Английский

       Рабочая неделя подошла к концу. Коротенькая, а дни такие длинные… Не то Вова не выспался, не то в себя не пришел из-за приключений московских, не то в Казани климат совсем другой и к нему привыкать надо… Дни тянулись, как застывающая карамель. Мысли заняты были не работой… Иногда ветерок февральский приносил с собой ощущение весны и скорее хотелось травы зеленой, почек набухших, зеленеющих ветвей и сухого асфальта под ногами… Иногда казалось, что завтра откроешь глаза и будет весна.        И спать так хотелось. Чуть-чуть такого ветерка… И глаза разлепить невозможно. Будто медведь, насосавшись меда, сразу клонишься в спячку…        Спасало только то, что перед праздником денек был короткий. У всего завода, кроме администрации. И то, что Вадим подъехал его забрать. Вова чувствовал, что в автобусе, качаясь на мягких, пружинистых сидениях, он точно бы задремал и проспал свою остановку.        Вадим его и растормошил. По телефону не особенно выпытаешь у Суворова, как там Москва. Как там Третьяковка, как там кремль, как… Деньги и видаки. Как-то всё странно, замято, скрыто, обходя… Вовочка не любитель жаловаться, всегда всё решает сам, а о факте произошедшего может сказать через время, когда уже обошлось и решать нечего, остается либо рот открыть удивлено, либо с опозданием поддержать. Но когда дело касается кого-то еще, он всегда открыто всё скажет этому кому-то. Когда совсем плохо — Вова скажет, он один не перенесет тяжесть, один не справится и знает это. Вопрос денег как раз один из подобных, больших денег… Так… Почему же не сказал? Ведь проблема была и Вадим об этом знает. Ведь, посадив Вовочку на поезд с деньгами, он лично получил две штуки на утро обратно: его человек их вытащил и принес в ручках. Они до сих пор плотными шайбами лежали в кабинете, на сейфе.        Проблема была. Почему же Вова не позвонил с Москвы? Почему не пожаловался ему? Как нашел деньги? И как получил видаки? Не за красивые же глаза ему отдали товар.        Вадим поверить не мог, что у того получилось самому разгрести. Даже позвонил в магазин вчера, когда узнал, что все видаки в Казани, и расспросил. Ответили: был, с помощниками был и забрал все три за наличку. Неужели у Вовы в Москве есть настолько хорошие друзья, у кого такие большие деньги можно занять? Надо так думать, все же Вова учился не в абы каком институте, не на простеньком факультете с серыми мышками; может быть есть друзья и лучше, и не с такими возможностями, и Вадим не учел их, не учел и того, что все еще есть Настя… Может быть ему было неудобно тревожить Желтухина, может быть попросил у своей богатенькой подружки…        Да, мальчик не простой. Вадим жадно готов был за него цепляться. Умный, со связями… В Казани-то направления с языками считаются вышкой, у таких студентов сразу появляется много интересных и выгодных знакомых, ухажеров, а уж в Москве… А Вова еще и красивый, за ним всегда кто-то, да волочился. Таким омегой, урвав, бесконечно будешь хвастаться. Тяжело представить, какую жизнь Вова бросил, приехав домой. И тяжелее себе представить, как такой парень из рук может выскользнуть.        А он выскользает. Друзья они. И деньги нашел… И оттого, ожидая его в машине, Вадим барабанил с раздражением руль. Как создать проблему человеку, который сам прекрасно со всем справляется? И такой до чертиков гордый, что не может признаться, что слаб, что ошибся, что не вывозит. Остается только гадать и допытывать, как он это делает…        Вова показывается на выходе с завода. Яркие плакаты, поздравляющие с наступающим праздником, в свете еще сильного, но начинающего уходить, солнца очерчивают его макушку. Под цвет знамени у него уши тут же покраснели от ветра. И Вадим выходит из машины, чтобы открыть ему дверь. Запах розочек щекочет нос. Дорогой, без всякого парфюма прекрасный аромат проскальзывает мимо, дымкой будто замерзая на улице. Вадим запирает дверь за ним и, как пьяный, идет к рулю.        И снова тот же разговор о Москве, что и по телефону. Снова Вовочка говорит только о хорошем. Выставки, кино, старые знакомые, пьянка… А зачем говорить о том, как он до смерти испугался? О том, как всю неделю думал только об этих деньгах, как сердце в узел скручивалось, как руки потели, мокрые пятна оставляя на джинсах?.. Зачем говорить о плохом? Никто не хочет слышать плохое.        Зачем Вадиму говорить о деньгах? Ведь он спросит, где же Вова их достал. И тогда Суворов скажет правду. Потому что врать уже устал, умалчивать устал, избегать устал. Это все слишком тяжело для его мозга, слишком путает, а Вова прилично запутался и так. В чувствах. Его эта Москва подняла на вершину чувства потрясающего, которое он не должен испытывать к тому, к кому испытывает, а… Получается, что оно есть. Что оно и было, что… Он изначально всё сказал не тому, не с тем друзьями остался. И Москва, как капелька воды в соде с кислотой лимонной, заставила чувство это подняться, охватить до макушки, что теперь только и осталось… В тесто с изюмом добавить и печь нежнейший бисквит.        