Английский

       Работа должна быть по душе. Люди так рассуждают, когда идут в институты, точно зная, что если не получат красный диплом — СССР определит их туда, куда они не хотят, поэтому надо заранее примириться с тем, что несколько лет придется работать не в городе мечты, но хотя бы на работе мечты. Там, где если не кайф, то и зубовного скрежета нет. Не обязательно ведь писаться от счастья от места, куда вбухиваешь восемь часов своих ценных суток. Важно, чтобы от него не тошнило.        Кащея никогда от работы не тошнило. Он человек крайне приспособчивый, как настоящая тварина — ко всему привыкает. Работал пару лет своей жизни на заводе и там привык; ему нравилось заниматься такой несложной, туповатой работой: берешь механизм, разбираешь его, чинишь, собираешь обратно, а если проявишь фантазию и упразднишь его или создашь полезную детальку — вот тебе грамота и прогрессивка. Нравилась, хоть и платили мало и жене шапку меховую купить не мог. Такая же тупая, как разгружать вагоны, штопать людей, а может быть даже такая же тупая, как кого-то калечить. А что? Ведь чтобы покалечить человека нужно заучить всего несколько этапов: оглушить, воспользоваться моментом, ударить по хребту — и нету ножек! А можно скрутить и разбить челюсть. Можно поломать ручки. Можно нос оторвать, уши отрезать, можно сердце набить так, чтобы всю жизнь болело. Вариантов масса, заучи парочку — и вперед работать руками по четкому порядку действий. И к такой работе Кащей привык тоже, исполнял ее хорошо и прохладно в свое время. Денег было море, посадить тоже должны были по полной.        В тюрьме научился работе со своим порядком — говорить. Не руками, но разнообразно! Сложнее, во много раз. Кащей к такой работе не просто привык, он во вкус вошел и уже от темы не отходил.        Руками тоже надо работать не забывать, руки тоже любят разнообразие. На заводе было всего пятнадцать механизмов, которые он перебирал изо дня в день. Знал каждую детальку, но никуда, кроме своего законного места, ее не вернешь. А вот у человека… Деталек до чертиков много. Раздолье для фантазии! Для рук забава.        К тому, что Никита — тварь, ко всему привыкающая и хорошо свое дело делающая, знал Муха. Теперь знает Кабан, скоро узнает приличная часть Казани. И может быть Володя ему скажет, мол, уважение сильнее, чем страх, но Никита улыбнется ему ласково и ничего не ответит. В его мире это так. А в мире Кащея на уважении далеко не уедешь, оно есть — здорово, а как перестал быть белым и пушистым — и нет его! Страх въедается под кожу, заседает на подкорке, как у дикого животного, которое познаёт кнут и больше никогда его не забудет… Страх сильнее, проще, лучше работает здесь, где есть только кнут, а пряник получает не самый хороший, а самый сильный.        Из своего мира Кащей не выползет никогда, он в нем крепко увяз. Привык к своей работе давно. Пусть его нежный цветик, Володенька, ниточкой связывает его с миром людей хороших и добрых, честных и справедливых, а он заботливо укроет от него всю ту чернь, которая каждый день окружает. Как скрывает каждый пацан на его улице от своей любви, как скрывают любой величины шишки от своих супругов. Такие правила.        Сегодня праздник и день совершенно другой, особенный. Воспоминание старого... Сегодня Кащей вспоминает, как давно не работал руками.        Через пару часов, как он расстался с Володей, вернулся к его дому уже с пацанами. Те на этаж поднялись, в дверь постучали, открыл им Маратка. Улыбнулся широко, в вопрос не въехав пока. Пустил в квартиру Турбо и Зиму, они на бодрых ногах прошагали вглубь.        — Кащей за видаками прислал и эт… Тебя зовет тоже. Ток брату не говори. Турбо улыбался от уха до уха. И Марат невольно улыбнулся тоже, соображая, что дело какое-то хорошее…        Нырнул в комнату. Брат спал, уставший, хмурился чему-то своему во сне. Марат оделся тихо в костюм спортивный, вышел в коридор. А там мама с парнями уже болтает во всю.        — Так, а ты куда так рано пошел?        — В библиотеку, мам, — уверенно кивнул Маратка, улыбаясь шкодливо.        