bloody robe

«Слабость моя в существовании твоём».

Шаг, второй, стук трости о бетон и едкий запах древесины от недавно выкуренной сигары. Внутри что-то щёлкает, снимая предохранитель, и Чонгук отцепляет взгляд от наполированных ботинок, усмехается, расплываясь в презрительной улыбке. Пазл складывается. «— Ни одна блядина из правительства не посмеет лезть в мои дела.» Разочарую, отец. Одна всё же… нашлась. — Хон Бён, — собственный голос становится похож на змеиный шёпот. Приговор. Ему не убежать. — Председатель. Как добрались³? — шавки сразу поджимают хвосты и тушуются, вскакивая со своих подстилок, сгибаясь в три погибели перед будущим трупом. — Деньги переведены, вы больше не нужны, — вслед за угрюмым стариком в помещение входит охрана. Все трое встают у входа и скрещивают руки за спиной. Безликие куклы, на таких даже время тратить жалко. Бывший председатель «NSC» никогда не отличался ни наличием вежливости, ни уж тем более мозгов. Хотя должен бы. Жалкий старикан никогда не знал меры, ему невозможно остановиться на достигнутом, и чрезмерные амбиции, эго привели его сюда. В ловушку. Смех сдержать не удаётся, он громким эхом отлетает от стен, перебивая абсолютно все звуки в радиусе нескольких квадратных метров. Всё громче и громче. На глазах выступают слёзы, оставляя разводы на пыльных щеках. Грудная клетка начинает болезненно колоть. Хон поджимает губы, бегло осматривая сидящего у стены адвоката, и усаживается на заранее подготовленный раскладной стул, закидывая ногу на ногу. Над ним смеет смеяться какой-то щенок. Щенок, убивший сводного брата. Этот смех пугает. Даже сидя в ногах на цепи в полуобморочном состоянии, младший Чон внушает страх. Больше, чем Чонгён, намного больше. Ощущение, что всё ровно наоборот. Поймали не его, а он. По шее бегут мурашки, заставляя очнуться. — Закрой пасть! — не выдерживает старик, пугаясь собственной реакции, сдерживая дерущий глотку кашель, и сжимает трость сильнее, скрипя кожаными перчатками. — Будь так любезен, — добавляет в конце, расстёгивая пуговицы пальто на животе, не дающие свободно вздохнуть. — К чему эти формальности, Хон? — хрипит Чонгук и толкает язык за щеку, впиваясь глазами в чужие, почти потухшие, председатель уже давно дышит, как в последний раз. Зверь чувствует смерть. Она пахнет. — Тебе не идёт быть вежливым, чёртов ублюдок. — Я вежлив настолько, насколько этого заслуживают, Чонгук, — игнорируя провокацию, улыбается Бён. Его раздражает этот неформальный тон. В этом жалком человеке его раздражает всё. — Заметно, — Чонгук вскидывает руки, звеня цепью. Кажется, что его это забавляет. — Так сильно боишься за свою шкуру. До последнего цепляешься за любую возможность выжить. Жалкий. — Всё больше убеждаюсь, что мать так и не смогла как следует тебя воспитать. Хотя, чему может научить бесхребетная подстилка, — стул под ним скрипит, стоит сделать лишнее движение из-за больной спины. — Повтори! — на это Хон Бён просто не осмелится. Как бы хорошо он не умел трепать своим дряхлым языком, который Чон обязательно вырвет, смелости не хватит. Мышцы от напряжения начинают вибрировать. — Ты не в том положении, чтобы указывать, щенок. Я слишком много позволял тебе и твоему папаше последние пять лет, — даже в глаза смотреть боится. Но голос повышает, выпрямляется, стараясь казаться выше, нависать над главой, словно «бог». — Я вырву тебе язык, глаза, один за другим, медленно, чтобы ты захлебнулся собственной отравленной старостью кровью, и заставлю сожрать, — Чонгук шумно выдыхает и отлипает от стены, опираясь на колени. — Ты будешь молить меня о смерти так же, как это делал твой младший брат, — Хон напрягается, и морщин на осунувшемся лице становится больше. Удар в нужную точку. Удивительно, как удаётся держать маску и не показывать страх. Он жуткий, горчащий на языке, как желчь. — Закрой рот! — Он был весьма мил, когда скулил, смотря мне в глаза, в его лице было столько отчаяния. А когда ты умрёшь, рядом с тобой ляжет вся твоя семья. Перед глазами сразу встаёт образ шестилетней внучки, присылающей ему каждый день селфи со сложенными в сердечко пальчиками. Куда бы она не ехала, всегда показывала дедушке и желала ему хорошего аппетита. — Мелкая тварь! — старик вскакивает и даёт Чону хлёсткую пощёчину, опираясь о свою резную «палку» с гравировкой. Подаренную дочерью. Голова главы по инерции отлетает в сторону, и Чонгук двигает челюстью, сплёвывая