и садится на сиденье, пробуждая его от размышлений, целует в губы, поглаживая щеку холодными пальцами. — Привет, — Чонгук улыбается, обнимая его за плечи, с наслаждением втягивая запах парфюма. Приятный, ненавязчивый аромат оседал даже на кончике языка. — Где твоя машина? — На подземной парковке, завтра заберу. Куда поедем? — Хочу познакомить тебя кое с кем. Там же и поедим. — Интригующе.

***

«Mercedes» поворачивает на светофоре, съезжает с трассы в сторону частного посёлка и обгоняет грузовик с логотипом пансионата. Вдоль дороги тянется вспаханное поле и редкие каштаны, постепенно начинающие желтеть от холода. Листва, подхваченная ветром, цепляется за лобовое стекло. Падают первые капли ожидаемого дождя. — Пансионат «Колонсэ»? — Тэхён выбрасывает в приспущенное окно окурок сигареты, которую они курили на двоих, и поправляет очки, вглядываясь в холм впереди. Среди деревьев хорошо проглядывается белое современное здание с двумя корпусами. — Да, я жертвую ему деньги с продажи картин. Хорошее место. Там рядом красивый колумбарий. Кажется, мужчина понимает без слов. Он закрывает окно, когда они подъезжают к посту охраны, и откидывает козырёк. Солнце окончательно скрылось за туманом. — Добрый вечер. — Добрый вечер, господин Чон. Будьте добры, пропуск. — Конечно. Пробив его, охранник поднимает шлагбаум, пропуская автомобиль внутрь, и возвращает карту. Территория оказывается довольно большой: одни дорожки для прогулок, огороженные кустами, чего стоят — целые лабиринты, и много стариков, которых обязательно сопровождает медперсонал. Здесь даже дышать намного легче. И не скажешь, что это пригород. Чонгук выходит из машины и, захлопнув дверь, щёлкает ключами, протягивая адвокату руку. Они неспешно идут к центральному входу с террасой, приветствуя людей, которые обращают на них внимание. Их много. Похоже, даже здесь знают, кто такой Чон Чонгук. — Сейчас время прогулки перед ужином, она должна быть где-то здесь. — Конечно, если бы Тэхён напрямую спросил, к кому они приехали, Чонгук бы ответил. Но мужчина просто молча и терпеливо шёл рядом, сжимая его руку и поглаживая ладонь, рассматривает пейзаж и небольшие горы. Не задавал вопросов, ждал ответов. Ехали сюда всего два часа, а ощущение, что они очень далеко от Сеула. Так свободно, тихо и спокойно. — Со Хи! — Старушка в цветочной пижаме и дутом жилете отрывается от книги и поворачивает голову, расплываясь в яркой улыбке. Самой искренней, какую Тэхён когда-либо видел. Они были чем-то похожи. Еле уловимо, но похожи. — Чон-и, мальчик мой, предупредил бы, что приедешь! — женщина откладывает книгу и встаёт со скамейки, опираясь на трость, обнимает Чонгука за плечи. Ему приходится отпустить руку адвоката и наклониться, чтобы у неё получилось. — Кто это с тобой? Муж? Чонгук добродушно смеётся, убирая с её лица выбивающиеся седые кудряшки, и принимает поцелуй в щёку, помогая ей сесть обратно на скамейку. — Познакомься, это Ким Тэхён, мой… парень. А это Ши Со Хи, моя няня. — Ну где парень, там и муж! — подмигивает она. — Очень приятно, Со Хи, вы шикарно выглядите, — Тэхён принимает протянутую жилистую ладонь, по-джентльменски целуя, и улыбается в ответ, бросая взгляд на книгу. Библиотека здесь явно хорошая. — Спасибо, Тэхён. Ну что вы стоите? Садитесь! — Мы ненадолго. Есть свежие цветы? — Чонгук садится на край скамейки, поправляя её жилетку. Её глаза продолжают светиться счастьем, но как будто грустнеют. Печаль? Да, это она. — Конечно, давай попросим Джиён, она срежет. Ты так давно не был у неё. — Не было времени… — Я знаю, дорогой. Ничего страшного, я там прибралась, свечи заменила. — Спасибо. Всего какие-то десять минут — и вот они вдвоём уже идут по каменной дорожке к лестнице, ведущей на холм. Тэхён идёт сзади, прикрывая спину Чонгука от порывов ветра. Его джемпер в мелкую вязку не внушает сильного доверия. Небольшой колумбарий под лиановым навесом с белыми каменными ячейками встречает их умиротворением. Много цветов, свечей, мягких игрушек. Скамейки. Чисто, аккуратно и ухоженно. Небо розовеет на закате. Красиво. — Держи, — Чонгук отделяет часть цветов, целуя его в скулу, и останавливается посередине стены, достав из кармана джинс ключ с номером и зажигалку. — Думаю, она была бы очень рада познакомиться с тобой. — На стекле красивым золотым шрифтом выведены инициалы: Ч.Х. Чон Ха Юн. Мама Чонгука. Он редко о ней говорил. — Я тоже, анаконда, — Тэхён приобнимает его свободной рукой, внимательно наблюдая за тем, как парень зажигает свечи, поправляя рамку фотографии рядом с белой урной и закрывает дверцу. На снимке женщина среднего возраста с тёмными волосами и яркой улыбкой. Чонгук перенял от неё намного больше, чем от отца. — У тебя её глаза. — Красивая, да? — Очень. — В две небольшие резные вазы помещаются цветы, и они садятся спиной к закату. Такая тишина убаюкивает. Так спокойно, будто и не живёшь. Не существуешь. — Я никому не говорил, где она. Только он знал и Доён. — В груди теплеет. Мужчина поджимает губы, зарываясь лицом в его волосы, и выдыхает. Ему кружит голову эта открытость. Все чувства и эмоции, которые Чонгук не скрывает и открыто демонстрирует, как глоток воды при сильной жажде. — Тут должно было быть два места. Мама хотела, чтобы его разместили рядом, если бы он умер после неё. Последнее её желание. Даже после смерти она продолжала любить этого урода. Но у меня не хватило сил… — Чонгук отклоняется, заглядывая в его глаза, и снимает с него очки, заботливо вытирая мелкие разводы от дождя. — Перебороть себя и эту жгучую ненависть — не получилось. — Я понимаю. Это нормально. — Думаешь? — Очки возвращаются владельцу. В благодарность Тэхён целует его пальцы, утвердительно кивая. — Знаю.

