Впервые за свою жизнь он влюбился

      Юра уже не знает, как пережить этот чертов день. Ноябрь не радует их хорошей погодой примерно с сентября, так что Юра минимум два месяца выживает только на существовании в классе батареи, теплых кофтах и Анином термосе с горячим чаем, который она всегда таскает с собой специально для Исаковского. Курить хочется до такой степени, что кончики пальцев мелко подрагивают, отдавая неприятным зудом где-то в подушечках. До безумия хочется простого человеческого поспать и не возвращаться домой. Юрин побег был в сентябре, но атмосфера в квартире до сих пор накалена до предела и даже детская простота Миши не спасает, пусть и немного отвлекает. Отопление работает исправно, но в тех стенах все равно до безумия холодно. Мать поглядывает холодно и осуждающе, исподтишка, будто и не хотела, чтобы сын возвращался, а отчим, кажется, вообще забыл о том, что в доме существует второй ребенок. Не говорит, не здоровается, не смотрит. Не то чтобы Юре от этого хуже, но все равно раздражает. Рана под глазом только-только затянулась, оставив за собой розовый воспаленный шрам, который со временем побелеет и перестанет быть таким заметным. И Юра не получил даже самых простых извинений, но зато, только вернувшись, получил взгляд из разряда «Ты сам виноват». Что ж, Юра это пережил.       Пережил, но не значит, что отпустил. Все это дерьмо вкупе с приближающимися экзаменами давит на плечи с такой силой, что Юра уже готов расслабить подкашивающиеся ноги и просто лечь на пол, остаться здесь навсегда и просто замерзнуть к чертям. На четвертом этаже до безумия холодно, особенно в туалете, в который он зашел просто потому, что там тихо и спокойно. Голос Вадима отталкивается от треснувшего в некоторых местах кафеля, а его пиджак, висящий на Юриных плечах, вообще не помогает. Исаковскому не стыдно кутаться в чужую одежду, будто в кокон, не стыдно показывать, что он пропускает чужую болтовню мимо ушей и не стыдно не реагировать в моменты, когда другой человек как минимум удивился бы. И рассматривать Вадима ему тоже не стыдно. Этот ублюдок выше и шире Юры, что обусловлено не столько возрастом, сколько чертовой генетикой, и, не о чем говорить, он привлекательный. Юра вполне может понять, почему многие девушки из школы так мечтательно вздыхают, стоит только Немико пройти мимо. Обычно такой отчужденный, сейчас он смотрит на Юру с легкой ухмылкой, приподняв бровь, и опирается спиной на стену рядом с одной из кабинок, сложив руки на груди. Ему в одной рубашке, кажется, вполне комфортно. — Ты совсем раскис, — все с той же ухмылкой замечает Вадим, в ответ на что Юра лишь закатывает глаза. Держать свой нервный срыв в узде кажется уже почти невозможным — Слушай, ну правда. Ты меня никогда не слушаешь, но сегодня тебе как-то особенно похуй. Тебе нужно расслабиться. — Расслабиться? — Юра приподнимает бровь, плотнее кутаясь в чужой пиджак, и шмыгает замерзшим носом — Что, предлагаешь напиться до поросячьего визга? — Нет, почему. Каждый расслабляется по-своему, — пожимает плечами Вадим и сдувает с глаз свою крашенную прядь — Может, в твоем случае «расслабиться» означает почитать в тихом уютном месте в гордом одиночестве и покурить. Я не знаю, ты же про себя ничего не рассказываешь. — Не ставь это мне в упрек, — бурчит Юра, но он прекрасно понимает, что вряд ли выглядит хотя бы строго в глазах человека, который выше его на полторы головы — Иначе я развернусь и уйду. — В шумный кабинет к любимым одноклассникам? — этот чертов ублюдок явно чувствует свое превосходство — Сомнительная угроза.       Юра поджимает губы, чувствуя, что его эмоциональное состояние сейчас держится на одной истертой ниточке. Желание закурить вдруг резко подпрыгивает настолько высоко, что хочется плюнуть уже на все и просто свалить с оставшихся двух уроков. Хотя у него нет ни одной сигареты, даже недокуренного бычка в карманах. У него есть только Вадим, который весело смотрит своими черными глазами, постукивая пальцами по предплечью, и чуть наклоняется вперед, чтобы не смотреть на собеседника сверху-вниз. И его тихий смешок становится лезвием, который беспардонно перерезает ту побитую жизнью ниточку, на которой держалась его нервная система. Мозг, который разом заплывает туманом, видит только один вариант и, соответственно, один инструмент, который, гипотетически, может помочь прийти хоть к какому-то внутреннему балансу хотя бы ненадолго. И этот инструмент сейчас стоит напротив и хмурит брови, явно заметив какое-то изменение атмосферы.       