розоватый сгусток слюны вместе с GPS-трекером под ноги. Чёрт, пломба выпала, и сигнал оборвался. — Я размажу тебя, весь твой клан, как мух по стенке! — взбесившийся председатель откидывает стул ногой в сторону, задевая мешки, отчего поднимается пыль. Чонгук обводит языком губы, собирая остатки крови, и поднимает взгляд на Тэхёна, игнорируя проклятья свыше. На них уже не обращают внимания. Адвокат смотрит на его щеку, а потом на пол, разглядывая маленький белый квадратик. Его кадык дёргается, а взгляд возвращается обратно к чёрным глазам. Ни намёка на сомнения. Ясное понимание происходящего. Это даёт зелёный свет. На счёт три, — одними губами шепчет Чон, опуская глаза в пол. Раз! — глава выкручивает руки, снося стоящего к нему спиной старика с ног подножкой. Два! — охрана подрывается с места, вытаскивая из-под одежды оружие. Три! — цепь со звоном падает где-то сзади, и Чонгук разгибается, встав в полный рост. Кулак проезжается между глаз бегущего в его сторону телохранителя. Другая рука на рефлексе выбивает оружие, выкручивая запястье до глухого хруста. Человек валится на спину и падает затылком на торчащую арматуру. Лужа крови из-под чужой головы растекается между бетонных осколков. Пистолет снимается с предохранителя. Один точный выстрел — и цепь чужих наручников рвётся, а пуля застревает в трубе. Тэхён опускает затёкшие руки и поднимается, цепляясь за подоконник, зачёсывая лезущие в глаза волосы. На горизонте между контейнерами мигают приближающиеся фары. Начинает светать. Приходится прищуриться, чтобы разглядеть количество людей внизу. — Твою мать! Убейте этого сукиного сына! — кричит сквозь выстрелы Хон, прикрываясь вторым бугаем, он отстреливается и, отступая в сторону выхода, пытается связаться с подкреплением, придерживая пиджак, на котором висит рация. Рядом с виском пролетает пуля, застревающая в стене, и Чонгук, уворачиваясь, перешагивает труп, закрывая собой обзор на адвоката. Уже второй охранник, скрывшийся за бочкой с потухшим костром, получает пулю в плечо. — Ты как? — А ты? — Нормально, — если кучу ссадин, синяков и глубокие порезы можно назвать «нормально», то, видимо, Тэхён слишком скучно живёт. — Внизу еще пятеро. Почему ты тянул? — Ждал, когда Соджун засечёт маячок. Но, похоже, он не особо торопится. Пригнись! — Чонгук хватает мужчину за рубашку, пихая в сторону мешков в углу, и ложится сверху. Ким подтягивает его к себе, закрывая от посыпавшейся штукатурки и пыли. Все три пули попадают в стену в сантиметрах пятнадцати от головы. Он, чувствуя вибрацию чужого, часто стучащего сердца над ухом, сглатывает, переводя взгляд с татуированной шеи на лицо. Глава щурится, щёлкая вставленной обратно обоймой, и поправляет выбивающиеся волосы за ухо. Даже сейчас он слишком. Идеальный для него. — На отслеживание нужно как минимум полчаса, мы далеко от города. Он не рассчитан на расстояние больше десяти километров, — Чонгук скривил лицо, промахиваясь и попадая в косяк двери, ложится обратно, но уже рядом. — У меня осталось два патрона, — ещё одна пуля застревает в мешках. — Сомневаюсь, что моя армейская подготовка тебе сильно поможет, — Тэхён матерится и откашливается, отмахиваясь от бетонной крошки перед глазами. — Ну, только если ты готов бежать сломя голову прямо на него, — прицелившись сквозь щель между своеобразного заграждения, Чонгук облизывается и поднимает руки, задевая корпус бочки. Кровь большой лужей растекается по ровной части пола, попадая в щели. Попал. — Хотя уже не нужно. Хон Бёна на этаже уже нет. На улице поднимается шум. Чонгук опирается о стену, прижимая к торсу свободную раненую руку, и встаёт. Тяжёлый хриплый вздох срывается с губ сам собой. Перед глазами в очередной раз темнеет. — Нужно забрать у него ствол, — глава чувствует, как на оголённую спину в районе лопаток, прямо на чёрные шипастые цветы ложится тёплая рука. — Ты остаёшься здесь, пока я не вернусь. — Чонгук, это хреновое предложение. — Это приказ, Тэхён, ты ждёшь здесь, не заставляй меня повторяться, — Чонгук уходит от приятного прикосновения, чувствуя подступающее раздражение вместе с тошнотой, и направляется в сторону трупа. Он обходит бочку, толкая сидящего охранника в раненое плечо, отчего тот грузно падает на бок, и нагибается, забирая оружие. Патроны есть. Отлично. — Приказ? Но я не твой подчинённый, — Тэхён хмурится, следя за тем, как ловкие, еле заметно дрожащие пальцы вставляют