***

В щель между плотными шторами пробивается полоса света. Мелкий снежный дождь оседает на расчищенном асфальте и сугробах вдоль высокого забора. Территория у парадного входа, заставленная люксовыми машинами, пустует, только охрана в постовой будке и по периметру дома. Стекло в панорамных окнах давно заменили на тонированное, вдоль них высажен хвойный ряд, закрывая вид на парковку и въезд. Чонгук переворачивается на бок, шелестя атласным постельным бельём, и укладывает руку на чужую горячую грудь. Татуированные пальцы машинально ведут по солнечному сплетению к шее, медленно поглаживая, и обратно. Сердце под ладонью мерно стучит в такт тика электронных часов, стоящих на краю комода, там же лежал пистолет. Этот звук успокаивает, постепенно возвращая в полудрёмное состояние, заставляя провалиться обратно в темноту. Но в момент что-то внутри щёлкает, и глаза снова открываются. Подступающий сон вновь пропадает. И так по кругу. Узел тревоги и страха скручивается все сильнее, сдавливая живот, м напряжение возвращается. К горлу подступает тошнотворный ком. Чонгук сильнее стискивает ткань подушки, под которую подложил левую руку, и вздыхает, опуская взгляд со стены на пол. Никого, здесь никого. Только он и Тэхён. Адвокат крепко спит, лёжа на спине, лицом к нему, уложив руку на подушку, а вторую на живот, никак не реагируя на поползновения к своей шее. Пальцы спускаются к плечу, ощупывая каждую родинку и небольшой выпуклый шрам. «Поцелуи. Вдох и хриплый смех. Фантомный запах шампуня, табака и зёрен кофе. Горячая кожа спины, которую Чонгук оглаживает между длительной страстью, отнимающей кислород.» «— Откуда он? — Чонгук отклоняется, не позволяя мужчине затянуть их в очередной глубокий поцелуй, и проводит пальцами по тёмному рубцу.» «— В детстве меня часто тянуло во всякие заброшки, — Тэхён прикрывает глаза, мазнув губами по покрасневшей щеке, и хмыкает. — Спас бродячую кошку от хулиганов, в процессе драки напоролся на какую-то железку.» Второй час ночи, за окном во всю валит снег, отбрасывая тени на пол. В голове всё громче перешёптывались мысли. Их слишком много — рой. Спину лижет холод. Взгляд снова цепляется за пистолет на комоде, и Чонгук поджимает губы, прижимаясь к Тэхёну ближе, укладывая голову на его плечо. Воображение снова играется, подкидывая воспоминания. Стена около двери, перекрашенная в тёмно-серый, резко светлеет и проявляются пятна крови. Переутомление — одно из самых опасных чувств. Тэхён ёрзает, сквозь сон будто ощущая чужое напряжение, и перекладывает руку на его поясницу, обнимая в ответ. Становится легче.

Час назад

Крики, выстрелы, вспышки света и гулкий стук собственного сердца. Бесконечные лестницы. Звон цепей. Запах гари. Громкое, сбитое дыхание. Темнота. Тишина. Детские голоса, плач, снова выстрелы, огонь. Один большой клубок боли, отчаяния и гнева. Хочется кричать. Рука подаётся, наконец-то нащупывая под одной из подушек пистолет, и Чонгук подрывается с кровати, направляя его в пустоту. Фантомные шаги исчезают. Предохранитель щёлкает в тишине слишком громко, отзываясь болью в затылке. Палец надавливает на спусковой крючок, но недостаточно сильно. Колеблется. Тело немеет. В ушах начинает опять звенеть, и Чонгук морщится, нервно оглядывая спальню. Стены, пол, комод, плазма, фотографии. Не подвал. Труп? В прошлом. Чужая горячая ладонь между лопаток приводит в чувство. Сглотнув ком острых лезвий, он всё же опускает руку, прислушиваясь к родному голосу. — Голова кружится? — Тэхён целует его в щеку и осторожно расцепляет онемевшие пальцы, отбирая заряженное оружие. Откладывает в сторону. Зарывается рукой в волосы, надавливая на шею, а второй оглаживает подбородок, подталкивая развернуться. Чонгук судорожно вдыхает, отгоняя образы и поворачивается, заглядывая в раскосые глаза. Очки давно потеряли свою актуальность, прошла и ссадина на щеке, а кошмары остались. Гиены не поумерили свой пыл, продолжая тянуться к его душе, как к самой желанной туше, обмазанной сладкой кровью. Проблемы не исчезли. Прибавлялись, заменялись. Щекотали надорванные нервы. — Это сон, Анаконда, просто сон, да? — Тэхён улыбается и целует его в губы. — Да, просто грёбаный сон, — Чонгук отвечает на его поцелуи, цепляясь холодными пальцами за плечи, и отпускает себя. Паника с жалким криком растворяется, пропадая в ласке, переходящей в глубокий, несдержанный порыв с громкими хриплыми вздохами и одержимым шёпотом бесконечных чувств.

Сейчас

Веки опускаются, и взгляд наконец-то отрывается от чёрного «Глока». Больше Чон уснуть не может. Секунды, минуты. Время течёт слишком медленно. Разум превращается в воронку бесконечных метаний, переживаний и планов. Выходные не отличаются от будней. Отдых — от работы, а пистолет — от шариковой ручки. Хон Бён даже после смерти умудрился оставить кучу проблем. Слишком огромную. От неё буквально несло. Череда разборок, расследований, новости, суды. Что ни сутки — новые статьи, новые скандалы. И он как на иголках. Хотелось вернуться в тот момент и затолкнуть старику в глотку не дуло пистолета, а мешок соли, дать страдать подольше. Каким бы хуевым человеком Чонгук ни был, те вещи, что творил этот обмудок со своей шайкой, приводили в ужас. До ушей вновь доносится фантомный детский плач и чавканье крови. Треск экрана, в который он тогда со злости швырнул кружку. Это было выше его сил. Смотреть в чёрные наивные глаза, умоляющие не делать больно, пока наркоторговцы наживую разрезали посиневший живот. Пакеты с порошком, перепачканные кровью. Маленькие трупы в углу подвала. Почуяв, что место столь влиятельного в стране человека резко освободилось, а его останки исчезли где-то в неизвестности (Восточном море), вылезли крысы, много крыс. Их окровавленные морды клацали на желанную добычу, но визжали, натыкаясь на мышеловки, с страхом и ненавистью склоняя перед кланом Чон головы. «Высший свет» зашевелился, ожил, почуяв этот запах. Сколько же вариантов потенциальных проблем Чонгук успел перебрать за эти грёбаные месяцы иллюзорного спокойствия. О полноценном сне даже думать было слишком недостижимо. Ни одна ниточка не вела к нему, но люди не тупые существа, далеко нет. Особенно, если внутри давно звери. Когда дорогой и всем правительством любимый Чон Чонгён почил, поставив на своё место сына-безнадёжность, никто и не думал, что Чонгук сможет удержать эти бразды, и в итоге псы сорвутся с привязи. Как бы сильно не хотелось брать эту грязь в руки, пришлось. Перебороть принципы и убеждения возможно. Даже будь ты тысячу раз верующим, однажды можешь стать атеистом. Человека слишком легко сломать, особенно когда он делает это сам. Наркота, оружие, клубы. Он варился в этом месиве слишком долго, но ещё не потерял своё я. Наверное. «— О чём ты думал, когда брал всё это в руки?» «— О других. О себе. О матери. Я не эгоист, чтобы бросать на произвол тысячи верных нашей фамилии людей. Если и могу хоть что-то исправить, улучшить, контролировать, значит, буду. Зло убьёт только другое зло.» Рассвет постепенно осветлял тусклое облачное небо, и резиденция начинает оживать. Семь утра. Проморгавшись от наваждения, Чонгук оглядывается, понимая, что всё же отключился на несколько часов, перекатившись на другой бок. Тёплое ровное дыхание щекотало затылок, пуская по голым плечам иголки. Хочется провалиться в пустоту, забыть нахер обо всём, кроме Тэхёна: рук, обвивающих торс, голоса, взглядов и желания. Он всё же умеет любить.