Та вскинула брови. Наверное, что-то с Андреем будет делать, подумалось ей. А пацаны едва сдержали усмешки. Тетя Диля такая милая женщина, ее обидеть своими улыбками не хотелось, но Марат видел, как они гасятся, и гасился сам.        Подхватили видаки. Спустились. Сели в машину. Кащей курил, пуская дым из носа. Похож был на злющего, готового огонь выпустить дракона. Опасного, осторо-опасного, от выражения его лица жилы стыли и в пятках селилось все маленькое твое существо. Редко когда его таким можно увидеть. Во-первых, для этого Кащей должен быть трезвым. Во-вторых, надо минимум кого-то важного убить, покалечить или, еще хуже, на чью-то честь посягнуть, в основном, разумеется, его. И отчего-то Марат соображал, что дело в Вове. Обида коснулась: как так? Ему ни слова, а Кащею всё и сразу? Ну и брат!        Тяжелым весом видаки легли на коленки каждого из пацанов. Было их трое. Марат сел на переднее пассажирское, отбив право у Вахита. Кащей знал, что мальчишки захотят развлечься, Маратка будет счастлив до опупения за брата ответить — потому и взял их. А со взрослыми, серьезными дяденьками Никита уже всё давно обсудил. Не просто, кое-где кое-кому кое-что должен, но если Вова будет в безопасности — мелочи. А всё остальное не проблема.        — Как брат?        Никита выбросил окурок и закрыл окно. Провернул ключ зажигания, завел машину. Звучал деловито, спокойно — он уже выпил, ему уже нормально. Отпустило волнение на время.        — Да пиздец… Вчера я пришел и ахуел от сюрприза. Весь синий… Спит щас.        — Сказал тебе, что это Желтый сделал?        Марат опустил брови, взгляд его стал тяжелым. Посмотрели друг на друга, разделяя одну ярость на двоих. Спокойную, холодную ярость.        — Вот так, — кивнул Никита, отворачиваясь от парня к дороге. — Сейчас мы с вами решим одно дельце. Всегда помните, мальчики, обижать омегу очень нехорошо. Вдруг, за нее кто-то может ответить, м? И хуй потом вывезешь.        Пацаны весело хмыкнули. Никита глянул на них через зеркало заднего вида, криво улыбаясь сам.        Минут через десять были на адресе. Пацаны вышли, Никита открыл бардачок. Пистолеты, тетрадка с важными именами и номерами, зажигалка, сигареты и очки — всё на месте. Глаза застыли на пистолетах, он подумал и решил по-другому. Вышел сам. Убить — мало, прозаично. Желтый Вову избил, чуть инвалидом не сделал, жизнь попортил, напугал; Вова из-за него плакал… Нет, мелко! Покурили лениво. Никита бросил окурок, скользнул к багажнику. Достал биту, отдал ее Маратке. Тот в улыбке растянулся странной, вес биты в руках не осознавая. Не осознавая в полной мере, что сейчас произойдет.        Можно втягивать голову в плечи, как маленькая пугливая ящерка, боящаяся крупных капель дождя где-нибудь в джунглях. Можно ходить по темноте и оглядываться, бесконечно ожидая нападения из-за угла. Сжимать ключи в руке или крутить в кармане кастет. Можно забегать в подъезд, резко и громко хлопая дверью, чтобы испугать подсторожившего тебя в закутке… Можно и днем ходить и спину прямо держать, как стержень, чтобы никто не подумал, будто ты боишься. Будто не ты столько дерьма наделал людям, что у кого-то может возникнуть мысль пустить тебе перо в печень или, взяв за волосы, оттянуть шею и резануть по бьющейся крупно жиле.        Вадим не ходил никуда. Вовочка ему так набил рожу, что он решил засесть и не отсвечивать, дела решил по телефону. Возникнут вопросы. А нет большего позора, чем сказать, что тебя отмудохал омега. А для авторитета быть отмудоханным — уже и без деталей не по статусу. Только убитым, но не избитым. Не омегой или женщиной. А Вовочка ему нарисовал стыда и позора на всю рожу, всё тело. Умеет же махаться и на смех зло-ироничный тянет: Вадим же его и научил, чтобы мальчик мог за себя постоять.        Дома под ропот телевизора у него было время подумать. Не так много, но было. Вадим вспоминал прошедший вечер. Всё, как под пеленой, будто он был не в себе, будто всё было не реальным, а выдуманным, подробно описанным… Ненастоящим, невесомым. Он не мог уснуть и думал всю ночь. А утром загрузил кофеварку и, как будто острые лезвия крошили его мозг и мысли, слушал внимательно, как вместо них крошатся зерна. Запах вбивался в нос, трезвил. Мысли сам собой приводил в порядок. И лучше бы того не делал.        