обойму обратно. — Нет, ты важнее, именно поэтому ты стоишь за мной, делаешь то, что я говорю, — Чонгук обходит осколки стекла, зачёсывая свисающие на глаза влажные волосы, и протягивает адвокату «Глок». — А сейчас я говорю: ждать. — Ты командуешь мной? — Нет, я… — глава поджимает губы, сдерживая агрессию. Это не злость, это страх, страх потерь, неудач. Никогда в жизни не было так страшно, как смотреть на чужие руки в наручниках. Невозможность что-либо сделать. «— Отец! — пряжка ремня проходит между лопаток, оставляя чёткий след, и брызги крови разлетаются по светлому паркету.» «— Я сказал тебе следовать моим приказам, а не проявлять своё «я»! Запомни: сильные никогда не дают слабину.» По спине бежит холод. Воспоминае такое чёткое. — Я прошу, — чужая ладонь ложится на щеку, и Чонгук выдыхает, успокаивая раззадоренных бесов. Тепло. — Не смогу сосредоточиться, если не буду знать, что ты…— в горле встаёт ком. Зрачки расширяются, когда следом за рукой его касаются губы. Тэхён наклоняется, оставляя на его губах сухой поцелуй, и прикрывает глаза. С ним открыты. Сердце начинает стучать чаще. Так предательски не вовремя. — Хорошо… — рука скользит ниже, касаясь холодного плеча и обводит засохшую царапину, под пальцами почти неощутимо бегут мурашки. Чонгуку приятны его касания. Его присутствие, существование. Эта интимная тишина искрится. Только между ними. Такие моменты нужно хватать мгновенно, запоминать, потому что… Крики с улицы отвлекают, вынуждают оторваться и повернуть голову в сторону окна. Хотелось поморщиться и проклясть эти обстоятельства. На лестнице начинается стрельба, гулкий звон металла, вспышки. Его люди здесь. Чонгук с болью отрывает взгляд от чужих губ и облизывается, ощущая, как снова начинают поднывать рёбра. Новая волна боли, которая никуда и не уходила. Она притупилась — гневом, но стоило расслабиться, и над тобой уже взяли верх. «— Будь сильнее, глава клана не может испытывать боль! Он её глушит! Чувствовать — значит быть слабым.» — Это Кво. Мне нужно проследить, чтобы старика взяли живьём, ты же помнишь, как стрелять? — адвокат усмехается и тянет затвор на себя, заставляя пустую гильзу выпрыгнуть на пол с глухим стуком и откатиться в угол. — Отлично! — Я хоть и адвокат, но в отряде был лучшим. — Мне повезло, — улыбка сама по себе снова ползёт по лицу, и Чонгук убирает собственное оружие за резинку пижамных штанов на пояснице, разворачиваясь в сторону проёма. От железных перил со звонким эхом отскакивают пули. — Как договорились. Пока за тобой не вернутся, и шага туда не сделаешь. — Мне нравится, как ты командуешь. — Учту, — уже серьёзно бросает глава, поднимая с пола разбитую бутылку, и выходит в коридор, скрываясь за поворотом. Эту способность — так легко переключать эмоции мужчина давно заметил. На молодом лице не дрогнул ни один мускул. Что на допросе, что сейчас Чонгук контролирует себя в совершенстве, а Тэхён совсем забыл предложить свой пиджак. — Чёрт…

***

На закрытую стройку с висящими вдоль забора банерами о застройке площади под новый жилой комплекс въезжает десяток машин. Пять минивэнов, два «Mercedes» класса люкс и три внедорожника. Они заезжают на территорию и паркуются линией напротив бетонных высоток. — Координаты верные, глава находится в этом здании. С ним адвокат Ким, — Соджун громко хлопает дверью джипа и смотрит в планшет. На экране с открытой картой местности мигает красная точка. — Похитителей брать живыми, стрелять в нежизненно важные точки. Здесь собралось почти три десятка членов клана. Они группируются в небольшие отряды, распределяя между собой территорию, и разбегаются вокруг зданий. Начинается пальба. — Чан! Берёшь группу и отправляешься к центральному зданию, — полностью экипированный спецназовец молча кивает, поправляя в руках винтовку, и командует прорываться к выходу. — Где снайпер? — Снайпер на позиции! — Отлично, начинаем зачистку, — мужчина принимает из рук охранника пистолет и следует за своей группой в сторону припаркованных зелёных фургонов с наклейками строительной фирмы, среди них стоит и «Mercedes». Стрельба набирает обороты. — Чья это машина?! — По базе числится за бывшим министром обороны Хон Бёном! — Хон Бён, сукин сын. Взять живьём! От остальных избавиться! Проследите, чтобы старик не умер раньше времени! — лобовое стекло трескается, и мелкие сколы падают в салон. Срабатывает сигнализация. Начинается вакханалия.