Неделю назад

Автомобиль заезжает на внешний паркинг, выбирая свободное место, огороженное ровно постриженными квадратными кустами и паркуется. Фары гаснут, в салоне темнеет и включается подсветка. Искажённые цветные блики танцуют на глянцевом чистом капоте. У входа в здание мелькают люди. — Это место для быстрого перекуса? — Тэхён отстёгивает ремень и нагибается ближе к лобовому стеклу, рассматривая небоскрёб. Цифровой борд ресторана на двадцатом этаже прокручивает ненавязчивую рекламу с процессом готовки. — В нём бронь за месяц делают. — Да? — Чонгук вытаскивает из подстаканника вибрирующий мобильный, бумажник и бросает взгляд на логотип, закреплённый на стеклянных панелях. — Мне сказали, что VIP–зал свободен, или может дело в том, что звонил с рабочего? Обворожительная улыбка вкупе с хитрым прищуром вызывает у Тэхёна смех. Ну конечно. Он касается пальцами его губ, смазывая еле заметный блеск, задевая серебренное колечко пирсинга и спускается к шее, надавливая, притягивает. Чонгук поддаётся. — Да, дело определённо в рабочем номере, — Тэхён целует медленно, не позволяя играться и проскользнуть языком глубже, поглаживает за ухом, до мурашек, контролирует. Как всегда, только больше распаляет. Цепи с каждым звонким чмоком скрипят всё сильнее. Руки сами лезут к широким плечам, сжимая. — Точно в нём, — Чонгук не выдерживает, прикусывая зубами его нижнюю губу и стискивает пальцами ворот раскрытого пальто. Шумно выдыхает, тянет адвоката на себя ещё ближе, заставляя мужчину привстать с сиденья, расстегнув пиджак, и нависнуть сверху, уперевшись свободной рукой в обшивку крыши. Теперь ведёт он. Поцелуи становятся длительнее. Мокрые, несдержанные, громкие, кусачие. Так сильно забывается, что задевает пальцами клаксо́н, в попытке найти опору, пока шею покрывают новыми смазанными пятнами.

***

Закатный город заманивает к себе ярким искусственным светом. Завлекает потерянные души пестрящими вывесками улиц, душит многообразием, подсаживая на цепь удовольствий, поглощая остатки рассудка. Всё это внизу, далеко от них. Солнце скрывается за зданиями, окрашивая небо в бордовый оттенок, а потом вовсе исчезает, и, кажется, что мир покидают души. На фоне тихо играет запись саксофона. Под потолком покачиваются люстры, переливаясь прозрачными осколками. Единственный в зале столик у панорамного окна, открытая бутылка белого вина и приборы на двоих в комплекте с меню. Идеальный вечер. Чонгук, отпивая из бокала, облизывает припухшие от поцелуев губы, машинально задевает пирсинг и трёт пальцами шею у горла футболки. Под чернильными рисунками проглядываются красные пятна. Жжётся, приятно. Свидание — какое странное слово, совсем им не подходящее. Слишком поверхностное. Ничего не стоило бросить остатки документов на подпись секретарю, подхватить со стола телефон и позвонить в ресторан, забронировав стол за час до приезда. Просто соскучился. Урвать такой момент уединения в загруженные дни было просто необходимо. Мало. Он ненасытен до своего мужчины. Слишком мало. — Что пишут? — Разглядывать улицы наскучивает. Тёмная бездна родных глаз намного интереснее, завлекательнее, будто не он тут вовсе змея, а его человек. Один взгляд и дышать уже было не так важно. Ничего не важно. Он сходит с ума каждый раз. Колотит, как на электрическом стуле. Эти эмоции, как наркотик. С каждой дозой хочется всё больше. Тэхён задумчиво мотает головой, закрывая вкладку в браузере, и откладывает мобильный на край стола, цепляя пальцами свой бокал. Было о чём подумать кроме свежих, пустых новостей и работы. Например: он без особых усилий привык к несдержанным, неожиданным порывам партнёра. Даже научился предугадывать. Всего на секунду удивился внезапному приезду и приглашению в ресторан. Чонгук не переставал удивлять и затягивать в себя всё глубже, лишая любого (малого) шанса не потонуть. Он любил, так открыто, яростно, честно. Ким любил не меньше. Всего какие-то жалкие месяцы, и он уже не представляет свое существование без Анаконды, не хочет. Сомнений не было. Ошибок не было. Их личности слишком сильно подходили друг другу. Идеально. Тэхён и сам не был хорошим человеком. В Чонгуке для него минусов не было. На каждого человека найдётся свой дьявол. — Цены на акции SM Corporation снова упали на фоне скандала с Михёк. — Вино приятно жгло горло, оставляя пряное послевкусие. — Удивительно, что папарацци до сих пор не поймали её на употреблении, — добавляет более тише. Внимательно смотрит в ответ, разглядывая небрежно уложенную чёлку, которую сам же испортил в порыве, губы, которые снова захотелось, и вздыхает. Чонгук сразу мрачнеет. Его эмоции, как шифр, который понимает только мужчина. Меньше всего хотелось возвращаться к воспоминаниям о существовании Со Михёк. Ничего, кроме Чонгука, не хотелось. Но жизнь — редкостная дрянь. Дьявол не спрашивает разрешения на пакости. Присутствие ещё одного человека было замечено не сразу. — Господа, ваш лосось на углях, — льстиво улыбнувшись и расставив тарелки, девушка в форме официантки поклонилась, а затем ушла, закрывая за собой скрытую в картине дверь. Она была во всю стену. Эти хаотичные цветные пятна хорошо описывали внутренние метания, перемешанные в ком. На другое сравнение они не годились. Чонгук улыбнулся. Пальцы блондинки дрожали, когда она раскладывала приборы перед ним. Было легко заметить этот страх. Глаза никогда не лгали. Уже не трогало. Даже не смешило, как раньше. Он устал. — Анаконда? — Тэхён долил в его бокал ещё вина, всматриваясь в задумчивый, отрешённый взгляд, и улыбнулся в ответ, привлекая к себе внимание. Когда он улыбался, казалось, что ничего уже не имеет значения. Каждый раз сердце уходило вниз (к его ногам), и все проблемы растворялись на фоне этого чувства. В какой-то момент Чону даже мерещилось, что он безбожно краснеет, как мальчишка. По глазам читалось слишком много. Чокнувшись и отпив, немного смочили горло и приступили к ужину. — Как тебе? — Было чертовский важно знать: понравился ли его выбор. Не переставали изучать друг друга. Тэхён не был привередлив в еде. Единственным исключением были орехи. У Анаконды — мёд. Это было важно для обоих — знать всё, абсолютно всё. — Рыба в самый раз, очень интересный вкус. — Да? — к блюду Чонгук так и не успел притронуться. Мыслей было слишком много. — Попробуй, — мужчина только усмехнулся и, отрезая кусок своей рыбы, протянул вилку, предлагая съесть из его рук. Теперь она абсолютно точно должна была быть вкусной. Так и было. — Да, и правда вкусно, попросим рецепт для Хесона. — Думаю, здешний шеф-повар точно оскорбится такой просьбе. В таких ресторанах рецепты мало кому разглашают. — Значит, переманим, делов-то. И правда, хватит даже удвоенной суммы зарплаты, чтобы переманить любого из высшего света работать на главу JJNG Corporation. Его Анаконда пользовался достаточно большой популярностью среди сплетниц бизнеса и этого элитного авиария. Одновременно с этим он их и раздражал. В силу своей профессии Тэхён прекрасно умел читать по лицам, действиям, чем успел сгрешить пару раз в их отношениях. Эти проблемы решались быстро и легко. Ртом. Они оба умели говорить. Чонгуку было плевать на мнение о себе. «— Ты прямо так пойдёшь? А дресс-код?» «— Плевать, я плачу такие деньги, что могу хоть голый там жрать.» Небрежный пучок на затылке, однотонная футболка, спортивные домашние штаны и обычные резиновые тапки. Ресторан высокого класса, светский вечер, собрание акционеров или круглосуточная забегаловка — он одевал то, что хотел. Тэхён достаточно сильно любил эту черту. Он любил в нём всё. Существовали только собственные правила, и у каждого они были свои. А тот, кто имел ещё и деньги, мог их диктовать. Так «высший свет» и делал. Но на каждую змею найдётся особь покрупнее. — Тебе нравится? — Тэхён вопросительно мычит, совсем забывшись, наблюдая, как парень поглощает ужин, облизывая губы, запачканные соусом, и заторможенно кивает. Ему нравится всё. — Конечно, спасибо за ужин. — Он совсем не заметил, как начал поглаживать чужие ноги на своих коленях сквозь ткань спортивок.