Вова не пах Кащеем. Но не мог Кащей просто так дать денег омеге, такую большую сумму никто просто так не мог дать. Не мог. Вова ему явно оказал услугу, и не просто, и только вот интересно — с какой радости Кащею? Неужели нравится Вове стелиться под такой мусор? Черт пойми этих домашних мальчиков. Им чем хуже — тем слаще? Чем гаже, тем приятнее? Да и черт бы с ним, если бы спал. Плевать. Век бы рад был, что его и такого выбрали, после всего, и выбрал нормальный мужчина, а не черт пойми что...        Вова умолял его остаться. А Вадим ушел. Испугался, что сломал его, и сбежал. Но ведь мог помочь… Что-то сделать… Вовочка не мог встать, остался там один, совершенно один… Блять! Стыд отщипывал от сердца кусочки. Не по-мужски вышло, некрасиво.        Он ударил Вову. Ударил осознанно, больно, со всей злобой внутри. Выплеснул, как на какой-то шалаве, с которой так можно поступать… Смог. Позволил себе. И в кулаках теплилась не только боль от ударов, но и стыдливое же удовольствие. Ударил, показал силу, напугал… Ведь у Вовы много слабых мест. Он, например, с трудом выдерживает, когда на него орут — уже этим можно его довести. В ответ кусает больно, орет не меньше, но в глазах всегда стоят ниточки слез и белки красные. Он, например, не выдерживает ударов в живот и всегда пищит жалобно… Вову легко заломать. И Вадим теперь знал, какая хрупкая у него шея.        От знания мерзко и тошно. Что он наделал?        Кофемолка перестала скрежетать, занявшись гудением. Вадим очнулся, выключил ее из розетки. Сделал крепкий кофе с несколькими ложками сахара. До сих пор не мог прийти в себя и надеялся, что напиток поможет. Надеялся, что разбудит его. Что сейчас он откроет глаза и всё окажется сном.        Он почти задушил Вовочку. Что бы было, если бы не «Ай!»? Страшно представить. Сейчас бы сидел не здесь, не в гостиной своей с мебелью дорогой, а в комнате допроса и договаривался о сумме, за которую все заявления потеряются, ориентировочка не выйдет, оформится несчастный случай… А может быть и придется. Встал ли Вовочка? За тяжкие телесные легко присесть, а папаша у него с руками длинными… Это же какие проблемы теперь начнутся…        Он чуть не убил человека из-за Вовочки… Любит ведь так, даже шлюхой любит, не побоялся выстрелить за него. Мог бы в этот раз так же взять и глаза закрыть, бесконечно после имея в руках настоящее сокровище, пусть и доставшееся с мятой оберткой. Вовочка же красивый… Красивым всё можно.        Всё это безумие. Это страшно. Он не мог этого сделать… Но сделал осознанно и смело, и жалел только о том, что рука поднялась на Суворова. Вовочка ему никогда этого не простит.        Всё кончено. Вовочка может не переживать, Вадим не тронет его больше. Больше не осмелится помешать ему, не попортит его жизнь, молодость…        А чтобы было не повадно — ему помогут желание отбить.        В полдень дверной звонок трелью заставил вздрогнуть. Вадим никого не ждал. В глазке встретила темнота — снаружи закрыли обзор. Открыл дверь, снял с цепочки, распахнул почти полностью. За ней оказался Кащей в компании своих пацанов. Желтый улыбнулся насмешливо:        — Что, пришел в гости? Вовочку потрахать не получилось, некрасивый стал?        Настроения на разговоры у Кащея не было. Работу руками он любит делать молча, языку когда-то же надо отдыхать? Он не шелохнулся от слов чужих, резко вытянул здоровую руку и беспрепятственно схватил мертвой хваткой горячую шею Желтухина, сдавливая под ладонью трахею. Хотя левая рука его несколько слабее правой, нет разницы, какой душить. Получалось одинаково хорошо. Желтухин открыл рот, как рыбка, схватился руками за его предплечье, отчаянно цепляясь за рукав пальто. Спустя пару минут ноги подогнулись в коленях и он начал падать. Кащей отпустил его, отряхнул руку, будто от грязи, выпутываясь из чужих слабых ладоней. Желтухин рухнул, страшно захрипел горлом, втягивая жадно воздух. Зашел Кащей, следом за ним зашли пацаны.        