Москва всё ухудшила. Отказав Вадиму, Вова знает, что не может спокойно начать отношения с Никитой. Они постреляются просто. Нужно как-то переболеть все чувства внутри и забыть эту историю. С обоими всё закончить.        Так неправильно все и глупо. А историю с Никитой забыть будет трудно и печальнее всего. С ним хорошо. Никита его уважает и так много сделал для него… Никита… И ведь самое досадное, что Вова сам себе проблему создал: не позволил бы Никите быть рядом — не запутался бы. Нет… Поддался. Под Новый год поддался, а потом и с Москвой этой… Дурак.        Тяжело. Вова жмурится, свои мысли унимая и прогоняя. Поспать бы. Впереди три выходных, можно спокойно себе организовать хоть сутки сна.        Машина остановилась у дома. Мотор смолк. Поднялись на этаж. Каша скрежетала грязью под ботинками. Замок защелкал. Дома, похоже, никого.        — На чай останешься?        — Останусь, — охотно согласился Вадим.        Раз уж дружат, надо время рядом тянуть по полной. Дружат… Кто же дружит с омегой? Это же только в детстве возможно, пока не знаешь, что такое утренняя поллюция. А после уже не думаешь, чтобы рядом тереться, и все стерпишь, лишь бы потом получить горячее омежье «спасибо»…        Снимали куртки. Вадим, помогая Вове раздеться, подступил к волнующему его всё это время вопросу:        — Ты насчет… не передумал?        — Вадим… Мы договаривались, что ты не будешь давить, а я, если не решусь, не буду иметь проблем. Так вот… — Вова улыбался примирительно, боясь обидеть. И Вадим мягчал. — Ты на меня давишь, а я хочу быть друзьями.        — Придется мне любить издалека?        Желтухин улыбнулся с надеждой, прикрывая наглость за шуткой. Так хотелось, чтобы Вова верил. Чтобы посмотрел на него… Играючи. Как омега, который просто ломается. Такую игру Вадим бы понял и принял. Но тот посмотрел на него серьезно, кивая со всей вежливостью, но честностью:        — Так бывает…        Вадим мирно моргнул ему. Ничего, бывает, можно понять… Вовочка просто устал. Желтухин еще подождет. Не впервые.        В квартире пахло Суворовыми. Вова убежал в кухню, а Вадим повесил аккуратно его куртку на крючок… И вдруг среди всех других запахов в нос вдарил отчетливый запах чужого альфы. Совершенно инстинктивно Желтухин чуть не зарычал. Сжал до скрежета тихого зубы. И помрачнел в лице. Он остался один на один с этим запахом. Сдернул с яростью с вешалки знакомый простенький шарфик…        Шарфик разил Кащеем. Это его тряпка. И ее здесь не было пару недель назад. И как давно тот объявился? Как давно снова решил свой нос сунуть в чужое? Не позорно же волочиться на пузе за тем, кто ему не принадлежит и никогда принадлежать не будет…        Ну, конечно. Так бывает… Конечно же Вовочка запутался. Как не путаться, когда мешают?        И зубовный скрежет уже начинал переходить на Вовочку. Как же его мягкотелость выводит из себя. Какой… Тупой он оказался. В институтах не учат дальновидности, очевидно. Не в советских точно.        Шарфик кинул куда-то в куртки. Прошел дальше, к гостиной. Слышалось с кухни, как чайник закипает. Вадим включил кино. Он притащил новых кассет целую кипу. Пока Вова возился с гостинцами к чаю, он распаковывал видаки. И запаковывал их обратно. Прохладца лба касалась, а груди злоба от обиды, что ничего не вышло. Столько сил угрохано… И все впустую. И видаки целы, и Кащей нарисовался… Тьфу! Ничего, еще причешет. Не такие цацы в руках бывали…        Стукнули чашки о столик в гостиной. Вова прибавил звука телеку. Вадим рассмотрел его внимательно, своему улыбаясь. И решил допытаться. Скребло в груди. Никак не получалось об осадке неприятном забыть… Особенно свежем, еще не осевшем на дно.        — Вов, — он склонил голову. К нему не подходил, стоял у видаков всё. Карие глаза посмотрели на него с интересом. — А никаких проблем не возникло?       — М? А… С видиками твоими? Нет. Приехал и купил. А что-то не так? Сломались?        Вот и та тревога, которую Вадим ждал в другом. Ждал, что Вова приедет без техники, ждал, что расплачется, ждал, что помощи попросит. Что будет звучать виновато так, испуганно, дрожать… Ждал, что простит ему такую ошибку, ждал, что Суворов будет ему благодарен и скажет не только «спасибо»…        Но то, что он получил, та крошка чужого беспокойства — не утоляла его. Мало, безумно мало, чтобы что-то из этого взрастить…        — Нет, — мотнул он головой, улыбаясь сдержанно. — Совсем никаких?        Суворов уже брови начал домиком сводить и улыбаться нервно, смотря на Вадима с надеждой, что издевательство нелепым допросом — какая-то неудачная шутка, тупая манера прикола. Что происходит? Что Желтому надо? Как будто вокруг да около ходят по краю от важного. Безумно охота соскочить… И липко на душе так: снова надо именно убегать от темы, обойти ее…        Устал. Вова уже невыносимо устал.        — Что ты пристал? Ну… — И все же вздохнул раздраженно, головой мотая.        Невозможно уже врать, уже никак. Да и что Вадим ему сделает? Не убьет же. Рука не поднимется. Он не такой человек и между ними не такие отношения…        — Были. Я деньги потерял. Но я их нашел…        — И сколько?        — Тысячи две… А что? Вадим, скажи, если с ними че не так…        — Две? И где же ты их нашел?        