***

Телефон прерывно вибрирует где-то у изголовья кровати, проигрывая ненавязчивую привычную мелодию. Тэхён сонно морщится, переворачиваясь на спину и открывая глаза. Он потягивается, поднимает руку вверх и подцепляет устройство пальцами, зажимая боковую кнопку. Становится тихо. За зашторенным окном слышен глухой лай. Вторая половина простыни еще тёплая, одеяло сбито где-то в ногах. В ванной шум воды. — Чонгук? — Проверив время на часах, мужчина поднимается с кровати, поправляя резинку лёгких домашних штанов, и надевает тапочки. Полвосьмого утра, выходной. — Анаконда? Дверь поддаётся, и Тэхён заходит внутрь, приглаживая топорщащиеся на затылке волосы. Тепло, даже душно. Пар от горячей воды не даёт вдохнуть полной грудью. Он вытирает с зеркала над раковиной конденсат, разглядывая свой помятый сонный вид и щетину на подбородке и проводит рукой по лицу, поджимая губы. — Ты проснулся? — глава стоит в душевой кабине к нему спиной, неспешно намыливая голову и плечи. Запотевшее стекло не даёт полностью рассмотреть подтянутую фигуру и спину, только татуированные плечи и затылок. Хочется увидеть больше. — Да, ты вообще спал? — Тэхён умывается, набирая в руки прохладную воду, и выключает кран, закидывает щётку обратно в стакан. Ответа не следует. Очевидно, что нет. После таких кошмаров сложно уснуть. Если сейчас Анаконда хотя бы продолжает лежать в кровати, то несколько таких ночей назад он убегал в кабинет разбирать бумаги до рассвета. Выписанные таблетки были выброшенны в мусорку сразу после назначения. Доён на это только молчаливо поджимал губы. Сняв штаны вместе с бельём и закинув их в корзину для грязного белья, мужчина зачёсывает волосы со лба и, зайдя в душ, притягивает Чонгука к себе, сжимая чужие бока. — Доброе утро. Напор воды сверху становится меньше и прохладнее, как он любит. Чонгук оборачивается, обнимая его за шею, целует, прижимаясь плотнее. — Уснул ближе к утру, часа в четыре. — Может, всё же снотворное? — Тэхён прикрывает глаза, откидывая голову назад и позволяет волосам окончательно намокнуть, проводит ладонью по бёдрам к ягодицам. Кожа горячая, упругая, чертовски мягкая. — Нет, — коротко и без дальнейшего обсуждения. Чонгук втягивает носом запах его распаренного тела с остатками нот парфюма, который сам выбирал, и оставляет засос на плече, ответно оглаживая шею и лопатки. В паху начинает приятно тянуть и тяжелеть, когда ягодицы сильнее сминают, задевая пальцами копчик. — Тэхён. — Хочу тебя, — Ким облизывается, собирая языком капли воды с губ, и опускает взгляд на его губы, скользит руками выше, протискивая колено между подкачанных бёдер. Поцелуй выходит несдержанным. Они врезаются друг в друга, как два метеорита, с игривым настроем и жадностью борясь за право вести. Вкус зубной пасты вызывает жажду. Чонгук пропихивает язык глубже, шумно выдыхает через нос и зарывается пальцами в мокрые кудри, обводя кончиком чужие клыки. Холод плитки пускает по спине ток и мурашки, когда Тэхён наощупь ведёт его к стене, притесняя в угол подальше от лейки. Он разрывает поцелуй, словив перед этим его хриплый стон, и опускается губами на подбородок, сжимает талию сильнее, до пятен, как они оба любят. Метить, оставлять, напоминая о сладком. Это послевкусие, воспоминания, такие же сладкие, как сам оргазм. Во время него Чонгук точно сам дьявол, невозможно оторваться. Полностью вставший член трётся о подставленное бедро, пуская по ногам иголки, руки подрагивают, снова и снова оттягивая волосы на чужом затылке. Тэхёну чертовски сильно нравится такая боль, она ещё больше заводит. Собственный член мужчины изнывает не меньше. Соприкосновения с чужим гладким, горячим пахом лучше не делают. Ещё парочка засосов, которые будут проглядываться под не взаимосвязанными рисунками, и очередной стон, и ещё, громкий. Чонгук касается себя свободной рукой , размазывая предэякулят по головке, и откидывает голову, упираясь затылком в стену. Приятно охлаждает. Слишком жарко, слишком мучительно приятно. Каждый поцелуй, каждое прикосновение рук на талии и бёдрах. Они хаотично, жадно шарятся по телу, крича о мыслях и желаниях хозяина. Тэхён сходит по нему с ума. Он низко стонет на ухо, упираясь одной рукой рядом с его плечом, и толкается в подставленную ладонь, когда Чонгук окольцовывает пальцами и его член, медленно надрачивая. Они трутся друг о друга, тяжело дыша, и стонут, сталкиваясь в новом поцелуе. Жадность — большой грех, но если ради такой жадности и ненасытности до Тэхёна Чонгуку нужно грешить — он готов. Насколько хорошо, что плохо. — Тэхён! Чёрт… — Хочешь кончить? — надрывное мычание воспринимается как положительный ответ, и Тэхён перехватывает его запястье, заставляя разжать руку, и отклоняется, разворачивая разморенное возбуждением тело спиной к себе. Чонгук упирается кулаками в плитку и опускает голову, жмурится до цветных бликов, стоит горячей ладони крепко обхватить член у основания. К нему прижимаются сзади, вынуждая сжать трясущиеся бёдра вместе, и целуют в загривок. — Давай, Анаконда, сожми меня, — Чонгук стонет, чувствуя, как горячая твёрдая плоть протискивается между ягодиц, задевая мошонку, и скользит вперёд-назад в такт надрачивания. Узел всё сильнее скручивается, дразнит тем, что готов взорваться и подарить лёгкость. Темп становится резче. Иголки под кожей острее. Громкие мокрые шлепки. Ягодицы до жжения сталкиваются с бёдрами. Тело трясёт. Поцелуи обжигают. Горло саднит. Кажется, этот момент растягивается на вечность. Сладко. Голова идёт кругом. Удаётся нащупать чужую ладонь рядом в поиске дополнительной поддержки. Ещё какие-то несколько жалких движений плотно сжатого кулака, и он взрывается, откидывая голову на подставленное плечо, выгибается, упираясь задницей в чужой пах, кончает. Тэхён идёт следом, пачкая его бёдра, продолжая неспешно водить рукой по длине, продлевая удовольствие. Трётся о него, тяжело выдыхая в районе затылка, отрывает руку от стены, расцепляя их пальцы, обнимает. Кислорода не хватает. Умиротворение. Стоять вот так в обнимку, вдыхая запах пота и геля для душа. — Я люблю тебя… — Не нужно открывать глаза и разворачиваться, чтобы понять, как смотрит на него мужчина. Этот взгляд он чувствует кожей. Тёмный, глубокий, полный чувств и благодарности. Вожделение. Тэхён любит не меньше. Он сильнее стискивает его в объятиях, зарываясь лицом в сгиб шеи, и выдыхает, наслаждаясь пальцами, накручивающими его кудри, и лёгким массажем за ухом. — Я тебя не меньше, Анаконда.