Оставили видаки. Двое подхватили Вадима под руки. А дальше, как в едва ли забытом прошлом: стульчик, руки выкрутить за спину, в свои взять не трубу, а модную сейчас биту и поиграть чужой головой в бейсбол. Хорошая игра! Кащей по телевизору видел. Особенно прикольно, когда вместо мяча летают зубы из чужого рта.        Замахнулся, первый удар пришелся повыше виска. Второй по носу — чтобы так же уродливо хрюкал, как Володя, ртом дышал долго-долго. Следующий раз по челюсти, ухмылку окончательно стирая. Встал сбоку — стал целиться по ребрам, а особенно в мягкое, беззащитное брюхо. Устал сам. На два шага отступил, выдохнул. Биту Маратке отдал. Закурил. Пока Желтый приходил в себя, уселся на его диван вальяжно и затянулся глубоко.        — Что ж ты двери-то открываешь кому попало? Когда-нибудь убьют. Меня вот в подъезде хоть чуть не прибило, а ты уж совсем тупо попался.        — А что, — свистя и шипя, Вадим говорил, пуская без контроля кровавые пузыри изо рта, — не сегодня? Ссышься?        — Нет, — лениво отмахнулся Кащей. — Володе тебя жалко. Попросил ничего не делать. Но ты как-то много хуйни делаешь, как для человека с поджигаемой квартирой…        Кащей оглянулся задумчиво, барабаня пальцами по спинке дивана.        — … машиной… салоном… кафешкой своей…        Нахальная улыбка свистнула:        — Угрожаешь?        — Да, — со сладостью утвердил Кащей. Он говорил, а дым валил изо рта и носа струями, очерчивая его. — Ты помни, Вадимка, я же ебанутый. Я не за убийство мухи сидел.        Глаза болотные так и скользили по Желтухину, его роже краснеющей снова от крови, по бороздам лопнувшей кожи, наливающимся синякам. Не жалко, в груди не болит. Кто-то скажет, что Никита — человек страшный. Но когда ломаются чьи-то кости на улице… Ему так наплевать. Никакого сопереживания, никакого горя, стыда или мерзости, наслаждения и триумфа он не испытывал никогда. Все равно, что работать в морге — ты просто делаешь свою работу. Тупо, без лишних дум: а кто же этот человек, которого ты потрошишь? После работы вымоешь руки, вернешься домой и нежно поцелуешь любимого человека, думая только о хорошем. Поешь, потрахаешься, поспишь, утром опять на работу брюхи вскрывать, на выходных с любимым в театр… У всех своя работа со своими нюансами и графиками. Живут от халтурки до халтурки, от выходного до выходного. Не думают, просто делают и делают.        Вот и Кащей, приступая к работе, никогда не думал, бил и бил. Если бы много думал — помер бы уже давно. Стыдно потом, после, не по-человечески как-то выходит. Стыдно, отмолить грех хочется. Но с волками жить — по-волчьи выть. И может быть он человек опасный и страшный, но уж как сложилось. Он мил с теми, кто мил с ним — простое правило, жизненное, у обычных людей тоже в ходу. И может быть глаза чужие смотрят на него со страхом… Главное, единственно важные ему карие глаза смотрят на него с теплом. И единственно важный человек его не боится.        Скользил взглядом по парням своим… Серьезный Вахит прохладно наблюдал за всем; умеет быть туповатым, когда надо. Далеко пойдет, голова, можно дела доверить, лениво думается Кащею. Марат мрачный, у него с братом на пару глаза умом обременены — что-то высокое вечно в них вошкается, принципиальность и твердость, верность позиции. А еще чувства, вот это уже так по-человечески, но в джунглях совершенно излишне. Не на улице бы пацану быть.        От чувства Марат со всей жестокостью прилип к стене и наблюдал с холодным наслаждением за тем, как устанавливается справедливость. Ему не было жалко, ведь Желтому не было жалко его брата.        А Валера выглядел, как пружинка, как ребенок, готовый канючить поиграться с битой. Кащей кивнул пацанам:        — Не стесняйтесь.        Марат молча биту отдал, разрешая Турбо поиграться. Тошно такого говна, как Желтый, касаться, но он поменялся с Валерой и выкрутил тому за стулом руку, больно, без меры. А у Валеры… Праздник какой-то! Он заулыбался, сорвавшись, смело замахнулся и продолжил чужое дело под одобрительные улыбки своих.        