Юра ни о чем не спрашивает и ничего не говорит. Он просто толкает дверь кабинки, возле которой стоит Вадим, и, слабо контролируя собственные движения, буквально заталкивает в нее парня. Дрожащими пальцами закрыть дверцу на криво прикрученный шпингалет действительно сложно, но Юра справляется и тут же опирается на фанеру спиной, сминая чужую рубашку на плечах, бывшую до этого идеальной, замерзшими ладонями. Вадим парень умный, на самом деле, понимает, к чему все идет, но Юра все равно бросает остатки самообладания на то, чтобы еще немного задержать этого человека на расстоянии. Хотя бы таком ничтожном. — Это ничего не значит, ясно? — шипит Юра, пока Вадим просто смотрит на его губы и бездумно кивает — Ничего.       Стоит только расслабить запястья, как чужое дыхание опаляет щеку, а широкие ладони ложатся на бока под чужим пиджаком. Вадим не заботится о том, чтобы плавно наращивать темп, как это бывает в фильмах или книгах, не делает никакой скидки на то, что это, по сути, первый поцелуй Юры. Он сразу начинает с легкого укуса и проталкивается языком через сомкнутые Юрины губы, сжимает пальцы на теплом свитере и практически вдавливает Юру в фанерную дверь. Угнаться за его темпом без какого-либо опыта Исаковскому сложно, но он справляется, стоя не на носочках, а практически уже на пальцах ног. Если бы не опора позади, давно бы уже потерял равновесие. Но, тем не менее, это работает. Мысли исчезают, как и переживания и проблемы, время исчезает тоже, растворяется в этом поцелуе, который больше напоминает борьбу. Не борьбу, а гребаную войну не на жизнь, а на смерть. И Юра уступать не намерен. Он не пытается вести поцелуй, но он царапает ногтями чужие плечи, вдавливает пальцы в кожу со всей силы, когда Вадим начинает забываться, и мстительной кусает Немико за нижнюю губу, щурясь до цветных точек под закрытыми веками. Тот в ответ лишь усмехается в поцелуй и проводит языком по кромке Юриных зубов с сильным нажимом.       Юра возвращается в сознание лишь когда слышит приглушенный стенами звонок в коридоре, оповещающий о начале нового урока. Вадим, увлеченный до предела, не слышит вообще ничего, скользит пальцами от Юриных боков к талии и дергает на себя, вынуждая неловко покачнуться на затекших и уставших от долгого стояния на носочках ногах. Придурка приходится буквально отталкивать от себя, и только эту силу он понимает. Они молча смотрят друг другу в глаза несколько секунд, Юра — холодно и уверенно, а Вадим — немного потерянно и с ноткой какого-то восхищения, и оба тяжело дышат, заполняя этим шумом пустой туалет. Юра, вытирая рот тыльной стороной ладони, уже не чувствует себя таким замерзшим и с чистой совестью отдает Вадиму пиджак, который тот забирает на автомате. — Так, — выдыхает Вадим, когда Юра, немного переведя дыхание, подрагивающими уже не от холода, а от выброса адреналина пальцами с громким щелчком открывает кабинку — Не ожидал такого рвения от человека, который впервые целуется. Удивил. — Заткнись, — почти шипит Юра, подходя к пыльному зеркалу у выхода из туалета. Выглядит он, конечно, так себе: смятый свитер, красные пятна на щеках и дрожащие руки — Приведи себя в порядок. Ты выглядишь, как жертва изнасилования, и это отвратительно. — А кто в этом виноват? — Вадим приподнимает бровь, но все-таки становится рядом с Юрой, заглядывая в зеркало. Выглядит он явно похуже — Пиздец.       Юра ничего не отвечает и никого не дожидается, просто выходит из туалета и, быстрым шагом направляясь к кабинету, встряхивает руками, будто надеется стряхнуть с них эту адреналиновую дрожь. О своем первом поцелуе он не мечтал, не расписывал сценарий в ярких красках у себя в голове. Но иногда задумывался, как и любой нормальный подросток. И в этих мыслях точно не было пункта «заброшенный туалет в школе, нервный срыв и никаких обязательств». В этих размытых моментах Юра думал о каком-то несуществующем человеке, в которого будет влюблен так, чтобы до глупой улыбки без причины и желания просто молчать рядом. Чтобы они были дома, и плевать, у кого, разговаривали ни о чем или просто молчали обо всем на свете, а потом скомкано и отвратительно неловко признались друг другу во взаимных чувствах. Юра однозначно находится в возрасте романтизации своего будущего и ему это не нравится.       