Вадим удивленно вскинул брови, хмыкнув со смешком. Ха! Ему играть не впервой. И Вова не впервые, как ребенок, его игре верит. Верит, потому что знает, привык, что Вадим его не обманывает. Никогда. И Вадима обманывать не надо. Несправедливо.        Суворов вздохнул затрудненно и честно ответил:        — Мне помог Никита.        Дыхание сперло. А затем грудь твердая тяжело выпустила воздух. Никита помог. Вадим скользнул руками в карманы брюк и прошелся полусолдатиком к дивану. Опустился рядом с Вовочкой. Губы сухие облизнул. А Вова замер, как зайчик. Испугался. Желтухин руку на его коленку положил, погладив. Никита цветочки дарит, Никита цепочку подарил, Никита денег дал… Какой чудесный мужик этот Никита!        — А… прости меня, — он заглянул в глаза напротив, пытая, — за какие такие заслуги Никита тебе так помог?        Страх опустился к желудку. Не надо было говорить. Вадим явно его превратно понял. И не успел Вова ему ответить, он продолжил:        — Помог… А как же он тебе в Москве помог? Он к тебе приехал? Как интересно!        Голос его звучал ядовито. Его рука сжалась на чужой коленке. И Вова не растерялся, вцепившись ладонью в сгиб его кисти. Дыхание подорвалось. Губы пересохли. Страшно.        — Он приехал на один день… — Врал Вова. — И привез деньги… Я позвонил ему с почты.        — А почему ему? Вов, ведь это мои деньги. Моя проблема. Почему ты ему позвонил?        И Вадим видел, что ему врут, и злился сильнее. Глаза карие пытались твердо остаться в одной точке, не бегать в панике, в лице его искали мягкость, которой уже не было. Вова боялся все сильнее. Но голосом не дрогнул:        — Я испугался.        — Меня?!        А спрашивал Желтый так жестко, что Вова растерялся. Он не ожидал. Мотнул головой, а потом резко кивнул:        — Да. Вадим, отпусти…        — Меня испугался? А его нет?! Вов… Ты скажи честно, — он вдруг звучал тише, дыханием напряжение сбросив на каплю, но грудь вздымалась тяжело и полно. Он в упор смотрел в глаза Суворова, не отводя, и Вова уже хотел сквозь землю провалиться. — Я ничего не сделаю тебе, я прощу. Только ответь честно… Ты с ним спал?        И снова. Как кипятком облили. Неожиданно и резко. Снова Вова стоял у того же говна, которое ему бросили совсем недавно. Ладонь отпустила руку чужую. Пальцы согнулись в кулаки.        — Нет.        Вадим не поверил. Достаточно. Все и так говорят, что Вова мальчик ветреный. А разве он сам не видел? Сколько у Вовы было альф… Да с первой течки на пальцах не сосчитать, сколько Вова пробовал встречаться, сколько просто играючи гулял, а сколько спал — неизвестно…        Надоело!        — Врешь. Мне это надоело… Мне надоело из-за тебя позориться.        На узком Вовином лице проступили желваки. Гордость взыграла, плеснулась под горло. Рука сама сорвалась. Кулак встретился с жесткой костью челюсти, заболел в костяшках, заставил чужое лицо смазаться на миг, потерять гнев. Суворов вскочил. Это меньшая боль, чем то, что внутри творилось. Надорвалась едва забытая рана, надрезан был стыд за себя, заболела вина и обида.        Стыд, потому что Вова понимал, что отчасти Вадим прав. Со стороны он выглядит неприлично. Ему самому начинало казаться, что поведение у него шлюховатое. Только раньше все вписывалось в кокетство, в подростковую несерьезность, а теперь он старше и ему бы уже вести себя степенно, высоко. Только раньше… Раньше ему не нужно было выбирать между двумя. Было проще.        Вина, потому что Вадим этого не заслужил. Он заслужил четкого ответа, заслужил хорошей пары, на которую рассчитывал… Заслужил понятных отношений с самого начала.        Обида. Получить такие слова… Комом в горле режет, как больно и обидно. Снова. От человека, от которого их не ждешь.        И гордость. Всё это принять и слопать — ну-ну! А за гордостью тянулось просыпающаяся ярость. И пока не дошло — надо пар сбросить и Желтухина из квартиры выгнать. Иначе плохо закончат. Вова успел на шаг отойти, но Вадим схватил его за руку и дернул с силой к себе. Железная хватка пугала. Вова уперся рукой в чужое плечо, пытаясь вырваться.        — Пусти, — твердо требовал Суворов.        — Вова, — зло рычал Желтухин, — лучше скажи, что ты виноват. Я прощу тебя, Вова…        — Ты не в себе… Замолчи!        Вырывался. Замахнулся. Вадим перехватил его под кистью и врезал свободной рукой в ответ. Губы залила горячая кровь. Глаза распахнулись шокировано, посмотрели в чужие. Вову как оглушили…        — А что, — насмехался Желтухин, брови приподнимая, — ты думаешь, один можешь ударить?        Суворов замер. Дыхание пропало, будто ему под дых всекли. В ушах зазвенело.        Его ударили. Не какой-то чужой альфа на улице. Не какой-то мальчишка, решивший присвоить его куртку. Не какой-то случайный, охочий до драки мужик. Не брат, переборщивший с шуткой…        Его ударил друг. Вадим. Захотел и ударил, больно, ненавидя…        Вова воздух жадно вбирал через зубы. В груди рвет. Желваки вновь отчетливо проступили на его лице.        — Скажи, — остервенело выдыхал Вадим, наседая, — что ты виноват. И я тебя прощу, Вова…        Язык слизал красную струю с губ. Нос пекло приливающей болью. Вова оскалился:        — Нет.        И тут же был подхвачен горьким желанием надломленной чести оправдаться:        — Я с ним не спал…        — Не ври!        Несколько капель брызнувшей в ярости слюны прилетели на кожу лица. Вова толкнул Вадима в грудь свободной рукой.        Вова ответил. Снова и снова. И снова и снова получал удары. Лицо пекло от приливающей к новым синякам и ссадинам крови. Пекло грудь и ребра. Пекло сбитые руки. Кололо горло, срывающееся от яростного рычания, болезненных вскриков. Остановиться не вышло ни при звонком падении какой-то вазы, ни при грохоте упавшей от драки тумбы… Юшка собралась во ртах, смешалась со слюной. Клокотала, щекотала языка корень, сглатываясь горьким комом, тяжело и со стоном мычащим.        Вадиму подвернулась удача схватить Суворова за шею и, сжимая руки, повалить на пол. Вова на пятке заскользил по паркету и начал падать слишком быстро, цепляясь крепко за рубашку Желтухина, утягивая его за собой. Что-то глухо щелкнуло внутри. Вова отчетливо понимал, что щелчок этот слышал только он один. Шея сама повернула голову вправо, каменея в мышцах. Тихо с окровавленных тонких губ его слетело болезненное, по-детски простое:        — Ай!        И Вадим остановился. Волна агрессии схлынула резко. Глаза забегали по чужому лицу, красивому еще несколько минут назад, а теперь красному и опухшему от свежих синяков и крови, к своим рукам, сжимающим тонкую в них шею. Опомнился. Разжал ладони. Отнял руки. Пальцы Вовины медленно отпустили его рубашку. В груди ворохнулся стынущий страх.        — Вов… Вовочка… Что такое?        Вадим сел на коленки перед ним. Коснуться боялся, в лицо заглядывал, ища сам ответа. Что он наделал?!        Тревога поднялась и в груди Суворова. Голова застыла. Он пытался ее повернуть, но не мог — болью резко пронзало всё тело. Рукой шевельнуть или корпусом, сменить положение тела — и не мог, каждое движение молнией стреляло в шею. Тихое шипение срывалось, глаза жмурились, прогоняя вспышки.        Вадим засуетился так, как будто был ребенком, сломавшим любимую и очень дорогую игрушку. Игрушку, которую не починить, которой у него больше не будет…        — Не знаю… — Рвано, испуганно выдохнул Суворов. Глаза его бегали по пространству, избегая встречи с лицом Вадима. И все же обратились к нему. Желтухин не на шутку напуган и это только добавляет паники Вове: он бы хотел собранности от единственного человека рядом, который может хоть что-то сделать. Пришлось собраться самому и спокойно, но твердо, отрезвить голосом пытаясь, попросить на грани приказа: — Вадим… Я встать не могу. Вызови скорую.        Туго сглотнуло горло у обоих. Вадим облизнул губы, поджал их, тут же выпуская, мокрые… Медленнее его глаза рассматривали Вовочку, его руки красные, его профиль лица, встречаясь глухо с глазами его, полными страха. Карими, оленьими глазами…        Вздохнул. Ум, как пьяный, заставил его подняться.        А Вовочка встать не может. Глаза, не видя, очерчивали его мутную перед ними фигуру снова, распластавшуюся на полу нелепо, странно… Среди осколков вазы, среди перевернутых цветочных горшков, среди раздвинутой хаотично мебели… Что они наделали? Что же они наделали…        — Вадим… Не уходи. Вадим, мне страшно… Не уходи…        Он не слышал, как Вова зовет его, с какой мольбой звучит его голос. Глаза зацепились за коробки… Вадим от них отшатнулся. Все из-за этих видаков, все из-за Кащея и доброй его души… В коридоре сдернул, пьяно, куртку. Вышел, прижав за собой дверь.        Ушел.        Ненужной, сломанной игрушкой Вова лежал в гостиной. Грудь рвано выгнала воздух. Еще более рвано втянула обратно дополна. Не время паники. Кто-нибудь придет домой рано или поздно, ему помогут. Губы стягивались под коркой крови. Чесался нос. Мокра хрипела в груди. Горло глотало колючие слезы. Сухие, невидимые слезы. Тихо выло из сердца, выскальзывало меж приоткрытых зубов, губы дрожащие втягивая.        Оставшись в тишине, он слышал тихое существование дома. Скрип половиц под ногами соседей. Тиканье часов. Капанье крана, треск сухих оконных рам, бормотание телевизора… И собственное сбитое, раненое дыхание. Страшно. Вова без нервов рассуждает, что, скорее всего, ему нечаянно свернули шею. Или нерв защемило. Пальцами рук и ног шевелить может, значит, жить будет. Значит, не сломан. Просто случайность, просто двинуться больно, даже не повернуться на бок…        Оставшись в тишине, со стыдом он думает, что опять придется взять больничный и папа будет ругаться. Папа расстроится. У него и так тяжелые дни… У них у всех тяжелые дни. У Диляры, у Марата… В тишине думается много. Когда страшно прибегать к мыслям о том, что он, возможно, не встанет, Вова думает о другом. О прошлом, о настоящем, о людях рядом. О себе, себя же ненавидя молча, но сильно. Был бы поумнее… Ничего бы не случилось. Думает о том, стесняясь, что очень хочет… Чтобы Никита сейчас оказался рядом. Никита бы просто всё взял в свои руки. Думает о том, что хочет… Еще больше он хочет остаться один и больше никогда никого не видеть.        