Комната наполнилась жесткими тычками. Слышалось тяжелое чужое хрипение. Кащей закончил курить и рукой остановил бойню. Хватит, пойдет. Вадима отпустили. Он свалился со стула на пол. В животе будто каждый сантиметр кишки отбит, шевельнуться больно… Глаз не смыкал из принципа: зажмурится или закроет — слабак. Видел, как ботинки Кащея останавливаются перед его носом. Как полы пальто касаются пола, складываются, когда тот садится на корточки возле него.        — Для Казани тебя больше нет, Желтый.        Глаза оценивали картинку. Кащей вздохнул под чужой сдавленный, болезненный хрип. И во вздохе этом было столько радости. Чистой радости. Довольства моментом. Как впервые закурить спустя несколько дней завязки. Расслабление по сосудам растекается и вдаряет прямо в мозг.        Хорошо. Не из-за того, что бить понравилось. Всё закончилось — вот это хорошо. Выплеснул всё, что Желтый заслужил, что скопилось в грудине на него. За Вову он ответил — вот это хорошо! Теперь спокойно.        — Жалко, слова ты не держишь, — с наигранной досадой заключил вдруг Кащей. — Ты ж сказал, если не выберет тебя — отступишь, не тронешь. Зачем ж напиздел? Клялся мне. Память хорошая, — вздохнул, — ты уж… Не огорчайся.        Рабочий момент заставляет подняться. Желтый что-то силился сказать, прорычать, но выходило жалко. Никита ногой развернул Желтухина на живот. Руку вытянул — Турбо биту положил. Вес ее не пьянит, не пугает. Никита примеряется по позвоночнику, повыше поясницы, замахивается — удар, вскрик, перелом. И нету ножек. На ближайший год точно.        Бита в руки пацанам возвращается.        — Ну, ты выздоравливай. Свидимся, может, кто знает?        «Дом Быта» больше нет.        Постоял с секунду. Хотел пнуть, но уж как-то вычурно выйдет. Кивнул мальчишкам своим и все с ним вышли, дверь за собой прикрыв. Марат выходил последним. Осмотрел тело, квартиру чужую… Ощутил в груди странное чувство, новое — непривычного смятения. Око за око — оно и правильно, так надо… Так надо.

***

       В понедельник в газетах написали свежую заметку про проблемы с проводкой в салоне Желтухина и его кафе «Снежинка», вследствие чего возник пожар и все сгорело. Вова читал об этом утром, за завтраком, когда Марат нырнул за стол. Диляра занималась посудой, отец уже давно на работе…        — Ты имеешь к этому отношение?        Вова развернул к брату статью и посмотрел требовательно. Марат пожал плечами, кривя в непонятках губы:        — Седня узнаю на сборах, наши это ваще или нет… А че, до тла?        — Да… Но пишут, что никто не пострадал…        Газета зашелестела. Пальцы ловко перелистнули страницу. Марат проследил за братом и взглядом его, который уже не читал, а цеплялся за мелкие картинки в газете… И готов был поклясться, что тот уголками губ улыбается. И сам улыбнулся с чувством шалости. Они понимали, что рук дело это может быть только одного человека. Ну, или пары своих… Но Маратка у помещений даже не терся. Кащей сказал, что им хватит, а проводкой занялся кто-то другой. Возможно, Демид. Все-таки есть у Кащея какая-то слабость к огоньку, которую он не осознает в полной мере.        Маратка убежал рано, он обещал Андрею с ним в школу пойти. Ильдар Юнусович в четверг прошедший тому сказал наконец, что больше возить их не будут, на что оба выдохнули: ну позорище же — в ментовской машине до школы…        Желания должны быть оформлены всегда правильно и четко. Вот хотела Флюра Габдуловна, чтобы Андрей помог Марату повысить посещаемость, чтобы оценки тот какие-то получал не за красивые глаза своей мамы и ее умение найти ткани дефицитные или колготки, конфетки… А за свои личные успехи — вот и пожалуйста. Повод ходить в школу от и до только не радостный оказался: Марат боится, что без него Андрею будет плохо, что без него над ним снова будут издеваться. А пока он здесь — боятся. Оно и хорошо. Скоро все забудут и про слух грязный и будет порядок.        