***

Телевизор тихо шумит на фоне со стороны гостиной, пока Чонгук очищает яблоко, ножом срезая кожуру в тарелку. Рядом на столешнице рабочий ноутбук, парочка помятых документов, пустые кружки и упаковка сливок. Завязав пояс махрового халата потуже, он разрезает фрукт на дольки и поворачивает голову в сторону Тэхёна, стоящего над плитой с туркой в руках. Терпкий запах свежесваренного кофе приятно щекочет нос. Мужчина откладывает телефон на столешницу и, развернувшись, подходит к столу. Разливает его по подготовленным кружкам, открывает пачку сливок. — Надо будет купить ещё, — Чонгук пережёвывает яблоко, наблюдая за его руками, и улыбается, вспоминая вчерашний домашний ужин, за который Доён точно мысленно пожелал оторвать ему голову. Та гора использованной посуды была большой. Паста получилась очень даже удачной, с учётом того, что Чонгук плохо умеет готовить, вернее, совсем не умеет, но эти мастер-классы в интернете были реально толковыми. — Тебе не кажется, что они быстро заканчиваются? Такие разговоры «ни о чём» грели что-то внутри, как будто не хватало именно их. Домашние, комфортные. Странное чувство. Непривычное. — Ну, кофе мы с твоей подачи дома пьём часто, — Тэхён по-доброму ухмыляется, придвигая ему кружку, и, наклонившись, сцеловывает кисловатый привкус с его губ. Яблоки он любит не особо сильно. — Да, потому что твой вкуснее, — на языке приятно горчит, остаётся молочное послевкусие, греет. Сахар никто из них не добавляет. — Какие планы? — отодвинув стул рядом, Тэхён садится напротив, позволяя уложить ноги на свои бёдра. На нём пижамные штаны в клетку и белая майка, из-под которой хорошо проглядываются засосы и следы ногтей на плечах. Чонгук чувствует себя бешеным. — Сегодня всё тихо, можем даже прогуляться где-нибудь. — Дверь во внутренний двор приоткрывается, и в щель проходит чёрный взрослый доберман. Он хромающей походкой, виляя хвостом, идёт в их сторону и ластится к протянутой руке, подставляя голову под татуированные пальцы. — Погулял, да? Молодец, Баал, умница, — пёс облизывает его пальцы, видимо учуяв остатки сока, и садится между ними, тыкаясь носом в ноги адвоката. Сколько Чонгук себя помнит, Баал всегда был таким добрым. Он принял Тэхёна при первом же знакомстве, вяло повиливая хвостом и подставляя шею под почёсывания. Старенький. Ему уже одиннадцать лет. Отец взял его из питомника. Все мечтал, что тот будет рвать каждого его врага на куски по одной команде. Чертов ублюдок. Но когда желаемого так и не добился, бросил заботу на прислугу. Баал всегда слушал только Чона-младшего. Они были похожи в свой несчастной участи — жизни с Чон Чонгёном. Даже ненавистная ему собака и та его пережила. — Чего ты, дружок? Мм? — Тэхён треплет его между необрезанными ушами и даёт кусок ветчины с ещё тёплых тостов. — Тот парк у пляжа, как вариант? — Почему бы и нет… — Лёгкий медленный массаж икр, больше напоминающий поглаживания, пускает по ногам иголки. Тэхён ставит свою уже пустую кружку на край стола и укладывает вторую руку на одну из стоп, проминая. Баал ложится, укладывая голову на лапы. — А завтра? — Воскресенье — день его пытки и одновременно облегчения. — Завтра благотворительный вечер, встреча с владельцем MHC. Надеюсь, всё пройдёт без проблем. — Я поеду с тобой. — Нет, Тэ, это хуёвая идея. — Анаконда. — Нет, я не смогу проконтролировать, чтобы тебя не задело в случае чего. Михёк нельзя упустить. Мы не знаем, что она выкинет, поджав хвост. Это не обычный светский вечер. — Поэтому я должен быть там. Меньше подозрений, — Тэхён хмурится, уловив раздражение в его глазах, и поджимает губы. — Чонгук. Их, как назвали в одной статье — «непредвиденное увлечение», пресса стороной не обошла. Да никто и не скрывался. В обществе их пара стала довольно неожиданной, интересной, кому только не лень было просклонять нового главного акционера JJNG Corporation и его ориентацию, да и Тэхён не был безызвестным адвокатом. Парочку жёлтых газет всё же пришлось убрать. Кто, блять, знал, что какая-то тварь умудрится заснять, как они занимались сексом в машине. Кажется, Чонгук так зверел в жизни раза два от силы. И это был второй. На тёмной стороне было ещё хуже. Никто не был идиотом, все прекрасно знали: кто, за что и как избавился от Хон Бёна, по крайне мере, большие шишки точно. Пока что всем хватало мозгов не дойти до повтора подобной херни, но это не значит, что Чонгук не перестал дёргаться от каждого шороха и отказался от идеи охраны для Тэхёна. — Нет, Тэхён, это очень хуёвая идея. Разговор продолжения не получил.