Доигрались.        Мурашками ползет омерзение по коже. Мурашками липнет осознание, что Вова сам виноват. Ведь не идиот, ведь знал, с кем связывается. Неужели не начитался прежде некрологов про несчастных? Неужели не насмотрелся на чужие судьбы, неужели так молод и глуп, что поверил, будто всё закончится гладко? Думал, как дурак, что он-то особенный… Что с ним-то так не будет, как с другими. А стало.        Слезы с глаз мелко брызнули. Захрюкал нос, втягивая всю влагу в себя. Мерзкий, соленый ком едва пролез в горло, душа.        Скоро дверь попыталась защелкать замком, открылась. Пискнули петли. Ухнуло облегченно сердце у Вовы в груди, глаза метнулись к коридору из гостиной. Большие ноги потопали, с ботинок стряхивая снег. Папа…        — Володь, — стараясь звучать без всяких обид и равняющейся вины, окликнул сына Кирилл из прихожей. Судя по куртке, тот дома. А скоро пошел в сторону кухни, вздыхая устало. Стучали о пол громко пятки его тапочек. — Тут на работе…        Повернув по привычке голову в гостиную, Кирилл тут же замер. В комнате полный погром, а его ребенок лежит посреди него в трудной позе. И Вова замер, не дыша. Так стыдно…        — Пап…        — Господи, Вова!.. Вова, маленький…        Голос собственный дрогнул жалобно, как у маленького ребенка, а папин звучал так волнительно, с такой напуганной, родительской любовью… Слезы горячие застыли в глазах и грудь затряслась немо. Папа опустился рядом. Запах его, родной и любимый, окутал, подарив желанное чувство безопасности. Его руки с заботливой, сильной лаской коснулись Вовы. Мимолетно, быстро отпустив, но Вове стало так хорошо, так спокойно с ним…        — Ты встать можешь? — Младший отрицательно хмыкнул. — Сейчас я скорую… Потерпи, потерпи, пожалуйста…        Папа засуетился. Позвонил и вернулся. И хотя был спокоен, Вова знал, как сильно тот за него переживает. И не мог слез удержать. Расстраивать не хотел, плакать не хотел при папе, сердце его не тревожить… Не смог. Заплакал, как маленький мальчик, упавший с качели. Папин маленький, любимый мальчик. И руки теплые и сильные гладили его по волосам, спускались к плечам, а глаза умоляли не пускать больше ни капельки, но остановиться уже было невозможно…        — Сейчас приедут, — тихо шептал Кирилл, уговаривая потерпеть еще немного. — Давай, я тебя вытру… Потерпи…        Мягкий, мокрый от слюны платок коснулся лица, цепляясь за ранки. Вова зашипел, жмурясь, терпел. Кирилл знал, как сыну важно выглядеть опрятно, терпеливо стирал следы бордовые, а Вова был ему благодарен. Прилично выглядеть важно даже таким… И кто же посмел так с ним поступить? Кирилл давил закипающую злость. Сначала Вове помочь, потом выяснять обстоятельства. Он найдет управу…        — Прости меня, пап…        — За что? Не говори глупостей…        — Ничего не получилось у меня…        — Вова, — он ласково улыбнулся, — ты еще молодой… Всё еще получится.        Молчание не выбивало. Вова чуть остановился, в груди замер. И снова пустил слезы. Ничего не получилось у него. Расстроил он отца, не смог уберечь светлую дружбу, не смог помочь брату…        Стал мусором, пылью. Как и думал. Как и боялся.        — Как думаешь… Я такой еще кому-нибудь нужен?        Карие глаза с мокрыми, слипшимися ресницами посмотрели на Кирилла Сергеевича. И он едва не зажмурился, боль пытаясь прогнать стойко. Выдержать. Когда твой ребенок спрашивает такой вопрос — сердце будто изнутри режет злостью, обидой за родного человека. Кто же заставил Володю так о себе думать?        — Нужен. Мне нужен… Не плачь, Володь… Не плачь, мой хороший…        Слова папины, как пластырь крепкий, обмотали сердце. Тыльная сторона пальцев папиных бережно вытирала слезы, кровь ими смывая. И глаза его с такой любовью смотрели на Вову… А ручьи по лицу так и рисовались, лужами собираясь в ямочках — Вова сдался окончательно.        Скорая приехала быстро. Травматолог заключил вывих шейного позвонка, вправил его резко, заставив заорать. Отругал, выписал больничный, шейный корсет и массаж с обезболивающими. Спросил, будет ли Владимир Суворов писать заявление на избившего, на что тот горько усмехнулся. Ему не поможет милиция, его не защитит папа, ничего с Желтухиным не сделает и брат. Каждый синяк и каждая слеза останутся безнаказанными, спущенными с рук. Можно только наслаждаться тем, что Суворов успел сам не хуже ему ответить. Но по сути своей… Вова беззащитен перед этим человеком. И неизвестно, остановится ли Желтухин на этом или сделает удар похлеще.        Как противно и горько осознавать, что близкий человек, в котором всегда можно было быть уверенным, сделал то, что чужой мог бы сделать с Вовой. Сил на эмоции не хватало. С усталостью, сидя в машине с папой, который давно уже привык к плохой привычке сына и не ругал его теперь, и затягиваясь сигаретой, Вова отмечал, что предан. В этот раз хуже, чем когда застал бывшего за изменой. Пожалуй, простить кому-то влюбленность в другого легче, чем насилие над собой: это не так унизительно, ранит, но не страшно, влюбленность выходит случайно, с ней порой поделать ничего невозможно. Это можно пережить.        