какие нахуй отношения?

Всё тело болит, как и голова. Антон еле как поднимается с пола, вздыхая и опустив отчаянный взгляд в пол. Зад болел сильно, жгло. Петров до сих пор ощущает фантомный голос, полон надменности и насмешливости. Этот тихий возглас раз за разом повторяет: «Не знал, что ты такая шалава, что за какой-то порошок готов отдастся и постонать под кем-то», а после тяжкие шаги, уходящие вдаль, да звук нешумно хлопающей двери. Младший еле как натягивает штаны и нижнее бельё, да тут же опускается на пол. На матрас садится, упираясь спиной в ледяную, обшарпанную стену подвала. Боль не только физическая, но и моральная. Она разрывает его, терзает бедную душу. Антон чувствует себя грязно, нечисто, виновато. Хотя, он ведь и не причастен к чему-то, не провоцировал никого, а главное — не хотел. Для чего Пятифанов обозвал его шлюхой, да так сильно оскорбил, обвинив в готовности лечь под кого-то за наркоту? Неужели, поиздеваться просто захотел, да добить до конца итак неокрепшую психику парня? Скорее всего так и есть. Голубой взгляд скользит по промёрзлому помещению, и снова этот смрад в нос ударяет, заставляя слегка поморщится. На уголках пустых глаз слёзки выступают, за пределы выходят и по щекам медленно скользят, оставляя влажные, солёные дорожки. А взгляд всё ещё стеклянный, неживой даже, ну и зрачки не шевелятся почти. Не единая мускула лица не дёргается, а слёзы реками текут по впалым щёчкам. Петров продолжает разглядывать помещение и опускает глаза. Он смотрит на место, где почти засохшие капли от жидкости солёной остались, что так или иначе волнами с глаз вытекала и видимость замыливала. И рядом с этими каплями лежит то, за что так мерзко и неприятно использовали молодого парня; пакетик розового порошка под названием «фен». Парень ком в горле сглатывает, а после медленно к спасению подползает. Смотрит на пакетик, словно это не способ терпкого, медленного суицида, а его ангел-хранитель, что с небес спустился, да сейчас ласково по волосам пушистым гладит, шепча слова поддержки и утешения. Антон берёт этот «фен», в пальцах размеренно теребя, и смотря с надеждой. Это именно то, чего ему так не хватало на протяжении недолгого времени. Он неспеша пакетик открывает, да любуется. Ему всегда нравился именно розовый порошок — яркий такой, красивый. Такой же яркий, как и эффект от него. Младший немного себе на палец сыпет, дорожку небольшую делая. Подносит сформированное вещество к носу, и резко вдыхает. Ему мало этого, конечно, и чтобы сделать вторую дорожку — труда много не надо. И наконец, он вновь откидывается на ледяную стенку, которая кажется уже не чем-то твёрдым, обшарпанным и холодным; а чем-то мягким, удобным, словно облачко на небе. И вокруг всё кружится так приятно, комната в нежно розовый оттенок окрашивается. Амфетамин действует так круто — хочется прыгать, бегать, говорить, танцевать и просто резвиться. Да, эта категория наркоты потому и нравилась Антону, потому что энергию вселяет. Боль уходит — как та, что на душе виснет, так и та, что кости переламывает с мерзким хрустом. Петров поднимается с пола, потому-что силы есть. Он бродит по подвалу, смотря вокруг и говоря что-то себе под нос. Вокруг всё кажется таким сказочным — нежно розовые, жёлтые, и просто яркие оттенки весь подвал собою облепили. Всё кружится, а в голове уже не омерзительный голос старшего, а песенка весёлая глухо играет. И зрачки глаз голубых расширяются довольно сильно, что явно выдаёт состояние младшего. Он приглушенно слышит щелчок двери справа, и смотрит туда. Видит, как фигура высокорослая в подвал заходит — уставилась на него. — Полегчало?— голос слышится размазанно, но для угашенного слуха разборчиво. — Да...— невольно улыбаясь, молвит блондин, продолжая мелькать взглядом вокруг. — так.. хорошо... — Для тебя это состояние привычно,— высокомерно усмехаясь, шатен садится на стул, да наблюдает за амфетаминовым торчком, что, подобая угашенному, с улыбкой по комнате ходил. — ты вообще как? — Я?— а улыбка с лица не сползает. — я просто ахуенно себя чувствую!