Экзорцизм гормонов

— Ого! Снег пошел! — женщина хлопнула в ладони и взяла несколько листков с рабочего стола, заваленного книгами. — Ну, тем не менее, это не помешает нам писать диктант. За плечами учителя, прямо за окном, затанцевали белые пушинки. Все двадцать голов машинально повернулись в сторону с аханьем и оханьем. Кто-то из одногруппников по классическому английскому деликатно чихнул и пробормотал, что оставил дома теплую куртку. Да, зимы в Нокфелле снежные и холодные. Трэвис поежился за партой, вжимаясь в плечи, одетые в вязаный, потертый годами свитер. Стало комфортно и тепло, несмотря на мурашки, которые распространялись по шее со скоростью света. «Прям когда вижу ее», — улыбнулся Трэвис, с неохотой взяв ручку. Он снова стрельнул взгляд за грязное стекло. Снежинки продолжали хаотично плясать в тяжелом и холодеющем воздухе, казавшимися такими невесомыми и блеклыми на фоне ртутного, тяжелого неба с нависшими снеговыми тучами… Хлоп. Учитель выдала и ему листок. Фелпс подписался, отставив в его в сторону. Она пошла к следующим, с небольшим подозрением прищурив глаза на него. Но карие глаза снова беспрестанно были направлены в сторону стекла. Когда падает снег, все кажется таким замедленным, как будто пальцем прокручиваешь покадрово любимое видео. Оставшиеся листья сонно качались на бузине. Мимо, вдоль сетчатого забора пробежала какая-то кошка, мягко ступая розовыми лапками по мокрому первому снегу. Она оглянулась по сторонам, словно воровка. Трэвис приподнял брови: в ее зубах в последний раз трепыхался снегирь. Вот это удачное сравнение. Также не спеша выпала очередная толпа лениво потягивающихся подростков на физкультуру, что было прекрасно видно, так как окна как раз выходили на зашарканный стадион. — Ребята, что-то я не могу найти наш текст… Учительница начала копошиться в своем шоппере с вызывающей надписью «Literature Lives Matter». Кто-то, сидевший рядом, громко зевнул. Отдача социальная в классе была такой себе, да и Фелпс за партой тоже чуть было не уснул, пока под бормотание расстроенного потерей преподавателя не приметил за окном до боли знакомую фигуру. «Ви?» Он еле узнал ее: короткие белые волосы было трудно разглядеть на фоне выпавшего снега. Физрук все-таки выгнал их подготовительную группу на снег. «Неудивительно. Мудозвон» Но она прогадала с погодой, как и большинство. Вельветовый персиковый костюм на молнии и с блестючками на груди не спас от низкого градуса. Он издалека видел, как дрожат ее порозовевшие на холоде ручки. То ли от холода, то ли от того, что над ней выросла фигура тучного физрука в жилетке, орущего и плюющегося прямо в ее прекрасное лицо. Было слышно глухо: «Что?! Было так… открыть свой… мобильник и посмотреть?!». Однако ее лицо даже в виноватом состоянии очаровательно, поэтому мужчина быстро сжалился, похлопал девушку по плечу и указал на самый конец стадиона. Свисток. Все побежали. Учительница захлопнула какую-то пыльную книга. — Ребята, нашлось. Начинаем. «То было двадцать девятое…».