А бьют только осознанно. Это крошит гордость, уважение к самому себе. Можно ли из любви махать кулаками? Вова не припомнит, чтобы с ним так обращались. Отец, но родного человека уж можно простить — как его воспитали, так и он воспитывал. Но чужому ни оправдать, ни простить, ни понимание оказать Вова не может. Особенно человеку, который слово дал ему, что ничего с ним не случится… Смешно!        И обиду эту придется проглотить. И от этого еще больнее.        Возвращаться домой не хотелось. Диля очень переживала, а брат, как щенок верный, только и ждал хоть одного слова от Вовы. А ему вообще никого беспокоить не хотелось. У всех свои мороки. Пусть каждый своим делом занимается и его не трогает. И Вова решил ничего не говорить, никому.        Возвращаться не хотелось. Потому что дома, смотря в зеркало, умываясь перед сном, Вова видел в дребезги разбитого человека. Униженного, ломанного и никому ненужного…        Пушистое полотенце коснулось лица. Бережное, ничем не пахнет — нос припух после слез и драки и ничего не чувствовал. На белой ткани остался след крови, розовыми разводами окрасившей его. Застирал мелко. Вышел из ванны. В гостиной было тихо, никто не сопел и не храпел. Папа вернулся к Диле, общее семейное горе сгладило углы обиды: переживая за Вову, они бы поодиночке не смогли уснуть…        Вова остановился у телефона. Он не хотел просить помощи. Страшно. Никита может ответить за него, он может предоставить защиту. Но… Потом спросит. Потом может так же применить свою силу против Вовы. И уже никто ничем не поможет.        Шикнул, подняв трубку к уху осторожно, чтобы нервы не стреляли в шею. Мелькнула мысль обратиться к Насте. Наглости не набралось. Пальцы набрали ее номер, но после гудка скользнули к язычку и сбросили. Снова зацепились за катушку… Вова набрал знакомый номер Никиты. И отчаянно хотел, чтобы трубку не взяли. И одновременно с тем… Ему так хотелось услышать чужой голос. И просто поговорить.        Трубку взяли. Никита был дома. И Вова услышал его сонное «Алло?» и глупо хихикнул в трубку. Но ничего не говорил. Тогда ему смешным голосом галчонка из «Простоквашино» сказали:        — Кто там? Ах, Владимир Суворов хихикает…        Вова продолжал хихикать. Пока нос не хрюкнул слизью жутко, он и не думал смолкнуть. Говорить не находилось, о чем.        — Что такое? Заболели таки…        — Заболел, — не отпирался Вова.        Молчание с ним успокаивало. Вова покачался на ногах, пружину крутил на пальцах… Что-то тревожное было в этом молчании для Никиты. Может быть потому, что для Вовы оно пролетело в секунду, а для него — тянулось минутами, отщелкивая часами над дверью. Голос чужой печальный, хихиканье глухое, не звонкое… Он решился спросить:        — Что-то случилось?        — А ты можешь… Приехать сейчас?        Суворов коснулся горячего лба холодной ладонью, стыдясь своей слабости. Зачем зовет? Боится, а зовет всё равно. Дурак… Но помнит же, с улыбкой нежной, украдкой, помнит, как его коленки обнимали и просили обращаться за помощью… Помнит и доверяется, последний раз, ему. Обжегся. Хватит. Очень и очень больно, щиплет по самой слизистой сердца, стягивает щупальцем шрам. Но так не хотелось терять своей веры, так не хотелось снимать оправу разбитых розовых очков… Может быть их еще удастся собрать по кусочкам, может быть еще повезет найти новые, пусть и страшно, пусть… Может быть еще выйдет отойти? Забыть…        Отказываться было поздно. Ему ответили уверенное «могу». Трубки легли на телефоны.        И совсем скоро Вова ощущал муки принятого решения, в котором не был уверен до конца. В нервах торчал у входной двери. Смотрел на себя в зеркало. Красавец, ничего не скажешь… Но и ничего не поделаешь… Он попытался замазать, но руки не слушались, дрожали, всё лицо болело и щипало, и пришлось смывать. И надеялся, что если не включать свет, то видно не будет…        Как и договорились, Никита не звонил в звонок. Постучал несколько раз не сильно, но слышно. Вова вздрогнул, глянул на часы — приехал так быстро… И, губы волнительно поджимая, беззвучно отпер дверь. Открывать боялся… Но открыл. А оттуда, из подъезда, повеяло сквозняком свежим. Инстинктивно он вдохнул, но снова жутко хрюкнуло и, смутившись, Вова нос прикрыл. Вдохнул, хотел запах чужой ощутить, но не вышло ни капли. Стало так досадно…        — Привет, — раздался знакомый, улыбчивый голос. И Вова ощутил, как в груди все дрожит. Он поднял глаза на Никиту, робея, а тот замер, прекратив своими бегать по лицу его. И в темноте всё было прекрасно видно.        Молча вошел. Осторожно разулся, ни звука не издав. Нырнул за ним в гостиную, дверь прикрыл в комнату, на диван опустился к Вове напротив.        И без прелюдий задал вопрос:        — Кто?        Простой, но будто весом с тонну, с которой бороться невозможно. Невозможно. Кащей почти рычал, где-то за сдержанным и твердым голосом слышалось низкое, на второй план ушедшее животное. Вова терялся перед ним, как омега перед альфой, который излучает немедленную готовность защищать. Никогда еще Вова не ощущал такого безоговорочного желания в свой адрес от кого-то, кто не является его семьей… И растерялся. Метался между желанием сердца обиженного тут же сказать и разума прохладного сдержаться, не пороть сгоряча.        — Не хочу говорить…        — Володь, — мягко подлезал Никита, — я не могу такое потерпеть… Скажи.        Суворов сглотнул. И задушенно признался:        — Мне стыдно…        Кащей на слова не красив здесь, в этом мире. Если он с Вовой будет, как с паханами разговаривать, раскидывая, кто и где виноват, то Суворов еще больше замкнется. Он только покивал молча. Понятно, почему стыдно. Быть униженным Вове стыдно. Принять, что в ситуации оказался, в которой проиграл. Знает Никита, о чем омеги думают, когда получают по голове — что сами виноваты. Нет уж… Вова не заслужил такого.        Руки Никиты скользнули к чужим, прохладным, глаза упали на них, на тыльную сторону ладоней, стертую в кровь, красную… Внутри клокотало нечто дикое, лишенное всяких познаний о цивилизованном решении проблем — тот самый зверь, который не в курсе дипломатии, но в курсе, что свою омегу нужно защищать, чего бы это не стоило. Заботиться, оберегать, каждому показать, что омега не один, что рядом сила…        И это дикое перед самим омегой вилось, на пузо ложась, нежность к нему питая. Успокоить, расположить, доверие заполучить… Никита погладил целые участки кожи красивых пальцев, за колечки цепляясь. Голос его продолжал быть мягким и доверительным, в чем Вова узнал себя, когда говорил с братом:        — Скажи… Не бойся.        — Обещай, что ничего не сделаешь?        И как бы карие глаза его в темноте гостиной не выглядели молящими, как у оленя перед дулом пистолета… Никита мотнул головой отрицательно. Ничего он не может обещать и оба это понимали.        А говорить тяжело. Одному сегодня Вова уже сказал — и вот, что получил. Честность явно не подарок. Но хуже уже ему точно не сделают, хуже уже просто некуда.        — Это Вадим.        И снова так глухо, затравленно. Никита сжал его руки в своих.        Злость распирала, превращаясь быстро в белую ярость. Он ею просто звенит весь. Всего от нее потряхивает. Пришлось руки чужие отпустить. Никита поднялся резко на ноги, напугал этим Вову. Прошелся по гостиной, руки в напряжении всплеснув, рыча. Ладони наливались кровью. Он скользнул ими к шее, погладил, щипая, отрезвляя себя.        Курить хотелось. Выпить хотелось. Тут же из-под земли достать эту суку и пристрелить…        Дыхание тяжелое пар выпускало с шумом. Кащей взъерошил волосы и с выдохом грузным руки опустил, повернувшись к Володе. Сидит, маленький и напуганный… Смотреть на него невозможно. Никита, как зверь, скользнул к нему без всякой угрозы. Хотя лицо его всего момент назад выражало опасность, к Вове он вернулся с выражением спокойным. Нечего пугать омегу, он и так пахнет едва ли; розочки нежные пропали совсем, скрылись… Натерпелся…        Никита опустился рядом с ним снова и нежно, кончиками пальцев коснулся расплывшегося, багрового синяка под глазом. Узенькое лицо Вовы в ладонь ложилось, Кащей обнял его, большим пальцем невесомо гладя…        — Я всё решу. Ничего не бойся. И мазь тебе купим хорошую, всё пройдет…        Рука скользнула к волосам мягким, погладила голову. Никита старался улыбаться. И Вова улыбался вместе с ним. И обе улыбки скорее нервные, ничему особо не радостные.        — Мне папа купил… Там в ванной лежит, я… Намазаться не могу. Руки поднять больно.        — Ну всё… Я помогу…        Две маленькие слезинки сорвались под глаза, предали Вову. И грудь задрожала. Стыдно так, до безумия… Вова взгляда отвести не мог от Никиты. А тот едва держался, пытаясь не утонуть в агрессии. Не многое на Кащея действует, но слезы — безоговорочно. Но не здесь, рано. Вот и случилось то, чего он боялся: Желтый Вове навредил. Поигрался. А еще что-то пел о женитьбе, «не порть»… Собаки так не поступают, как Желтый. И Кащей пожалеет, если ничего не сделает.        Но не сейчас. Время терпит… А Вове он здесь нужен. Никита вернулся к нему с мазью знакомой. Хорошая, синяки быстро пройдут… И молча выдавил каплю на пальцы, чистые, коснулся ими нерешительно чужого лица — боялся неприятно сделать. Вова поморщился все равно. Мазь тонким, колючим слоем начинала греть кожу, впитываясь… Никита следовал всё по пятнам… И смотреть на них не мог, а надо… В конце у губ чужих остановился, не касаясь ранки… И свои поджал. Вова…        — Спасибо, — шепнули его тонкие губы.        Нечаянно получилось. Никита ладонью наткнулся на ворот жесткий у шеи чужой, вздохнул с ненавистью, а потом… Вова придвинулся ближе едва. Шея у него не наклонялась никуда, только мелко… И Никита придвинулся, как будто хотел ворот рассмотреть, а вместо этого губ Вовиных своими коснулся. Просто, как мальчишка. Наглея и вместе с тем наглости своей боясь. А Вова ему ответил, так же просто ткнувшись в ответ. И тогда, надеясь, что ему простят, Никита поцелуй углубил. А чужие губы поддались. И после уже они не смогли остановиться. Языка касался привкус крови, отдаленные ноты железа и соли… Он чувствовал, как руки Вовины его плеч касаются, как шею пальцы прохладные щекочут, пуская мурашки… Он никогда еще так бережно никого не целовал. А сейчас будто с хрустальной куколкой нежился. И не важно, что Вова не хрупкий. Он сильный, несмотря на слезы, несмотря на мягкость омежью, доброту свою… Он сильный, телом и духом. Но сейчас… Он и правда тоненький и хрустальный. И Никита не хотел разбить его.        