А раз уж он ходит в школу, приходится отвечать на уроках. Сам бы Марат не стал, его Андрей заставлял, и по сути отвечал сам же, только его ртом: шептал подсказки, а Суворов повторял, без конца дурачась. А че? На уроке и не поржать — дело тухлое. Так хоть весь класс веселится!        После того, как они зашли в гости к Желтому, Марат еще некоторое время пребывал в странных мыслях и чувствах. С одной стороны, так надо. Так правильно и нормально. Мир на самом деле дикий, люди только делают вид, что умеют решать проблемы мирно. Если бы умели, была бы война? Если бы умели, резали бы от зависти куртки в гардеробе? Если бы умели, гадили бы исподтишка? С другой стороны, Андрей и Вова — его главные сейчас ориентиры на человеческие ценности. Появились в его жизни и попортили ранее понятную схему жития, где «глаз за глаз», «спиздил и ушел — нашел», «бей и беги» — основные постулаты. Они так не живут, а хочется, как они... Вот и думай, отмудохать Дениску так же, как Кащей Желтого, или пожалеть, пусть ходит?        Нет, думается Марату. Глаз за глаз — поучительно. Взрослая детина, а за языком не следит… Так надо человеку подсказать, как это делается. Подтолкнуть к осмыслению.        День был до смешного богат на их встречи. Как бы Денис не избегал, не прятался по углам, чтобы не встретиться с Суворовым, а они будто нарочно встречались. То в столовой рядом на раздаче стояли, то на физре столкнулись в раздевалке, когда старшие выходили, а младшие заходили. То в коридорах нет-нет, а столкнутся.        В туалете встретились. В соседних кабинках отлили. Пошли руки мыть. Мыло хозяйственное меж рук крутилось. Ладони воду лишнюю сбрасывали. Через зеркало, черными пятнами поросшее, смотрел Марат на него исподлобья слегка, но с улыбкой без угрозы, скорее с насмешкой и скрытым плохо удовлетворением. Забавно, что Денис на него смотреть боялся. Храбрился, плечи прямо держал, а руки-то дрожали, сколько бы он их в потоке воды не купал, скрывая.        — Чет ты напряженный какой-то. Боишься или че?        И спрашивал, веселясь. Денис, обманувшись, расслабился на малость, ответил:        — Да нет, чего бояться…        — Ну, смотри. Встретимся, — многообещающе бросил Суворов, спиной наваливаясь на дверь и выходя из нее. Денис его не понял.        А дальше не виделись. Маратка с Андреем до самого вечера занимался школьными плакатами к приближающемуся 8-му марта в актовом зале и, на удивление, этим праздником руководил не Коневич. Правильно, он же не женщина, даже не омега, ему не знать, как такие праздники делать! Зато было много девчонок и много омег, кто занимался репетицией на сцене и с кем можно было задорно поболтать. Под ревнивый взгляд жениха…        — Дуешься?        — Не дуюсь, — бурчал Андрей.        — Да чё ты… Ну я не виноват, что самый обаятельный и привлекательный, — Марат смешно покрутил головой, глаза прикрыв, демонстрируя свою обаятельность и привлекательность.        Глаза приоткрыл чутка и увидел, как Васильев от смеха губы едва держит сомкнутыми. До чего красивый, жуть просто…        — Тебе это кто сказал? Слепой? Он врал.        — Очень смешно, Андрей Васильев! Давай, там восьмерка кривая…        — Довыебываешься — сам рисовать будешь, — справедливо проворчал ему тот, перебивая.        Марат почти животом лег на стол, наблюдая лениво, как аккуратные руки кисточку держат и рисуют. Мазок за мазком… У Андрея все руками получается плавно делать. Только бы мысли сейчас в не то русло не ушли, до туалета бежать далековато…        — У нас будет концерт восьмого, в музыкалке. Придешь?        — Приду, — уверенно кивнул Суворов. — Че за вопросы?        — Вдруг, занят будешь, с пацанами…        — Андрюха, надо будет — мы все придем на тебя посмотреть. Ты у нас уважаемое лицо! Как мой брат.        Андрей со смеху фыркнул, не веря, и головой замотал. Ну-ну! Чести ради, пацаны с Универсама его не трогали, когда случилась вся та история, от которой ему до сих пор хочется отмыться и о которой с трудом удается забыть. Если бы Марата не было рядом, Андрей бы бесконечно думал о том, что он сделал не так, чтобы над ним так издевались… А с Маратом выходило не думать, не пытаться понять, не злиться, не волноваться и не нервничать из-за того, что он не все знает и не все понимает, не всё может проконтролировать и сам решить.        