***

Чонгук перепрыгивает через три ступеньки, хватаясь вспотевшими ладонями за перила, и сбивает с ног стоящего спиной «копа», прикладывая о голову розочку. Осколки разлетаются по ступенькам, и человек Бёна катится вниз, врезаясь в стену. Плечо по новой начинает кровоточить, стоит перепрыгнуть в следующий пролёт. Лёгкие начинает колоть. Крики, выстрелы, гул собственного сердца. Хон Бёна необходимо не упустить, иначе урод скроется за стенами Голубого дома. В лучшем случае — его придётся выслеживать заграницей, в худшем — война, будут втянуты все. Голубой дом не уступит клану такую жирную добычу, как этот старикан, иначе за ним на дно пойдёт всё правительство. Глава вдыхает побольше воздуха, снимая пистолет с предохранителя, наконец, добежав до первого этажа, и выглядывает на улицу. В темноте мелькает силуэт, в который сразу летит последняя пуля, а гильза падает в ноги, скатываясь по ступенькам. Сам пистолет летит следом куда-то в сторону, и Чонгук спускается ещё ниже, оглядывая сидящий у решётчатого забора труп. — Эй, ты! Руки за голову! — из-за угла выбегает человек, направляя в его спину автомат. Дуло упирается в позвоночник, неприятно обжигая кожу. — «Эй, ты»? — Чонгук выгибает проколотую бровь и оборачивается, оглядывая спецназовца с ног до головы. — Глава? Прошу прощения! Всем группам: глава найден! Господин Чон, где мистер Ким? — парень тушуется, склоняя голову, и вытаскивает из кобуры дополнительный девятимиллиметровый «Daewoo DP5». — На седьмом этаже, его нужно вывести из здания без свидетелей и посадить в машину. Рацию! — в руках сразу же оказывается средство связи. — Всем группам: я приказываю стрелять на поражение, уничтожить каждую тварь здесь. Хон мне нужен живым, хоть даже без рук или ног! — Чонгук? Где ты? Мы прорываемся к укрытию Хон Бёна. — Я у третьей высотки, сделай так, чтобы можно было без проблем добраться до внедорожника. — Вы слышали главу? Работаем! Горизонт резко размывается, и уши закладывает. Этот звон заставляет поморщиться. Чонгук жмурится, абстрагируясь от яркого фонарного света, и оседает на землю, находя опору в дрожащих от перенапряжения руках. Голова идёт кругом, пляшут цветные блики. Сил почти не осталось. Среди шума и обрывков резких криков удаётся различить голоса. — Господин Чон? Приём, главе нужна медицинская помощь. Срочно организовать проход. «— Чонгук?» Такое ощущение, что он падает, невозможно сфокусироваться и поднять голову, даже просто понять, что происходит. Его организм сходит с ума, смешивая все ощущения и звуки в один большой ком. Дышать становится всё тяжелее. Кто-то отчётливо зовёт его по имени, а потом рук касается что-то тёплое. «— Чонгуки, вставай, мама любит тебя, давай, все спотыкаются, родной.» Чон хочет протянуть матери руку, щурясь от ярких лучей солнца, но та резко пропадает. Виски перестают пульсировать. Его тянут вверх и помогают встать на ноги, придерживая за торс, на плечи ложится чёрное пальто с больно знакомыми железными вставками. — Чонгук? Ты меня слышишь? — в поле зрения появляется его лицо. Тэхён. Получается зацепиться за реальность и не отключиться. Всё-таки приложили его о вазу не слабо. — Адвокат? — Глава улыбается и хмурит брови, промаргиваясь от остатков радужных бликов. Тошнота отступает, и дышать становится в разы легче. В нос бьёт запах гари и сырости. Первые капли дождя охлаждают, пробивая до мурашек. Небо светлеет. — Недавно я был просто Тэхён. Чонгук? — мужчина вглядывается в его лицо, точечно улавливая перемену по слегка дрогнувшим губам. — Эй, Чонгук, нельзя отключаться, Чонгук! — щеки снова касается горячая ладонь, придерживая голову. Она словно бетоном залита. Никогда в жизни Чон не чувствовал себя настолько беспомощно, какие бы серьёзные травмы не получал, даже пулевые ранения не давали такого эффекта при большой потери крови. — Не кричи, голова кружится. — Давай, идём, нам нужно добраться до машины, — Тэхён, закидывая чужую руку себе на шею, придерживая за ладонь, переплетает их пальцы и тянет парня в сторону контейнеров. — Да, нужно.