— воскликнул Петров, чуть прыгая на месте, как маленький ребёнок. Пятифанов взгляд опускает в пол, с жалостью на младшего исподлобья смотря. Не уважал он никогда нариков, но, сука, любил. То в девчонку, что на мефедроне сидела, влюбился, то в парнишку с клуба, раз в неделю героином колющегося. И вот, учесть Антошки пришла. — И давно овощем стал, Тош?— вздыхая тяжко, старший на обдолбанную душу глядит. — Я не овощ,— тараторит парень, активно жестикулируя руками. — я просто наконец-то свободен! И шатен усмехается словам Петрова. Когда тот в себя придёт, то поймёт, что несвободен, что в заточении, и что обречён до конца жизни. Благо, у Пятифанова есть ещё запасы порошка для жертвы, чтобы тот смог отойти в в более приятное для себя состояние, и попасть в, так называемую, «Нарнию». — Эх, Антош, заёбываешь ты.— и снова вздыхает, говоря так отчаянно. Старший встаёт со стула и, кажись, со стола полотно снимает. Берёт шприц один, и к младшему подходит. — Спи, Антош,— длинная игла шприца в кожу предплечья проникает, и подушечка большого пальца Ромы давит на верх предмета, опуская его. Парень какую-то жидкость в организм блондина вкалывает. На Петрова сразу сон нападает. — не хотел бы я, чтобы ты тут мне всё разгромил от своей активности.— Ромка усмехается. Последнее младший даже не слышит, а лишь быстро в сон проваливается. Крепкие руки подхватывают заснувшее тело, да на матрас с трепетом опускают. Петров уже сопит, с глазами закрытыми и полным расслаблением в царство дядюшки Морфея вваливаясь. Ему всё ещё хорошо, и он всё ещё в облаках летает, а шатен лишь усмехается и по ступенькам из подвала следует, оставляя хрупкое тело спать на пыльном, грязном матрасе, на котором буквально полчаса назад младший болезненно кричал, и от приторных ощущений сгибался, пока старший вдалбливался в его тугой зад, а сам постанывал и с бурным оргазмом кончил в узкий проход. — Сладких снов, наркоша.— в смазливом, омерзительно ласковом тоне напоследок бросает Пятифанов, и прочь из ледяного помещения уходит. Он любит Антошу, но не жалеет его. Любовь эта больна да скверна. Но что поделать, раз Ромка умеет любить только так. ****** Пакетик чая опускается в горячую воду, по кружке разлитой. Безвкусная жидкость в цвет тёмный обращается, а Рома и сахар следом добавляет. На плите суп греется. Всё-же, ему же надо покормить любимого. Он наслышан, что после употребления амфетамина у наркомана зверский аппетит просыпается. А Петрова голодным оставлят он не будет, обязательно покормить. Тот правда ещё и выёбывается. Пусть спасибо скажет за то, что Пятифанов его кормит нормально, хотя изначально мог впихнуть в его рот, например, кишку, выпотрошенную из бездыханного тела крысы. Но, конечно, сейчас эти животные мёртвые на помойке лежат; Ромка ещё хоть что-то соображает и понимает, что не хочет так сильно мучать младшего. Но мучать всё равно будет — такова его любовь. Парень выключает конфорку, и с кастрюли крышку снимает, да на стол ложит. Он поварёшку в еду опускает, и черпает её оттуда, в тарелку наливая. Антоша его там уже заждался наверное, с голоду «помирает». Старший кладёт ложку в тарелку, обхватывает её ладонями, да ставит на небольшой поднос. Чай он ставит туда же и, взяв всё, что надо, он неспеша опускается в подвал. Аккуратно открывая дверь правым плечом, шатен идёт по ступенькам вниз. — Иди кушать, Антош.— заботливым тоном произнес Пятифанов. В такие моменты он с лаской относился к Петрову и, наверное потому, что тот не перечит, и не "выёбывается". Младший поправляет очки и сквозь боль встаёт с матраса. Затылок, вески и конечности слегка пульсировали от боли, и подташнивало немного от «собачьего» голода. Слюни чуть по подбородку не потекли при виде еды, которую шатен с заботой поставил на стол. — Спасибо...— полушепотом, тихо проскулил блондин, а после сел на стул. — Не за что.— губы Ромы выправились в слабую улыбку, а сам он с трепетом погладил Петрова по голове, проводя ладошкой по мягким, светлым волосам. Антон набрал супа в черпало ложки и уже без всяких опасений да робости, начал хлебать еду из тарелки. Петрову нравился вкус этой стряпни и, честно говоря, Пятифанов готовил неплохо, даже хорошо. — Чай тоже попробуй.