Когда Юра стучит в дверь кабинета и аккуратно заходит, без нотки вины в голосе спрашивая у учительницы географии разрешение войти, он уже не чувствует дрожи в руках. Он чувствует только то, что в будущем, возможно, пожалеет об этом. Но это будет в будущем, завтра, через неделю или год, но явно не сегодня, так что все хорошо. Пожилая учительница кивает, провожая Юру до парты строгим взглядом, и только после этого начинает вести урок. Сидящий рядом Сережа показательно неодобрительно приподнимает нижние веки, но Юра лишь отмахивается от него, раскрывая тетрадь чисто для вида. Он не собирается писать. Он собирается подумать о том, как будет уворачиваться от эмоциональной реакции своего лучшего друга, когда расскажет о том, что произошло на этой перемене. И о том, как покалывает губы. Если это повторится, стоит попросить Вадима быть поосторожнее со своими чертовыми зубами и держать себя в руках. — Ненавижу эти твои прогулки, — бурчит Сережа, стоит только учительнице выйти из кабинета после звонка, и оборачивается к сидящей позади Ане, которая уже протягивает ему наполненную ароматным чаем с какими-то ягодами крышку термоса — Почему именно этот придурок? Нет, я могу понять твою гейскую задницу, но он не единственный симпатичный старшеклассник в школе. Вон, в его классе есть Андрей этот. Ничего такой. — Это который с длинными волосами? Вечно в наушниках и с выражением депрессии всего мира на лице? — посмеивается Аня, вытаскивая из пенала несколько небольших конфет, и Сережа кивает, делая глоток чая. Будто и не чувствует высокой температуры напитка — Да, он симпатичный. Его друг тоже ничего. Егор, вроде. — Егор, да, — кивает Сережа, принимая конфету из Аниных рук — И тоже симпатичный! Так почему именно Вадим? — Как минимум потому, что я поцеловал его на перемене, — выдает Юра таким тоном, будто рассказывает о погоде.       Сереже требуется секунда, чтобы переварить услышанное, а потом он давится своим чаем, едва не разбрызгивая его по Аниной тетради. Юра лениво хлопает друга по спине, пока тот пытается откашляться, и пожимает плечами в ответ на то, как Аня глупо хлопает ресницами, так и не донеся конфету до рта. Исаковский действительно начинает переживать, что Сережа такими темпами скоро задохнется, но потом он резко разворачивался, едва не сваливаясь со стула, и смотрит на Юру до смешного широко раскрытыми глазами. Его влажные губы то открываются, то закрываются, будто у выброшенной на берег рыбы, которая всеми силами хватается за жизнь. И Юра почти усмехается этому виду. Почти. Потому что он просто не успевает. — Что ты сделал? — вскрикивает Сережа, немного придя в себя, и Юра еще раз пожимает плечами, действительно веселясь с этого шоу — Блять, не весело! Нихуя не весело! Тебе лучше сказать, что ты шутишь, дружище. Прямо сейчас. — Он явно не шутит, — тянет Аня и, наконец, опускает руку, забыв про конфету — Так ты влюблен в него? — Нет! — Сережа шлепает ладонью по парте, глядя на Юру в упор. Спасибо одноклассникам, которые орут еще громче и на истерику Горского не обращают никакого внимания — Никаких влюбленностей. Нельзя! Да как ты вообще додумался? Кого угодно поцеловать мог, так нет же. Этого долбоеба решил! Сука, только попробуй сказать, что ты реально влюблен в него, я сначала тебе по шее дам, чтобы мозги на место встали, а потом ему, чтобы руки свои не распускал. — Не думаю, что он хоть что-то расскажет, если ты продолжишь на него орать, истеричка, — тараторит Аня, не способная держать свое любопытство, и запихивает насупившемуся Сереже в рот конфету, которую до сих пор держала между пальцев — Все, подыши пока. Юра, рассказывай, нам нужны ответы.       Юра вздыхает, устраиваясь немного удобнее, и медлит, отчасти для того, чтобы допить остатки чая из крышки термоса, а отчасти — чтобы еще немного помотать Сережины нервы. Тот сидит, похожий на воробья, сложив руки на груди, смотрит исподлобья и пережевывает конфету с такой агрессией, будто в своих мечтах уже перегрызает Вадиму сонную артерию. Хотя, скорее всего, так и есть. Юра не понимает, в какой момент и почему Сережа так не возлюбил Вадима, ощущение, что эта ненависть зародилась еще до их встречи, в момент рождения Горского. Вадиму тогда было всего два года. Бедный ребенок не заслужил такого отношения. Не в два года уж точно. — Нечего рассказывать, — вздыхает Юра, подпирая голову ладонью — Считайте это нервным срывом. Он мне не нравится. Я сказал ему, что это ничего не значит. — Как, блять, ты его поцеловал? — психует Сережа, но, по крайней мере, уже не орет Юре на ухо. Это прогресс — Я вот этого понять не могу. — Тебе причину или в подробностях рассказать? — Исаковский выгибает бровь, но, после звонкого недовольного удара по бедру, лишь закатывает глаза — Я же сказал, считай это нервным срывом. А подробности расскажу по дороге домой, если захотите. — Я не хочу, но я даже боковым зрением вижу, как у Ани глазки загорелись, — бурчит Сережа и вырывает конфету из Юриных пальцев — Моральная компенсация. Не дай Бог этот твой хахаль мне на глаза попадется сегодня. Я ему все выскажу.       Сегодня Вадим им на глаза больше не попадается. И это, пожалуй, к лучшему.