Андрей не сгорал от обиды, ноющей в груди, но только благодаря Марату…        Защитник его, крепкая и сильная стена. Андрей ласково посмотрел на него, а Марат привычно смутился. Всегда так неловко, когда Андрей на него вот так смотрит, у него лицо сразу такое мягкое становится, губы тянутся в маленькой улыбке, а у глаз теплых, нежных, собираются маленькие, едва заметные морщинки… Неловко. Как будто и не за что на него так смотреть: он же ничего не сделал! Все, как обычно… И смущение это так нравится Андрею. Марата просто хочется зацеловать такого… В чем он себе не отказывает, тянется к нему и целует в теплую скулу. А Марат за губами его тянется головой, желая касание хоть на секундочку продлить… Какие же у Андрея губы…

*

       Можно сколько угодно прятать голову в плечи, сжимаясь от страха, как сжимается устрица, когда получает каплю убивающего ее лимонного сока… Всё равно конец неизбежен — ракушку вскрыли, спинка щелкнула в корне и не прирастет обратно.        Вечер поздний. Денис смелости набирался, идя по улице спокойно, а глаза бегали и бегали по темным углам. Он никогда раньше не смотрел по сторонам, никогда не изучал, какие авто есть у жителей его дома. Знал пару блатных соседей, но никогда их не боялся — им не до него и ему не до них. Было. Теперь нервное напряжение распирало его.        Мысли копошились. Если бы Суворов всё знал, он бы сразу всё решил. Суворов подозрительно спокоен, как для своего характера, так и для альфы, на чью омегу посягнули. Спокоен, с Андреем рядом, иначе на него не смотрит, кроме как с любовью и нежностью; предложение это дебильное сделал, после которого уже никто не мог вспомнить, что Андрей шлюха — и от груди отлегло у Дениса: не хотел он, чтобы с Васильевым так обошлись. Не знал, что так выйдет…        Все, как прежде, как будто Денис не совершал ошибки язык распустить во всех смыслах, а значит, что Суворов не знает. Знал бы — закрутился бы уже ком из заявлений, уголовки… Все бы уже текло своим чередом. Видимо, Андрею стыдно, очень стыдно ему сказать. И хорошо.        Дверь подъезда хлопнула за ним неожиданно громко. Денис вскочил на пролет к своему этажу, поправляя лямку сумки на плече. Он поднялся на пару ступеней, когда перед ним возникла стенка из двух парней. Страх холодом шлепнул по щекам, ныряя прямо в грудь. Денис дернулся убежать, но на лестнице вниз стенкой встало еще двое. Медленно кто-то за ними шагал наверх. Марат проскользнул между парнями, как кот. Руки в карманах держал. Смотрел выжидающе на Дениса, глаза в глаза… Прямо, изучающе. А тот на шаг от него, как зверек от огня, отшатнулся.        — Вот и встретились, — с улыбкой выдохнул Суворов. — А чё ты боишься? Есть, чего?        — Я ничего не делал, — поторопился найти оправдание Денис.        Сжималось всё тело в комочек. Опоясывал страх. Глотка гулко сглотнула слюну. Голос дрогнул, из-за чего послышались веселые хмычки Валеры и Вахита.        Суворов растянулся в насмешке, обманчиво добро звучал:        — Да ты че… А Андрей типа напиздел мне?        — Не знаю, что он тебе сказал…        — А знаешь, че я понял, — перебил его Суворов. Голос его, твердый, отрезвлял и страшил еще больше. Ладони Коневича потели, крепче сжимая лямку сумки. — Что это ты на него напиздел, так? Ты первый сказал?        Уверен Суворов быть не мог. Мало ли, кто-то кому-то еще сказал, Денис услышал и подхватил. Но почему-то он догадывался, что прав; может быть потому, что умный старший брат подкинул идею, может быть потому, что Денис имел на Андрея виды конкретные и на него не подумать странно. И теперь жадно выискивал в чужом лице подтверждение своей мысли. Всё же нужно выяснить вопрос, прежде чем решить, насколько сильно отмудохать человека. А то несправедливо выйдет!        