***

В себя Чонгук приходит уже на заднем сиденье внедорожника, окружённый людьми. Среди них различимы только Тэхён и Доён, вытирающий подсохшие ссадины, рядом лежит внушительная гора уже использованных салфеток, окрашенных в розовый цвет. — Господин Чон? Как вы себя чувствуете? У вас сотрясение и ушиб грудной клетки. Дышать тяжело? — рядом сидящий адвокат протягивает ему плед и бутылку воды, пока Доён суетливо копошится в дорожной аптечке, шурша блистерами таблеток. — Нормально. — Вам необходимо в больницу, могут возникнуть серьёзные проблемы. Как я понял, приложили вазой? — Никакой больницы, я в абсолютном порядке. — У вас учащённое дыхание и потеря координации, это не шутка, прошу вас. — Я всё сказал! — Чонгук промаргивается, откручивая крышку бутылки, и залпом запивает протянутую помощником таблетку. Вода приятно смачивает горло и охлаждает. — Куда собрался? — к машине шаркающим шагом приближается Кво с последней группой, толкая идущего впереди Хона к внедорожнику. Старик спотыкается и падает на землю, проезжаясь руками по асфальту. — Сукин сын, ты ответишь за это! — Бён кряхтит, не в силах самостоятельно, без опоры встать на ноги, и хрипит, откашливаясь от дерущей горло боли. Он задирает голову, смотря на Чона снизу вверх, на несколько секунд переводя взгляд на адвоката за его плечом, и хмыкает. — Я уничтожу тебя и твой чертов клан. Клянусь! — Клянётся тот, кто ни на что не способен, — Чонгук скидывает с колен предложенный мужчиной плед, игнорируя его касания на плече, и вылезает из внедорожника, вынимая из-за пояса стоящего рядом охранника пистолет. Хон моментально подбирается, отползая назад, и морщится. Боится, каждая его мимическая морщина, отражающая страх, как мёд на языке. Чонгук перезаряжает пистолет и поднимает руку, склоняя голову вбок. Это зрелище загнанного в угол кабана, окружённого тысячами голодных змей, веселит. — А ты, Хон Бён, не способен ни на что. Я заставлю тебя молиться у моих ног, — курок щёлкает, и пуля попадает в чужую ногу. Пронзительно крик, переходящий в хриплый кашель, больше похожий на шипение, оглушает тишину стройки. Первые лучи раннего солнца касаются лица и сразу исчезают за серыми тучами. Холодный ветер играется с чёрной чёлкой. — Я уничтожу тебя и весь Голубой дом. Каждого из вас. Ты будешь просить о смерти. Дальше уже неинтересно, чужие проклятья не задевают, они беззвучны. Чонгук разворачивается, возвращая подчинённому оружие, и садится в джип, громко хлопая дверью. Звукоизоляция салона позволяет расслабиться и откинуть голову на подголовник, прикрыв зудящие глаза. Ему незачем приказывать, что делать дальше, они все — единый механизм, каждый прекрасно понимает свою часть дела. Разборка окончена, все трупы растворятся в кислоте, гильзы будут подобраны, а кровь смоет дождь. Соджун командует собраться. Члены клана рассаживаются по машинам, и строй трогается с места. Дворники с тихим скрипом смахивают мутные капли. — Чонгук? — Тэхён снова накрывает его пледом, опуская руку на раскрытую ладонь, которая мгновенно сжимает его пальцы, и наклоняется ближе, разглядывая прикрытые веки с трепещущими ресницами. — Всё хорошо? — В самое сердце… твоя забота… — низкий смех щекочет ухо, и скулы касаются губы. От этого жеста хочется блаженно замычать. Глава довольно улыбается и поворачивает голову, на ощупь находя сухие горячие губы, впивается в них жадным поцелуем. Кожаная обивка сидений скрипит, стоит адвокату придвинуться ещё ближе, хватаясь второй рукой за татуированную шею, и углубить его, сталкиваясь языком с чужим. — Господин Чон? — Доён прерывает их идиллию и, сворачивая с пустыря на трассу, прибавляет скорости, стараясь не смотреть в зеркало. — Куда едем? Чонгук проводит рукой по груди, скрытой уже давно не белоснежной рубашкой, и разрывает поцелуй, задумчиво рассматривая навигатор на панели. — В квартиру в Каннаме. Пока зачистка не уберётся в доме, я туда ни ногой. И распорядись, чтобы вазу отвезли к мастеру, всё-таки подарок. Не думаю, что Циу обрадуется её отсутствию. — Понял! — Доён впервые за день улыбается, пропуская вперёд парочку охранных мерседесов, и встаёт на светофоре. До Сеула им ехать часа два. Ливень набирает обороты. Всё сильнее хочется курить.