***

Большой арендованный зал в современном минималистичном стиле светлых оттенков. Панорамные окна с видом на небоскрёбы. Экспозиции с подсветкой. Столики с закусками и алкоголем. Бар на втором этаже с обзором на нижний. Больше двух десятков элиты и их «золотых» детей, не включая официантов с подносами. Ненавязчивая живая музыка со сцены. Чонгук облокачивается скещеными руками о стеклянные перила и смотрит вниз, незаинтересованно гуляя взглядом по присутствующим. Скучно. Эта выставка не трогала за живое, как и любая подобная мазня; в ней не было смысла, души. Искусственная. Непонятные пятна, впрочем, как и душа человека. Бессмысленные скульптуры. Сухо, серо, безжизненно. — Спасибо. — Наверное, такие странные вещи и картины покупают только под градусом, не иначе. Чонгук выбирает с подноса бокал с шампанским, натянуто улыбнувшись девушке, и отворачивается, снова вглядываясь в толпу. Скоро выступать с речью. Терпение. Да, нужно перетерпеть, а потом спокойно получить заветный кусок. — Господин Чон, — Соджун, как его правая рука, был обязан присутствовать. Он наконец-то смог отвязаться от какой-то дамы в стрёмной леопардовой шляпе известного бренда, привлекающей внимание несдержанным смехом, и, поднявшись к нему по лестнице, встаёт рядом. — Какие наши дальнейшие действия? — Следим за Михёк, не упускай её из вида, — Чонгук делает глоток и смотрит на его наручные часы. — Нужно действовать так, чтобы она осталась последней после окончания аукциона. — Что делать с её людьми? Несколько фургонов были замечены на соседней улице. — Когда всё начнётся, охрану усыпить. Головорезов убрать. Всё остальное сам знаешь. — Конечно, возьмите, — мужчина зеркалит его позу, незаметно вытаскивая из кармана пиджака маленький кейс с микронаушником, и вкладывает его в чужую свободную ладонь, лежащую на перилах. — Сколько времени? — Ещё пять минут до начала. — Отлично. — Одно из ненавистных его обязанностей как влиятельного человека — не только говорить показушные речи на подобных мероприятиях, но и следить за внешним видом. Все здесь просто обожают подобное хвастовство деньгами. Заморачиваться Чонгук не стал: рубиновая шифоновая рубашка, брюки, лакированные лоферы, пара цепочек и браслет, подаренный Тэхёном. Пустой бокал забирает проходящий мимо парень, и глава разворачивается к залу боком, вытаскивая из коробочки устройство. Одно простое движение татуированными пальцами: он поправляет укладку, заправляя волосы за ухо, и наушник падает в ухо. — Можем начинать. Этот благотворительный вечер больше напоминает свору голодных уличных псов, желающих оторвать кусок побольше. Изголодавшиеся по своим поверхностным удовольствиям ищут, чем утолить ненасытный аппетит, жадность. Когда Чонгук спускается вниз, принимая из рук организатора микрофон, и поднимается на круглую сцену, за которой расположен экран, все обращают на него внимание. Музыка становится тише. По спине бегут противные мурашки. Такое ощущение, что их глаза светятся. Стоит только взглянуть на любого здесь, как к горлу подступает тошнотворный ком. У него слишком хорошая память. — Добрый вечер, дамы, господа. — Люди подтягиваются ближе и разговоры затихают. — Я Чон Чонгук, главный акционер JJNG Corporation, рад всех вас приветствовать. Сегодня совместно с MHC мы приготовили для вас незабываемый вечер и погружение в мир будущего. — И вот она. Отсчёт пошёл. Стоит ему протянуть ладонь, указывая на девушку в коротком чёрном платье с широким вырезом почти до живота, как цепь рвётся. Она улыбается, неспешно поднимаясь на сцену, и встаёт рядом, салютуя толпе бокалом. Вся из ужимок, пафоса и фальши. Искусственная оболочка, скрывающая чудовище внутри. — Благотворительный вечер в поддержку современного искусства, а точнее выставку Ai Arts. Как искусственный интеллект видит искусство будущего. Ещё хочу сообщить, что все средства, собранные с аукциона, пойдут в помощь художественным университетам нашей столицы, на развитие городской культуры, а так же социальные проекты молодёжи университетов Ёнсе и Корё. Благодарю за внимание! — Со Михёк, стоящая рядом, явно больше для красоты, отстраняется, убирая руку с его плеча после серии снимков для новостей, и спускается обратно в зал. Получается выдохнуть свободно. Чёртова сука. Невидимый нож, на который он напоролся, сам того не подозревая. Чонгук ненавидит, когда ему угрожают. Эта мразь всего лишь пешка, но аппетит на власть огромный. Погубила немало жизней ради красивой жизни. Те деньги, на которых был построен её бизнес, пришли не только от легального заработка компании и Хон Бёна. Хотя старикашка не был скуп на подарки для молодой желанной пассии. Та встреча в одном из теперь уже его клубов, всего через месяц после «пропажи» бывшего председателя, надолго засела в голове, как плесень. Эти недвусмысленные намёки на его причастность к исчезновению старика. Мерзкие хитрые улыбки, смех, завуалированные угрозы. Тот самый момент роковой ошибки. Он повёлся и больше не мог успокоиться. Тогда Чонгук всего лишь взял её на прицел, но потом копнул слишком глубоко. Узнал больше… чем хотелось. Те ужасы до сих пор приходят кошмарами. Невольно опять захотелось выблевать всё, что он съел за день. Торговля людьми сама по себя аморальна, но ещё хуже — выкупка никому не нужных детдомовцев. От младенцев до подростков, которых эта сука пускала на мясо. Десятки самых худших детских домов республики продавали ей детей, как контейнеры для наркоты. Все притоны и подвалы, которые клан нашёл в процессе поиска компромата, больше походили на земные круги ада. Там не было живых. И целая ебаная коллекция видеосъемки с хирургического стола. В себя Чонгук приходит уже рядом с какой-то изощрённой статуей, отдалённо напоминающей форму человека. Аукцион в отведённом для продажи картин углу уже был в полном разгаре. Все места заняты. Очередной пустой бокал остаётся на столике. Необходимо отвлечься, потянуть время. Как вариант, подойдёт кто-нибудь из более-менее знакомых. Взгляд пробегает по другим столикам. И вот оно — чувство отчаяния и смирения вперемешку с раздражением. — Какого черта. Тэхён. Стоит к нему лицом за одним из столиков. Вертит в руках бокал из-под вина, из вежливости улыбаясь какой-то старой женщине с большим декольте, отвечая на какие-то вопросы. А потом смотрит прямо на него. Но это не самое важное. Михёк. Стоит рядом, прикрывая рот ладонью, строит глазки. Провокация срабатывает. Да, это точно она. Мразь ничего не делает просто так. — Любимый, — глава за считанные секунды преодолевает расстояние в несколько столиков и скульптуру, встаёт рядом с мужчиной, целуя в щеку. Адвокат сразу обнимает его, уложив руку на лопатки, и подносит бокал к губам, скрывая проступающую ухмылку. — Дай мне, пожалуйста, зажигалку. — Господин Чон? — Со строит эмоцию приятного удивления, скрывая своё недовольство. — Не ожидала, что присоединитесь к нам. — Госпожа Михёк. Ещё раз приветствую. Прекрасное платье., — её лицо перекашивает. На эту провокацию Чонгук не ведётся. В свободную ладонь вкладывают зажигалку с гравировкой клана. — Мы оставим вас ненадолго. — Конечно, — язвительная улыбка отравляет.