Бескультурье исключительно подростковое — целоваться на родительской квартире своего возлюбленного с ним же, ночью… Но бескультурье это заставляло их тихо хихикать. И позволило Никите уйти под утро. Надо бы, скоро остальные Суворовы проснутся. Но не хотелось расставаться с нежностью, возникшей так вдруг между ними и значащей так много, что в ней хотелось просто быть. С Вовой просто рядом побыть, обнимая его, в себе от всего пряча… И Вова поддавался желанию спрятаться, в тепле чужом купаясь.        Взгляд коснулся видаков. Кащей поморщился, но предупредил:        — Завтра пацаны мои заберут.        Суворов носом шмыгнул. Пусть.        Часы неумолимо подходили к утру. Надо идти. Кащей надевал пальто, а Вова смотрел на него, но во взгляде терял радость внезапную за… Новым стыдом и печалью. Надев пальто, Никита подошел к нему и взял руки его в свои.        — О чем думаешь?        — Да так… Никит… Все так закрутилось, как-то неправильно, и… Я пудрю тебе голову, и… Я так запутался, просто до ахуения, — честно выдохнул Вова, смеясь над собой. — Ты мне нравишься. Очень. Только я… Я такой тебе нужен?        Никита молча его обнял. Осторожно, боясь, что Вова под одеждой такой же синяк сплошной, как на лице. Почувствовал, как тот к нему прильнул, щекой к щеке, за пальто цепляясь пальцами… И едва не рассмеялся, сдержался — обидит же. Какой «такой»? Самый-самый? Свой? Конечно же нужен. Любой нужен.        И что же такое «неправильно»? Как будто Вова женат счастливо лет пятнадцать на академике, у него детей трое, а он тут крутит шашни с каким-то левым мужиком. Даже если и так — Никита бы его оправдал и украл к себе. Но Вова молодой мальчик, красивый, статный… Имеет право голову всем пудрить, а неугодных за шиворот гнать от себя.        — Нужен, Вова, всякий нужен… Ты мне тоже очень нравишься. Не заметно было?        Кащей улыбался нагло, довольно, как победитель — он нравится Вове… Улыбался, осторожно же губами касаясь попавшегося ушка теплого, целуя его.        — Очень заметно, — фыркнул тот, смеясь.        — Жаль! Я думал, хорошо скрываю… Тогда я Вас… Владимир… Украду на свидание, если позволите. У Вас же больничный?        — Верно… Прям с этим?        Вова отстранился от него и потер рукой ворот, улыбаясь неуверенно.        — Прям с этим, — без заминки кивнул ему Никита. — Вы и с этим самый красивый на свете. Но торопить не буду. Момент пиздец, конечно. Вам отдохнуть бы… А мне и дружить с Вами нравится…        Дружить… В груди потеплело, растаяло всё. Пускай момент не лучший, но такой ценный. Он знает, что Никита сможет действительно его еще подождать.        — Тогда сходим, — соглашается Вова.        Не зная, сколько счастья этим подарил другому.        В глубине квартиры послышался стук папиных тапочек. Оба от испуга засвистели беззвучным смехом, Вова принялся выталкивать Кащея из квартиры. Вытолкал, так тот вытянул его в подъезд и снова поцеловал. Как школьники, стояли и целовались, от родителей прячась. И снова Никите приходилось чаще отстраняться, от чужих губ отрываясь, потому что нос у Вовы совсем не дышал.        Расцеловал Вове лицо. Мазь горечью осталась на губах. Уходить пришлось.        Вова провожал его глазами. А Никита шел спиной вперед, не желая до последнего с ним расставаться. Смотрели и улыбались друг другу, как дураки. Исчез. Нижняя губа с ранкой щиплющей оказалась зажата зубами аккуратно, Вова качался на ногах, о стенку опираясь, домой не торопился. Момент смаковал. Не день, а кошмар, но со своей вишенкой на торте… Ужасном торте, на котором только вишня в коньяке отмоченная и оказалась самой вкусной… И он ее получил.        Вдруг дверь напротив открылась, в утренний синий свет подъезда пуская оранжевую полосу лампы Ильича из чужой прихожей. Показалась в щели худощавая старушка-соседка, качающая головой одобрительно. Вова почти глаза закатил… Знал он, как бабки любят поболтать, и от Диляры знал, что он, как приехал, стал личностью обсуждаемой особенно. Они с нового года не унимаются, как блатота местная у них в подъезде обосновалась у дверей Суворовых. Благо, что обсуждали его с тоном старческой зависти, добродушной и светлой: вот, молодому повезло — женихи ходют!        — Володенька, мальчика выбрал? — Суворов вздохнул тяжело. Бабулька явно подсматривала за ними в глазок. И смешно так: мальчик… Да уж, это мальчик… А она шептала с участием огромным: — Хороший мальчик. Он тут это… Даже на деньги за тебя не согласился, о как! Не суди старую, слышала всё… Любит тебя страшно, поди что…        Тихий смешок из груди вырвался сам. Вова, смутившись, выдохнул:        — Я знаю…        — Бери-бери такого, хороший, Володенька… Я-то уж вижу их…        На улице прощально просигналила машина. Ранка на губах лопнула — Вова слишком широко улыбнулся.