***

Квартира кажется абсолютно чужой, пустой, безжизненной, безликой. Пустые полки, минимальное количество мебели. Он вообще здесь толком не бывает. Панорамные окна, по которым хлещет дождь, и серое небо. Доён помогает Чонгуку дойти до кухни и усаживает его на барный стул. Становится спокойнее. Рука сама тянется к подносу, на котором лежит запечатанная пачка сигарет. — Господин Чон, не стоит… — мужчина вытягивает из его рук зажигалку и поджимает губы, вытаскивая из открытого ящика большую пластиковую коробку с аптечкой. — Доён, прошу тебя, мне не пять лет, — под рукой оказывается стакан со льдом, заранее приготовленный обслугой перед приездом, а на полке в столе — бутылка виски. — Даже в пять лет ты не был таким упрямым, — Доён хмурит свои седые брови, вытаскивая из коробки нужные склянки и пластыри. — Наверное, стоит вызвать вам машину, господин Ким? Тэхён снимает пиджак и расстёгивает пару верхних пуговиц у рубашки, отрицательно качнув головой, но Чонгук опережает его, залпом выпивая жёлтое содержимое резного стакана. — Нет, он останется. Проследи, чтобы костюм и пальто отвезли в химчистку, а на завтра закажи в ресторане завтрак. — Конечно, — ватка, обработанная антисептиком, касается губы, и Чонгук морщится, раздражённо шикая, когда спирт вступает в реакцию со свежей раной. — Я сам, можешь идти, сегодня был тяжёлый день. — Спокойно ночи. — Спокойно ночи, дядя, — входная дверь закрывается, щёлкая электронным замком, и они остаются наедине, неотрывно смотря друг другу в глаза. Становится слишком тихо, до звона в ушах. Интимно. Единственным источником света является лампа над барной стойкой. Чонгук сглатывает, откладывая вату на стол, и снова наливает виски, но уже в два стакана, когда адвокат садится рядом, передвигая стул, стоящий сбоку столешницы. — У тебя бровь разбита, надо обработать, — голос как будто вовсе не его, он никогда в жизни не говорил так тихо и спокойно, как сейчас, рассматривая теперь уже хорошо освещённое лицо мужчины. С Тэхёном всё как в первый раз, он откусил слишком большой кусок, завладев полным вниманием человека, который пару недель назад даже не думал, что… всё-таки может любить… Тэхён усмехается как-то иронично, отрывая новый кусок ваты от рулона, и открывает один из флаконов с английской этикеткой, подцепляя его руку за пальцы. — А у тебя всё тело в гематомах, ссадинах, разбит затылок и грудной ушиб, кому из нас больше нужна помощь? — царапины неприятно покалывают, но Чонгук игнорирует боль, полностью зациклившись на чужом лице. — Я понял, не продолжай. Но в отличие от меня, ты чаще контактируешь с людьми. — И? — Могут возникнуть вопросы. — Глупости, — и правда глупость, просто хочется подольше слушать его голос, он словно гипноз, оторваться просто невозможно. Чонгук наклоняется вперёд, скользя губами по подбородку, и вздрагивает, когда ватка касается плеча, надавливая на след от ножа. — Больно? — Привычно, — руки тянутся к шее, обводя ворот рубашки, зарываются в волосы на затылке, и Тэхён выдыхает, покорно открывая рот, впускает горячий язык между своих губ. Он чувствует, как пальцы сжимаются у корней и оттягивают, делая своеобразный массаж. — Чонгук… — язык главы скользит по зубам, а губы чмокают, оставляя слюну, которая тонкой нитью падает на подбородок, тут же размазываясь от напора. — Тэхён, я… меня никогда так не клинило, как только от одного твоего присутствия, — остатки последнего слова тонут в новом поцелуе, и Тэхён спускается прикосновениями на татуированную, выцеловывая несвязанные между собой чернильные картинки. Руки сами хватаются за бёдра, с треском сжимая клетчатую ткань чужой пижамы, а стул с визгом проезжается по паркету, стоит продвинуть желанное тело ближе, вплотную. Первые хриплые, тихие стоны ласкают уши, как тёплая вода или бокал полусладкого. Мужчина смелеет, втягивая солоноватую по вкусу кожу в рот, и оставляет засос, который следом прикусывает, получая в ответ одобрительное мычание. — Тэхён, — Чонгук с трудом отрывает его голову от своей шеи, заглядывая в поплывшие от возбуждения глаза, и сглатывает. — Даю шанс, потому что потом уйти ты не сможешь. Никогда. — Я уже давно всё решил, — кажется, что тонешь с концами в распухших губах и в этом лисьем прищуре. Чонгук давно захлебнулся, толком даже не оказав сопротивления. Эти глаза не дадут ему покоя никогда. Мучение настолько сладкое, что в прикрытых в экстазе глазах встаёт слеза, пощипывая чувствительное веко. Чонгук