Справедливо уже ему голову свернуть за поцелуй. Ревность и злость смешивались, Марат держался. Андрею обещал не доходить до уголовки — хотя бы попытаться стоит. Но это тяжело — держаться, думать. Обидели его любимого человека, Андрей плакал, Андрею было плохо, он до сих пор в кабинетах отсиживается один, если встретит косой взгляд… За слезы его Марат хотел Коневича убить. Но убить — это как-то мелко. Вон, Желтый, может, инвалидом остался — на всю жизнь память за ошибку. Может быть еще раньше бы им стал, если бы Кащей знал, что тот Вову назвал шлюхой.        А Коневич сглотнул. Поймали. Узнал Марат, да только как концы нашел? Как!? Холодный пот бросился на спину. Вплоть до затылка шевелилась шкура. Ответ не полез ни на язык, ни на ум. Только ресницы дрожали. Страшно, как ребенку перед раскатом грома…        — Ты это сделал.        А Марату хотелось натыкать Дениса, как котенка в дерьмо, жиденькое и вонючее дерьмецо, оставленное на пороге трусливо. Дерьмецо, которое все растоптали по пространству, которое коснулось Андрея. Андрей этого не заслужил.        — Это не я, — глупо врал Денис. Ему хотелось ухватиться хотя бы за призрачные щепки спасения. И тут же сдавался, так же глупо, наивно думая, что правда спасет его от кулака: — Я не специально, я просто…        Вот и всё. Стенка парней сзади подобралась, Денис впечатался в них спиной. Руки назад завели, в суставах стрельнула дикая боль. Зубы сжались, вскрик сдерживая, скрипнули, страх подступил к горлу. Больше всего Денис боялся боли. И первого удара.        Способность думать куда-то потерялась, прихватив с собой и способность остановиться. Психанул. Столько злобы, агрессии, ненависти скопилось в Марате с Москвы — огромный ком требовал своего выхода. Он мог сколько угодно сбрасывать напряжение в качалке, мог бы направить все эмоции в возбуждение и сдрочить в унитаз каждую мысль о мести… Но желание бы никуда не делось. Он извелся бы, если бы ничего не сделал, не нашел и не наказал суку. И наконец Марат мог выместить всё по адресу. Он подошел к Коневичу ближе, между их лиц оставалось с сантиметр. Чужое рваное дыхание касалось открытой кожи. В лице Марата не осталось жалости.        Первый удар под дых — шлепнулась сумка с плеча, второй в челюсть — слетели и жалобно дзынькнули очки. Кулак сразу саднил в костяшках. Дыхание Коневича эхом отдавалось о стены. Суворов бил в одну точку, заразившись идеей странной: за рот болтливый решил Коневичу челюсть сломать, чтобы неповадно было. Удары точные, глухие, дыхание собственное срывалось от приливающей все больше и больше агрессии, грудь болела, ее выпуская, и рот слюной наполнялся жидкой, как получается от усердного, монотонного труда…        Сломал. Руки отряхнул, боль сгоняя. Коневич пускал слюни кровавые и уже ничего не мог говорить. Слышалось болезненное мычание. На том Суворов рукой махнул и на шаг отошел, любуясь работой. Посмотрел на него, в глаза чужие слепые, на рот перекошенный; нижняя челюсть сломана, отвисла. Марат наклонился, схватил за нее жестко, заставив Коневича едва ли не взвизгнуть, и приблизился вновь лицом к чужому:        — Еще раз дернешься в его сторону — убью. Понял?        Теперь настала очередь пацанов развлечься. Две живые стенки окружили Коневича, послышались тычки, задорные смешки и отвлеченные разговоры пацанов. Валера жвачку сплюнул аж, поймав удовольствие от процесса… Ему вдвойне хорошо: придет, пацанам расскажет, как избили за своего, потом девочке своей расскажет, чтобы ничего не боялась — за нее заступятся тоже… Поболтать будет о чем, предвкушение от этого приятное…        На умах что Вахита, что Валеры все это время одна только мысль крутилась… Это же надо быть такими омегами, чтобы за тебя альф так пиздошили! Что старший Суворов — Кащей с первого дня, похоже, влип и вокруг крутился, курточку ему вернул, пацана своего попозорил, поучая остальных, авторитета соседнего не зассал отмудохать... Что Васильев — вообще пай-мальчик, на которого Марат сначала ругался, как на последнего за дебильный английский, а теперь за него нешуточные угрозы оставляет…        В самое сердце вошли, родными стали… Да, любовь… Штука страшная! Что только из-за нее не творят!