— указав ладонью на кружку с горячим напитком, над которым танцевал тёплый пар, улыбнулся Ромка. Младший одобрительно кивнул: — Щас только доем и попробую. Старший не возразил, а лишь продолжил с тепло приподнятыми уголками губ глядеть на любимого. Петров быстро доел и отставил тарелку, а после аккуратно взял кружку чая, да отпил немного оттуда. Напиток был довольно горячий, сладкий и вкусный. Антон уже в какой раз удивляется: как у такого психа, так вкусно готовить получается? — Ладно, я пойду,— сказал шатен, после чего поднялся со стула и взял тарелку, стоящую перед младшим. — скоро приду.— парень скрывается за дверью. Голубоглазый чувствует себя хорошо, спокойно, если не брать в счёт отходняки после фена. Он расслабляется, допивает чай, да плюхается на матрас, подставив ладони под затылок. Заботливый Ромка кажется довольно милым, но все его зверские замашки... Откуда они вообще появились? С виду обычный парень, а способен вытворять такое, так ещё и быть одновременно не только ебучим извергом, но и заботливым ухожером. Этот вопрос тревожит Антона, теребит душу, заставляет напрягать мозги и строить разные теории. Голова итак болит, а поток мыслей только усиливает мучения. — Я уже тут, малыш,— м-да, не нужно было долго ждать старшего. Он тут, как тут в любое время. — у тебя голова не болит?— неожиданно для Антона, интересуется Роман. — просто, я тебе тут кое что принёс.— шатен кладёт на стол таблетки; ибупрофен, кажется. — Спасибо.— в очередной раз благодаря своего похитителя, Петров встаёт с матраса и подходит к столу. Он запивает таблетку сладким чаем, в надежде, что головная боль скоро уйдёт. Блондин опускается снова на матрас, да глядит в потолок. Так тяжко на душе, и поддержка ему нужна, но он ведь никогда о ней не просил, потому-что стыдно. Но сейчас его интересует лишь один человек, которого и сложно так назвать — Рома. — Слушай,— тихо начинает парень, на что получает вопросительный взгляд и выгнутую бровь Пятифана. — а почему ты так делаешь?— голос дрогнул. — Как делаю?— либо старший притворяется дурачком, либо он и вправду ничего такого не видит. — Ну, ты сначала меня мучаешь, а потом...— Антон делает отчаянную паузу, вздыхая. — а потом так заботишься так, будто и не ты со мной всю эту хуйню вытворял. — Потому-что я так хочу.— интонация голоса старшего меняется, становится более твёрдой и устрашающей. — Если тебе хочется мучить кого-то, то иди собачку помучай,— грубо отвечает Антон. — но не меня. — Что ты сказал? — Ты чё, не понял?— младший с матраса поднимается, на ноги встаёт и подходит ближе к шатену; движения такие, будто щас нападёт. Взгляд, как у собаки, и первый удар в челюсть блондина попадает. Рома не любит собак. Петров стойко удар выдерживает, на ногах еле держится, шатается, но выпрямившись, наносит ответный, только уже в нос. Шатен пошатнулся, за кровоточащую часть лица держится, а после на руки смотрит; красное пятно видит, глаза на младшего поднимает. — Ах ты-ж сука...— шипит и смотрит, словно кобра дикая. — я тебя тут кормлю, пою, а ты на меня руку поднимаешь?.. — Я тебя не просил это делать,— Антон тоже смотрит, как хищник. — это был твой выбор,— продолжает. Тон у него безмятежный, хотя в душе палитра эмоциональная перемешалась. — если ты не хочешь это делать, значит не надо.— бьёт по больному, хоть и не знает, что дорог Ромке, и что старший его любит. Но нахуй такая любовь вообще нужна? — Я тебя люблю, еблан,— кадык шатена подёргивается, а голос дрожит. — ты даже не представляешь, как сильно. — Ты совсем ебанутый?— Петров руками разводит. — ты надо мной издеваешься, в плену меня держишь, насилуешь, а потом говоришь, что любишь?— тон повышает, даже не желая смотреть на старшего. — ты, блядь, серьезно щас?!— Антон явно на взводе, хочет высказаться. Его душа мятежится, и сам он хочет просто безутешно рыдать. — Рома, нам точно тут не до любви,— вздыхает. — я хочу жить, а ты просто больной на голову,— опускает взгляд. — какие нахуй отношения?— и устало садится на матрас. А Пятифанов лишь устало, тяжко выдыхает и уходит прочь из подвала; ему также больно, как и Антону.