стонет, сжимая в руках чужую испорченную люксовую рубашку, и резко дёргает ткань в стороны, отрывая пуговицы с корнем. Они звонко падают на пол, а Тэхён только ухмыляется, оставляя очередной засос ещё ниже, ближе к ключицам. У Чонгука кожа идеальная, шрамы и татуировки ощущаются под пальцами, как совершенство. Его украшает всё, даже со своей чёрной, как чернила, аурой он светится, как ангел. Ангел, что сожрёт его целиком, утащив в бездну. Руки адвоката пробираются под колени, и он встаёт со стула, потянув Чонгука вверх, придерживая за ягодицы, поднимает на руки. Возбуждение растёт, становится жарко. Сердце пульсирует уже где-то в глотке, а уши закладывает. Чонгук принимает правила игры, переплетая ноги на чужой пояснице, и напрягает мышцы, сдавливая его бока. Тэхён звереет. Жадность и вожделение берут над ним контроль, и он сходит с ума. Дьявол поглощает его добровольно пожертвованную душу. Они двигаются хаотично, на ходу сдирая с Кима остатки рубашки. Она рвётся по швам, мешаясь под ногами. Падают стулья, вещи с комода и полок, ваза, стоящая на пути в коридор. Чонгук с хриплым стоном разрывает очередной жадный поцелуй, вбирая побольше воздуха в горящие лёгкие, и дёргает ручку нужной двери, свет включить не удаётся. Тэхён буквально съедает его, как будто сорвавшись с ослабевшей цепи. Как голодная дикая борзая. В ванне по периметру потолка горит тусклая подсветка, которая позволяет увидеть хоть что-то. Кажется, что чужие глаза полностью чёрные от похоти. Тюбики с подставки зеркала над раковиной тоже не минуют этой участи, громко падая на пол, когда мужчина наощупь добирается до душевой кабины, припечатывая Чона к стене. Он отпускает его ноги, скользя пальцами по напряжённым животу и талии. Удаётся найти кран, и сверху на них льётся холодный поток воды, он постепенно теплеет до комнатной температуры, и мурашки исчезают. Ткань брюк мокнет и тяжелеет, плотно обтягивая стоящее возбуждение. Тэхён недовольно шипит, с пошлым громким чмоканьем отрываясь от заласканной шеи, оставляя очередное красное пятно на плече, и расстёгивает ремень, звеня металлической пряжкой. Последняя часть его одежды летит в сторону, демонстрируя полностью вставший ровный член с россыпью вздутых вен. Следом летят и пижамные штаны Чонгука. Они прижимаются друг к другу, трутся, стимулируя до дрожи приятное удовольствие. Руки обоюдно трогают всё, до чего достают: плечи, шея, напряжённый торс, бёдра. Такое ощущение, что Чонгук и правда сошёл с ума, валяясь где-то на той стройке, и никакого Тэхёна в помине не существовало. Как и дикого удовольствия, которое доставляет мужчина, целуя каждый доступный сантиметр его кожи, руками обхватывая оба члена, растирая сочащуюся смазку по чувствительным, красным от прилива крови головкам. Да, Тэхён идеален, всё в точности так, как он и представлял. Эта тишина, наполненная пошлым хлюпаньем, чмоками и барабанящей по чужой широкой спине водой, так интимна, их, без слов, просьб и вопросов. — Тэхён… — Тебе хорошо? — шёпот касается уха, и горячие губы втягивают мочку, играясь с серебряными серёжками, тихо звенящими сквозь поток воды. Чонгук тянется выше, касаясь поцелуем чужой челюсти, ощущает под губами короткую редкую щетину и стонет, стискивая пальцами подкачанные предплечья до белых пятен. Мышцы податливые, твёрдые, слегка напряжённый от стимуляции руками. — Мне чертовски хорошо. Всё как в дымке, слишком быстро: поцелуи, смех, стоны, хрипы, низкий шёпот, доводящий до безумия, сердце слишком быстро стучит. Гель для душа, гуляющие по телу руки, ответные ласки и касания, взгляды и вот уже его собственные руки толкают Тэхёна в грудь, опрокидывая на заправленную чёрным постельным бельём кровать, а потом пальцы касаются смуглых бёдер, ползут выше, гладят мошонку, обхватывая чужой член в кольцо. Чонгук встаёт перед ним на колени, упираясь второй рукой в матрас, и наклоняется, высовывая язык. Облизывает ствол по длине, улавливая хриплое учащённое дыхание сверху и помутневший взгляд. Адвокат чувственно заламывает брови, наблюдая, как распухшие губы ласкают уже головку, а татуированные руки — яйца. Кольца так хорошо ощущаются на чувствительной поджатой коже своим холодком. Половина длины исчезает во рту, и Чонгук втягивает щёки, закатывая глаза, когда Тэхён вплетается пальцами в его волосы, перебирая мягкие смоляные пряди. Он не давит, позволяет вести, с упоением следя, как слюна капает на лобок, а Чонгук заглатывает его член