***

На втором этаже находится удобное место в виде открытого балкона. Чонгук закрывает дверь, предварительно проверив, чтобы на нём никого не было, и резко хватается за чужую белую рубашку, притягивая Тэхёна вплотную к себе. Несчастная ткань трещит от напора. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Я… — возмущения прерывает поцелуй. Ему не дают договорить, зарываясь руками в волосы на затылке и проникая языком в рот. Выходит мокро, громко. Вкладывается всё недоумение и злость, на которую Чонгук способен по отношению к мужчине. Сейчас он просто в ярости. — И я рад тебе, Анаконда. — Тэхён… я же просил. — Соджун не аннулировал моё приглашение. Я подумал, что всё же должен присутствовать. — Ты очень плохо подумал, — огрызаться совсем не хочется. Чонгук прикрывает глаза, громко выдыхая для того, чтобы успокоиться, и поджимает губы. — Объясни. — Тэхён хмурится и опускает взгляд на его плотно сжатые губы. — Михёк прекрасно знает, что я не оставлю её в покое, у неё хорошее чутьё. Если я начну дёргаться из-за твоего присутствия, а я начну, то она поймёт, что что-то не так… — Понимаю, но мы же не можем знать наверняка, к какому выводу она придёт. Мм? — Тэхён отстраняется, убирая чужие выбившиеся волосы за уши, и целует пальцы, касающиеся его щеки. — Я всё ещё считаю, что подозрений будет меньше, если мы будем вместе. — Возможно. — Господин Чон? Меня слышно? Аукцион закончился. — Пора. Тебя выведет охрана. — Хорошо.

***

Когда зал пустеет и Тэхён выходит за пределы здания, беседуя с одним из гостей, тиски внутри разжимаются. Он оборачивается, кидая на Чонгука взгляд, и скрывается за пихтами, рассаженными вдоль дороги к музею. Они ещё полчаса гуляли по залу, делая вид, что обсуждают картины, а потом объявили о закрытии. Чонгук разворачивается в сторону входа, вытаскивая руки из карманов брюк, и заходит обратно в здание. Охрана подтягивается следом. В зале уже не так светло и не осталось ни одного человека из обслуживающего персонала. Подсветка у работ выключена, сцена зашторена. Михёк стоит около одной из экспозиций, о чём-то беседуя с организатором. Только когда Чонгук подходит ближе, всё же оборачивается, придерживая клач на бедре. — Чонгук? Ещё не уходите? — Нет, к сожалению, ещё есть дела. — И какие же? — девушка хмурится, расправляя плечи от напряжения, и поправляет волосы. — Вы. Секунда — и её тело немеет, стоит Со в панике вдохнуть сквозь платок. Организатор был подставной.

***

— Не подумай, ты не настолько важная персона, — Чонгук опирается бёдрами о столик, наблюдая, как девушка вертится на стуле, дёргая связанными конечностям. Никакого страха, только злость в накрашенных глазах. — Я не собирался от тебя избавляться, пока ты сама не начала открывать пасть. Михёк раздражённо фыркает, надувая от натуги щёки, и мычит. Её туфли валяются где-то в стороне, платье задралось ещё выше, а укладка испорчена, спадая на лицо и перекрывая обзор. — Но с первого раза доходит не до всех. Один из охранников по команде снимает с неё импровизированный кляп и встаёт за стулом, придерживая белые плечи. — Сукин ты сын, думаешь, тебе можно все? — Ну, если тебе да, почему мне нет? У меня, конечно, нет такого папика, как Хон Бён, но и у тебя теперь тоже. — Я тебя живьем закопаю. Чонгук смеётся. — Что, хочешь жить, да? Не хочешь лично передать своему старенькому дряхлому папочке от меня привет? — Девушка снова дёргается вперёд, скрипя ножками стула по плитке, и рычит. Точно зверь. Не иначе. — Прости, дорогая, но надо было думать раньше. На круглой столешнице за спиной стоит бутылка недопитого гостями коньяка, а в кармане — зажигалка. План действий выстраивается сам собой. Нет смысла возиться с ней до отчаянных слёз и криков. Хотя хотелось бы посмотреть, как она плачет. За всех тех детей. Было бы эффектно. Ещё более эффектно было бы пустить под нож. Так же наживую. Отрезать руки, ноги, заставить ползти прочь, истекая кровью, в попытке убежать. Показать, каким насыщенным может быть отчаяние. Что деньги, связи, люди не помогут, если за тобой пришли. Дьяволу золото безразлично. Чонгук выливаются остатки алкоголя ей на волосы, под громкий визг и проклятья и выкидывает бутылку в сторону. Жидкость стекаяет с макушки к лицу, и девушка вертит головой, промаргиваясь. Разводы на щеках чернеют от туши. — Пора прощаться, Михёк, удачи в аду. — Зажигалка подпаляет одну из прядей, которую Чонгук цепляет пальцами, и огонь мгновенно распространяется по голове и платью. Люди вокруг даже не вздрагивают от чужого громкого крика. Кажется, она только что прокляла всех его потомков. Но глава не верит в проклятья. Пламя красиво переливается золотисто-янтарным цветом. Приходится отойти на несколько метров из-за жара и искр, летящих во все стороны. — Если не умрёт от болевого шока, то добейте, тело скиньте где-нибудь в лесу. — Да, господин. Но стоит ему отвернуться, чтобы закурить, как Со из последних сил вскакивает с места, разрывая подпалённые верёвки, и хватает со стола рядом вилку, бежит в его сторону. Спотыкается о собственные ноги, падает в нескольких сантиметрах от его спины, запутавшись в скатерть, и бьётся лбом о стол. Мгновение — и по рубашке на боку расползается тёмное пятно. Вытащенная из раны вилка со звоном летит на пол. — Вот сука! — так и неподкуренная сигарета падает под ноги, и Чонгук хватается за бок, зажимая порез.

***

Дверь внедорожника открывается с глухим щелчком, и Тэхён, откладывает рабочий планшет, поворачивает голову в сторону свободного сиденья. Соджун помогает Чонгуку сесть, придерживая за руку, и протягивает какую-то тряпку, хлопая дверью. — Что с тобой? — На вилку напоролся, — Чонгук, усаживается удобнее и морщится, зажимая правый бок измазанными в крови ладонями, и опускает голову на его плечо. — На вилку? — мужчина сам складывает оторванный от скатерти кусок в несколько слоёв и помогает расстегнуть рубашку, прикладывая своеобразную повязку к рваному, глубокому порезу. — Боже, Чонгук… — Всё нормально, дома заштопают. Тэхёну остаётся только обречённо вздохнуть, зарываясь носом в его волосы, и закрыть глаза. Нормально, как же. Машина выезжает с места парковки.