****

Они после той смены не виделись. Лишь на сессиях с психологом в школе. Как же все прошло? Чудно. Да. Великолепно. Летний зной разыгрался так, что власти штата приняли решение ввести красный уровень погодной опасности. Вместо почти целого месяца, четверо товарищей отвели смену лишь на две жалкие недели. И то не до конца. Но компания, состоящая из металлиста, нефора в маске, угрюмого блондина и серой мыши справилась на «ура». Психолог в течение нескольких сессий подряд твердила, насколько сильно они изменились после той поездки. Что бы она не говорила, Трэвис всегда соглашался с ней и чувствовал, как внутри него все изменилось. Тот сон не давал ему покоя. До сих пор его отголоски могли пробудиться посередь урока и вызвать возбуждение нервной системы до судорог в коленях, после которого следовало дикое беспокойство. Психолог не могла не заметить подобной симптоматики и после индивидуальной сессии назначила ему визит к неврологу: Трэвис действительно выглядел продолжительное время чересчур замкнутым. Однако его сердце растапливало любое прикосновение, вызывая улыбку на лице, особенно когда ему попадалась Вивьен в той ненавистной ему игре-разогреве «Самурай, принцесса и дракон». Что насчет Ларри и Салли, то они стали ходить на занятия немного реже. Психолог после летней смены позволила им такую дорогую возможность за то, что Фишер стал спокойнее спать ночью, а Джонсон праздновал больше 60 дней трезвости… Дело в том, что еще в лагере для всех было неожиданно, что Ларри активно употребляет легкие вещества. Первым это заметил, разумеется, Сал, когда тот случайно неожиданно задремал на пляже во время их дежурства в роли смотрящих за купающимися детьми. Можно подумать, что это нормально, Ларри с детского сада был лентяем, и все такое, но Фишер не мог долго разбудить его… Поведение проснувшегося шокировало не меньше: вялость, но запаха алкоголя нет. Естественно, вечером их ждал серьезный разговор за домиком. Тет-а-тет. Трэвис тогда дико заревновал, но обдолбанным Ларри никто не видел до конца смены. Однако натянутые отношения Фелпса с ним еще больше ухудшились. Он даже не удивился зависимости Джонсона. «Такие сюрреалистичные рисунки ни один здоровый человек писать не будет!» Не сказать, что это создавало проблемы конкретно летом, на смене, однако на занятиях в школе и кружке — абсолютно. Они снова несколько раз размазали друг другу в кровь рожи посередь перемены. Ларри стал реже ходить на уроки, что не могло не разочаровать его лучших друзей. Трэвис помнит по не унимающейся тревожной болтовне одноклассницы Эшли Кэмпбелл, которая все время косилась в сторону Фелпса, что тот вроде бы он без конца валяется на полу только тогда, когда вспоминает своего папашу. И что ему приходится слушать проповеди вместе с матерью Лизой по выходным в церкви Фелпсов. Когда Трэвис впервые увидел эту картину, сидящих мать и сына с огромными несчастными носами, то вспоминал любимую присказку отца: от осинки не родятся апельсинки. В случае с Ларри, от испанца-наркомана не выродишь здорового ребёнка, особенно, если у тебя нет выбора и ты батрачишь уборщицей 24 на 7, тусуясь в подвале. Да уж, такой жизни не позавидуешь. И призраки мерещиться начнут. Об этом знали все в школе без исключения. Но то было не главное. Трэвис сблизился с Салли, пусть сон долгое время смущал его. Фишер был единственным в школе, кто мог успокоить его, услышать, поговорить. В абсолютно любое время, потому что их классы часто перекликаются между. Да и после школы им часто было по пути, поэтому Фелпс с удовольствием коротал время от школы до дома, чтобы лишний раз перетереться с Салом несколькими фразами. В том числе и о Вивьен. Странный паренек с маской на лице до сих пор казался другим неприступным, неправдивым, но был единственным, кто узнал о том, что Трэвиса терзают чувства к этой девочке. Их беседы как юноши с юношей помогали его затверделому сердце лучше понять, что сделать, чтобы не превратиться в типичного задиру Боба из телика в глазах Мартин. Да и после рассказов вслух ему становилось легче, камень в груди постепенно рушился, но не до конца. Недоверие, подкормленное продолжительным домашним насилием в детстве, все-таки еще препятствовало свободно и здорово налаживать контакты с окружающими. — Да, не забудьте начать читать «Трех товарищей»! Прозвенел звонок. Те, кто собрался заранее, тут же подскочили к выходу, и за открытой дверью нарастали звуки