целиком, ритмично двигая головой. Такое современное искусство адвокат повесил бы где угодно, даже в офисе, но там увидят другие люди, а такое может видеть и чувствовать только он один. Пальцы гладят затылок, поощряют. Шея затекает в таком положении, и мужчина опирается на локти, судорожно выдыхая первый чертовски низкий стон. — Чонгук… остановись, я очень скоро кончу, — головку в узкой горячей глотке начинает покалывать от предоргазма, и дыхание спирает. — Давай, анаконда, оторвись. Чонгук послушно выпускает член изо рта и поднимает голову, заглядывая в мутные янтарные глаза мужчины, тянется всем телом вверх, делясь с ним привкусом слюны и смазки в поцелуе, а чужие руки оказываются на собственном члене. — Блять… — так хорошо, что больно. Чертовски приятно. Пальцы на ногах поджимаются, стоит Тэхёну сплюнуть на их возбуждения, размазывая тёплую слюну по головкам, и начать с оттяжкой надрачивать, неспешно водя рукой вниз-вверх. — Меня клинит на тебе, анаконда. — Меня сильнее, — языки переплетаются, играясь в своеобразном танце, кислород делится пополам. — Ты такой красивый, — Тэхён опускает голову, касаясь кончиком языка набухшего от притока крови соска, втягивает его в рот, переворачивая парня на спину, нависает сверху. Стимуляции слишком много. Чонгук весь дрожит. Напряжённые мышцы на руках перекатываются, а рисунки танцуют, бликуя при редких раскатах молнии. — Мм, ещё, — Чонгук ухмыляется, зарываясь дрожащими от возбуждения пальцами в мокрые кудри на чужом затылке, и оттягивает, слушая сочные мокрые чмоки. Зубы Тэхёна сжимаются ощутимее, язык облизывает ареол, и грубая хватка рук ускоряет темп. Члены трутся друг о друга, стукаясь головками с характерным звуком. Тело главы прошибает очередным разрядом, колени начинают трястись. Это просто сумасшествие. Его бездна. Она такая красивая, яркая. Как и все ощущения рядом с этим мужчиной. Перед закрытыми глазами пляшут созвездия. Чонгук толкается навстречу горячему кулаку и громко стонет, жмурясь до бликов. Где-то на периферии снова сверкает молния разыгравшейся грозы. — Тэхён… — Чонгук, — поцелуи переходят на живот, к напряжённому прессу и возвращаются к шее. Прерывистое дыхание опаляет щёку. Тэхён утыкается носом в его висок и хрипит, стоит чужим пальцам накрыть собственные поверх, помогая двигаться. Оргазм подступает, раздразнивает, посылая дрожь по спине, а потом Чонгук просто распадается на частицы. На множество осколков. Он протяжно стонет, широко открывая рот, и заламывает брови, изливаясь на свой живот. Сперма смешивается со смазкой, попадая между пальцев, и Тэхён следует за ним, кончая в его руки. Горло неприятно щекочет, а веки тяжелеют. Глава переводит дыхание, обнимая мужчину за плечи, и трепетно оглаживает выпирающие лопатки, отрешённо рассматривая белый потолок. Хочется спать.

***

Телевизор беззвучно мигает на фоне, служа дополнительным источником света. Чонгук лежит на животе, медленно поглаживая чужое плечо, обводит каждую выпирающую родинку и отвечает на ленивый поцелуй. Эта идиллия успокаивает, все проблемы отходят на второй план. Перевернувшись набок и уложив голову на вздымающуюся грудь, он наблюдает, как скатываются капли по стеклу. Город почти не виден. Такие ливни не редкость в сезон дождей. Лба касаются новым поцелуем, а чужая рука под шуршащим одеялом гладит позвоночник. — Чонгук, — Глава вопросительно мычит, всё-таки закрывая глаза, и поджимает губы. — Что ты тогда сказал Хан Су? — Детективу? Тебя так сильно интересно? Как по мне, есть куча других, более интересных вопросов, — Чонгук приподнимается, упираясь руками в матрас, и ухмыляется. Тэхён смеётся, поправляя прядь волос, свисающую ему на глаза, и качает головой. — Что он следующий. — Если ты убьёшь ещё и детектива…мы проблем не оберёмся. — «Мы» — как хорошо звучит, — эта чеширская улыбка такая привлекательная, что её невозможно не хотеть сцеловать, что адвокат и делает, притягивая его за шею. Гроза уходит.

***

Дверь ангара распахивается с адским скрипом, впуская внутрь полосу солнечного света, в котором привязанный к стулу старик купается в последний раз. Он жжёт измученную оголённую кожу, но сил уже нет. Едкий запах крови почти еле ощутим, а стук каблуков чужих массивных ботинок звучит как конец. Так звучит смерть. Он шипит змеёй, заползая в кровавые раны, залитые солёным раствором. — Как тебе в аду, Хон? — эта усмешка, в ней клыки. Сам Дьявол явился за своим обедом. Анаконда. — Чон-гук…