***

Подпольный пустой спортивный зал с рингом посередине, на который падает большая часть света. Старенькие выцветшие плакаты, тренажёры, железные шкафчики, душевая. Это место обычно используют для тренировок люди клана. Из прямоугольных, открытых на проветривание окон под самым потолком дует сквозняк. На город опускаются сумерки. Звёздное небо приобретает сине-жёлтые оттенки. — Ещё раз, — Чонгук хмурится, встаёт в стойку, боком к противнику, делая упор на ноги, и вытягивает руки. По перчаткам прилетает очередной удар. Тэхён сдувает со лба мокрую чёлку и снова бьёт перевязанным кулаком по лапам. Когда-то они обсуждали, что совместные тренировки пойдут на пользу обоим. Ким не был особенно хорош в борьбе, но достаточно вынослив, чтобы легко это исправить. Лишним не будет. Ещё несколько ударов и Чонгук отклоняется корпусом назад, отступая на несколько шагов, даёт им обоим передышку. Ведёт плечом, разминая занывшие мышцы, и встряхивает руки. Швы на боку начинают неприятно тянуть. — Когда ты сказал, что нужно восстанавливаться, а не «лежать» дома, я не думал, что разговор шёл про бокс. — Пластиковая бутылка летит обратно в угол ринга, где лежит одна на двоих спортивная сумка, и Тэхён вытирает с шеи пот, прокручивая запястья по кругу. Глава только мысленно закатывает глаза. А как возвращаться в форму после недели ленивого режима. Запрещено было даже тупо долго мыться в горячей воде. А мужчина превратился в надзирателя, контролировавший каждый чих, взяв работу на дом. Таблетки, мази, сон, минимум нагрузки и никакого секса. И что это за жизнь? Одна вилка, а столько проблем. Новости про Михёк погуляли недолго, а потом и вовсе затихли. Её, в отличие от такой шишки, как Хон, точно искать особо никто не будет. Швы снимать только дней через пять-семь, и нагрузки сейчас вообще не желательны. — Просто бей! — Чонгук, если у тебя разойдутся швы, — адвокат недовольно качает головой, поправляя бинты на костяшках. — Каким образом? Я стою на одном месте. Лупи, говорю. — Ты стоишь на месте и напрягаешь торс, — Тэхён послушно бьёт ещё несколько раз, а потом отходит. — Еще! Сильнее! — Может, закончим на сегодня? Доён оторвёт голову нам обоим, если рана разойдётся, — Чонгук, по его мнению, выглядит не очень хорошо для таких нагрузок. Сам вспотел не меньше. Взмыленный, усталый и морщится. Точно думает, что не заметно, как окидывает майку на боку взглядом, швы точно беспокоят. — Доён и шагу не сделает, если прикажу, не о чем переживать, я нормально себя чувствую, — Чонгук всё же сдаётся, когда в ушах начинает гудеть, и снимает боксёрские лапы, выкидывая куда-то в сторону. Конечно, со смертью Со проблем убавилось в разы, но он всё ещё мучился с режимом сна и притонами, которые внаглую воровали товар из-под носа, опять же с её подачи. Знатно нагадила и ушла в лучший мир, а Чонгук — колупайся. Вода обжигает горло. Холодная, освежающая. Мышцы ног неприятно вибрируют после перерыва. В сумке лежит полотенце, которым он вытирает лицо и шею, закидывая на плечо, а ещё… презервативы. Чонгук хмурится, вопросительно выгибая проколотую бровь, и хмыкает, находя в том же кармане ещё и смазку. Ну не судьба ли это. Нельзя напрягаться на тренировке, значит, можно во время секса. — Тэхён, — Чонгук выпрямляется и разворачивается к нему лицом, кидая в руки тюбик лубриканта. Не сразу сообразив, что это было, Тэхён вертит его в руках, удивлённо поднимая брови, а потом поджимает губы, сдерживая улыбку. Вот же… Опомниться от осознания тоже не успевает. На него буквально налетают, сшибая с ног одним приёмом, подставляя подножку, и целуют, запуская руки под футболку. — Чонгук… — поцелуй долгий, жадный, как жаждущий, наконец-то дорвавшийся до воды. Громкие, пошлые чмоки, с которыми глава отстраняется, опускаясь губами на шею, прикусывая до яркого следа и одобрительного мычания над ухом. Накрывает быстро. Чужие руки шарятся по спине и талии, проскальзывая под майку, сжимают задницу сквозь шорты до треска. Низкий стон доводит до дрожи в бёдрах, когда Тэхён свободной рукой в ответ ласкает его стояк, натирая сквозь одежду. Всё как будто в первый раз. Такая ненасытность. Только пальцем помани, и любой из них уже сходит с ума. Чонгук не без помощи сдирает с мужчины футболку, цепляясь татуированными пальцами за предплечья, и припадает к вздымающейся груди, выцеловывая горячую кожу. Руки Тэхёна пробираются ниже, под трусы, оттягивая ягодицы, мнут, щипают. Всё, как он любит. Стон сам срывается из горла. Переворот, и с него спешно стягивают шорты вместе с бельём, снова целуют, сталкиваясь языками. А потом ниже, грудь, живот, слизывая терпкий вкус пота, к паху. Член дёргается от горячего дыхания, когда Тэхён дует на головку и облизывает, сжимая ладонью у основания, надрачивая с оттяжкой. Вбирает в рот, посасывает. Ещё стон. Более громкий. Тело выгибается дугой. — Ах! — Чонгук шипит сквозь зубы, словно та самая анаконда. Жмурится от приятного покалывания и жара. Раздвигает ноги шире, позволяя смазанным лубрикантом пальцам огладить анус. Один проникает легко. Оглаживает изнутри, давит, ищет заветную точку. Второй — сложнее. Начинает слабо щипать. Но так приятно. — Ты чертовски узкий… — Тэхён целует его бедро, раздвигая пальцы на манер ножниц, и толкается глубже. Так горячо. Чертовски приятно. — Глубже… — затылок неприятно ноет. Маты на ринге очень твёрдые. Не понятно, чего хочется больше: почувствовать его в себе или получить разрядку. Зачем выбирать? Всё и сразу. Да, именно так. Чонгук хочет всё и сразу. Позвоночник простреливает иголками, и он стонет, глотая обильно текущую слюну. Перед глазами всё плывёт. Чужие пальцы оглаживают простату. Ещё толчок и ещё, добавляется третий палец. Смотреть перед собой нет никаких сил. То, как Тэхён растягивает его, тяжело дыша и помогая себе другой рукой, как смотрит, пожирая. Перед глазами всё плывёт от возбуждения. — Я больше не могу. Хочу кончить. — Давай, Анаконда, как ты хочешь? Приходится приподняться на руках, сжав кулаки, чтобы толкнуть его в грудь, уложив на спину, и оседлать. Ещё поцелуй, глубокий, сладкий. И снова этот запах. Его кожа и волосы пахнут так приятно. Хочется задохнуться. Тэхён помогает ему сесть удобнее, придерживая за бёдра, гладит живот, улыбается. Головка плавно проникает внутрь, и Чонгук ведёт тазом, опускаясь на всю длину, и сразу же поднимается, раскачиваясь. Член попадает точно по простате. Чонгук закрывает глаза, шумно выдыхая, выпрямляется. Ещё толчок, снова. Темп медленный, потом быстрее, резче. Дышать тяжело. Эта грань такая сладкая, мучительная, вкусная, буквально оседает на языке. Мурашки и ток по всему телу. Они с громкими шлепками сталкиваются губами, борются, причиняя друг другу немного боли. Грубый секс и укусы — фетишы, которые делятся на двоих. На татуированной шее не останется свободного места, которое не покрывали бы налитые кровью пятна. — Ещё немного, — шёпот, как в бреду. Мушки перед закрытыми глазами. — Давай, кончай! — Тэхён начинает толкаться быстрее, перехватывая его член у основания, и надрачивает, натирая истекающую головку. Он сам очень близко. Этот жар внутри сводит с ума. Пах скручивает узел оргазма, щекочет, покалывает, и вот он — финал. Чонгук в его руках взрывается, изливаясь в подставленный кулак, громко стонет, тесно сжимая в себе. Этого достаточно. Тёплое, вязкое семя обжигает покрасневшие от шлепков ягодицы. — Ты как? — Тэхён заботливо убирает влажные волосы с его лица, вытирает с губ слюну, и проверяет швы на боку. — Лучше всех, — сил не осталось. — В душ? — И домой? — И домой.