хохота и скрипящих подошв по начищенному белому полу. Трэвис, позевывая, встал и сгреб кучу, состоящую из папки для английского и учебника, в перекресток своих неуклюжих и загорелых рук. Он, крепко сжав свои принадлежности, бодрее направился к выходу, но тут же его оговорила преподаватель: — Трэвис, погоди. У тебя есть минутка? Фелпс нехотя остановился. Ему не очень нравилось болтать с училками. Но эта пожилая модница в расклешенных брюках была довольно-таки добра, мила и часто посещала их церковь. Почему бы нет? Поэтому Трэвис выдал: — Э-эм… Ну, да, наверное. Учительница просияла. Ее улыбка была очаровательна, но больше всего цепляли взгляд ямочки на исхудалых, пропитанных возрастом серых щеках. — Я впечатлена тем, что ты единственный, кто сдал стихотворение. Оно прекрасно! «Блять» Трэвис замялся. Он до последнего надеялся, что его бездарное творение будет отправлено кометой прямиком в мусорный пакет в углу класса, что никто и ни за что на свете даже мельком не пробежит глазком по страничке, а потом преподавательница бы сказала, что она потеряла сданную им работу. Но неужели вышло хорошо? — Ты что, совсем не рад? — досадно спросила женщина и скрестила руки на груди. — Разумеется… То есть. Я очень рад. Да. — выкрутился Фелпс и изобразил искусственную, неискреннюю ухмылку, больше похожую на гримасу. Все-таки обессиленную надежду скрыть от нее не удалось. — Не думаешь отправить это на какой-нибудь конкурс? Я бы на твоем месте послала его… — До свидания! — сказал Трэвис, схватив свое творение с ее рабочего стола. Так быстро с урока английского он давно не уходил. Было ли ему неприятно? Конечно, замечательно он себя чувствовал! Но афишировать был не готов. В коридоре Трэвис как можно скорее убежал, нашел в рекреации свой шкафчик, склонился над ним, отковырял замок, с грохотом распахнул дверцу, напугав тем самым двух проходящих мимо девушек, бросил внутрь манатки, затем, оглянувшись на всякий случай по сторонам, прям как та кошка. Он дрожащими, нетерпеливыми руками развернул свой заветный листочек в линеечку и снова перечитал: «О чем молчат ее глаза, Я ведь не понял до конца: Вот по щеке стекла слеза — Ей что-то нежно я сказал. Про что кричит ее душа, Еще не смог я разгадать! Рыдает ветер, шебурша Ее чудные волоса» Фелпс провел подушечкой большого пальца по шероховатой поверхности, не минуя каждой буквы… Да, прекрасно. Настолько, что одна только звукопись способна заворожить. «Сал положил бы это на музыку», — сверкнуло молнией в его пшеничной голове, но так же незаметно скрылось, как и появилось. — «Нет, я не спою». Трэвис прокашлялся, ощутив комок в глотке. Но сейчас нужно выглядеть идеально. Отец с малолетства наставлял, что опрятный внешний вид всегда и везде — обязательный дресс-код. Потому он немедленно поправил горло свитера, колющего чувствительную кожу под выступающим кадыком, и принялся готовиться к выходу из школы: пригладил волосы, ориентируясь на отражение в камере телефона, прыснул на себя обыденное количество одеколона с привычным ароматом, подхватил рюкзак на плечо и отправился к заднему выходу. Вивьен не ожидала встретить его в коридоре. Она, лохматая и ядрено-розовая, как яблоко на снегу, не смогла себя сопоставить с Фелпсом, который с вызовом, привычно-издевательски ей ухмыльнулся, завидев знакомую фигуру, еле плетущуюся после активного бега. Девушка, ощущая полыхающее сердце, в ответ улыбнулась, сказав: — Привет. — Что-то ты рано, Мартин. Трэвис поправил лямку рюкзака, подошел ближе, и ее обдало легкой ноткой имбирного печенья с древесиной. Задиристой, но медленной походкой он надвигался на нее, будто огромная обрушивающаяся скала. Казалось, что она забыла, как дышать. На его высокомерном курносом носу красовался бесконечный пластырь с засохшим пятнышком коричневой крови. Отчего он выглядел еще опаснее и недоступнее. Они встали у запотевшего окна, чтобы не мешать проходящим мимо. Пока Трэвис что-то спросил ее, Вивьен не давал покоя пластырь: может ли кто еще сравниться с породой Фелпса, чтобы так ловко совместить в себе и вырожденное благородство, и желание крови? Никто. Парень повторил свой запрос: — Эй, ты слышишь? Еще на английский? — А-а… Да. — Ты прешься на диктант, поздравляю. «Благородство и низость. Помогите, я хочу провалиться сквозь землю» — Спасибо. Э-э… Пока. Вивьен кивнула с натянутыми губами и пошла прочь. Эта маска притворного высокомерия сводила с ума, но даже сквозь ее мраморную, непробиваемую поверхность она ощущала горячесть сверлящих, высасывающих душу адски-черных глаз на ее заднице… — Эй, Ви, все в порядке? — спросила ее одноклассница, имя которой она постоянно забывала. Вивьен специально запоздала в душ. Ей хотелось побыть наедине самой с собой, поэтому она мягко намекнула, указав на свой замотанный в полотенце торс: — Все хорошо, просто ты не против?.. — Оу, разумеется! — развела руками другая девушка и удалилась, по-американски (типично-дружелюбно) оскалив верхний, идеальный ряд зубов. Оставшись наедине, Вивьен забежала в одну из кабинок и занавесилась. Бросила на металлическую полочку полотенце. Душ — ее собственный маленький мир, где она могла спокойно подумать о чем-нибудь мирском, бытовом, или?.. Трэвис не выходил из мозга. Мартин пыталась сопротивляться, даже тряхнула головой. Но когда поставила вытянутой формы шампунь на полочку рядом с забытой кем-то упакованной в коробочку мочалкой, то поняла, что это невозможно. Фелпс внаглую оккупировал ее мозги. «Блин, зачем я представила, какой у него член?» Они же встретились сейчас всего на пару минут, зачем так сходить с ума? Стало немного стыдно. Скрип крана. Горячая вода обдала каждое нервное окончание. Вивьен намочила и ладони, капнув на них немножко зеленого жидкого мыла. Намыливая сперва лицо, руки и шею, она опустилась ниже, к зоне декольте, где пальцы почему-то остановились. Вивьен закрыла глаза. А если бы так сделал он? Где-то за шумом воды захохотали сверстницы. Вивьен грубее сжала молочную железу, упругую, но в то же время мягкую и податливую под любое движение. Скользкими пальчиками переместилась в ложбинку между, обхватила вторую, цепляя сосок. Тепло рук медленно, но верно перемещалось ниже. «Ладно, только быстро», — и опустила кран, совсем немного, в сторону горяченькой. С таких пустых обещаний и можно отметить точку невозврата до разврата. Она не боялась, что ее кто-то осудит. Кому хоть? Камер же нет здесь. Старой тетке дома, из ума выжившей? Или остальным девушкам? Нет, они заняты подбором накладных ногтей, хотя перед сном, забравшись в душ, сделают абсолютно то же самое. Даже самая милая, с виду белая и пушистая девчонка по типу Ви могли передернуть на понравившегося парня. Так, она снимала напряжение, заполоняла пустоту внутри, фантазируя как бы этот пасторский выродок… Ее. Прямо здесь. Вивьен надежнее застегнула шторку, прижалась к стенке, аккуратно ввела два нужных пальца во влагалище и… — Знаешь, такая терапия мне по вкусу… — прошептала ему в ухо Вивьен. Она обхватила половыми губами член, начав медленно двигаться вверх и вниз. Отсутствие презерватива ее не капли не смутило, но то было всё равно, ведь Трэвис мог ощущать ее присутствие абсолютно везде: в ушах, в глазах, тактильно. И настолько близко. Ее большие бедра надежно закрепились на торсе, позволяя совершать жесткие толчки. Туда-сюда… Туда-сюда… Фелпса сводили с ума ее проснувшиеся дикие повадки, которые он и сам в себе не сдерживал, иногда громко выдыхая, откинув голову назад. Вивьен скулила всякий раз, царапая его мокрую от стекающей воды спину, когда ощущала сокращения собственной матки. Капли пота выступили на ее очаровательном носу, мужская рука машинально нашла женскую ладонь: так было легче. Пошлое хлюпанье заполонило душевую, и им было абсолютно всё равно. Вивьен сдула прилипшую, посеревшую от пота волосинку со лба. Трэвис облизнул соленую губу. Они беспрестанно смотрели друг другу в глаза, находя утешение в их туманной пелене. Вивьен чувствовала, как ее же горячая смазка течет по бедрам… Ей и на это было абсолютно все равно. Главное — сокращающиеся от удовольствия мышцы ее лона и его пульсирующий теплый член. — Я чувствую себя круче всех, — поделилась Вивьен мыслью, часто дыша. Трэвис ускорился. Он был с ней согласен и заметил: — Ты такая уверенная. — Потому что я с тобой. — Черт, этот психологический кружок настолько сильно поменял тебя? — Да. — Как давно… — С самого начала. — Взаимно. Я хотел трахнуть тебя еще за тем гребаным автобусом. Вивьен отчаянно забила пальцами, еле сдерживая собственные порывы застонать так, как бы она этого хотела. Нарастающая, агоническая быстрота движений заставила ее ладони поддерживать грудь, так как железы стали неприятно, до боли подпрыгивать. — М-м… — схватила она свой открывающийся рот и содрогнулась. Ледяная стенка окончательно вернула ее к реальности. Горячая слеза стекла по ее щеке.

****

— Эй, пап? Сегодня церковь работала в штатном режиме. Обычно в это время Трэвис всегда помогал отцу прибраться, если заболевала уборщица. Ну, как сказать? Просто эта женщина много пила, поэтому часто ее заменял младший Фелпс, который сейчас активно подметал каменный, старинный пол между скамейками. — Мм? — холодно спросил отец, сдувая пыль с библии. Он с каким-то пустым взглядом положил Священное писание на кафедру. Сегодня в восемь вечера будет проповедь для зависимых, потому и задумался. Но сначала он проведет для «падших» в четыре. Так отец называл прихожан, которым жизнь давалась особенно трудно: тяжелобольные, обездоленные, иногда даже лишенные разума. Им отец проповедовал отдельно, потому что тема «падшего человека» была знакома ему самому. Он встретил свою жену, Каю, именно в этих стенах именно в таком состоянии… Ведь она была глухой всю жизнь. Ну, как ей казалось. Позднее, уже выйдя замуж, она решилась на установку аппарата для слуха и поняла, что слышит, но крайне слабо. Почему ж отец? Этот задумчивый, жестокий мужчина? Кеннет стал первым голосом, который она вообще когда-либо хорошо услышала. А переехав по жизненным обстоятельствам в их неблагополучный район на самой окраине города, благодаря хорошей акустике в церкви она впервые услышала и подумала, что это знак. Но сюжет развивался так быстро, как в том самом фильме про священника, который терпеть не может отец. Только особых «терновых» проблем дальше не возникло: молодой пастор быстро клюнул на загадочную, темноволосую прихожанку с большими голубыми глазами. Итог: залет, принудительный брак и новая серия проповедей для «падших»… Родители дрались всю жизнь Трэвиса: цапались прямо на кухне, доставалось и ему порой посередь утра, пока он наконец не вырос и уже не смог давать отпор самостоятельно агрессивному отцу. Он перерос его, да еще и посещал психолога. Сейчас же они старались кое-как наладить отцовско-сыновьи отношения. Получалось неловко, глупо, но получалось же! И на удивление, Трэвис чаще выступал инициатором, потому что то его задачей до Рождества было помириться с ним. Робко подойдя к мужчине, он снова спросил его: — Слушай, ты, наверное, дико устал сегодня… — Иди подметай, — сухо отрезал отец, взглянув на сына исподлобья. — Или тебе работы мало? — «Мало»! — передразнил Трэвис, фыркнув. — Да я уже битый час подметаю. Скоро весь камень изотру. — Я тебя насильно здесь не держу. Отправляйся домой, кто ж мешает-то — пробурчал отец, спускаясь с кафедры. — Нет, ты меня не слышишь. Я хотел просто проповедь наркошам провести за тебя, можно? Хмурая, усталая фигура отца аж вытянулась. В силу возраста поредевшие, седые на висках блондинистые волосы засветились сквозь поток оставшегося солнца за маленьким витражом. Его улыбка засияла с насмешкой, как у Трэвиса, и он разразился громогласным смехом: — С какой стати?! — Блин, я же просто хочу помочь. — Что ты наделал? — Почему сразу наделал-то? — перескочил вперед отца Трэвис и остановил его, выставив метлу вперед. — У меня задание по психологии на завтра. Я должен побыть оратором. — Ну, съезди в лес, проорись… — Пап, ты серьезно?! — Проваливай. — махнул рукой отец и тут же перекрестился, понимая, что начинает как обычно, ненормально злиться. Он деликатно и высокомерно поправил рукава белой рубашки. Мужчина кивнул ему на дверь с сарказмом в голосе: — Рано тебе, малыш Трэвис. — Но я же все равно когда-нибудь займу твое место… Тут отец внезапно вытолкал сына на улицу. Благо, людей поблизости не было, и они могли спокойно разговаривать на повышенных тонах. Отец прижал сына к вечеряющей, ледяной стене церкви, которая мгновенно отрезвила, хлопнул ему по затылку и прошипел: — Ты что задумал, сынок? Думаешь, твой папаша плохой, да? Отвратный пастор? Пора уходить? Трэвис молчал, активно дыша. «Да тебе уже давно пора сваливать с поста, из семьи, из города, чертов ублюдок» Он плотно сжал губы, но казалось, что изо рта валит пар. Парень дерзко двинул широким плечом, достал из кармана джинс шапку и поплелся в сторону дома, не попрощавшись, не слушая, что он орал ему опять вслед. От церкви он жил относительно недалеко, но в самом начале района, где строили более-менее хорошие дома. Трэвис свернул от указателя и вскоре оказался возле вереницы аккуратных и разноцветных домиков… А вдалеке на соседней улице стояли уже трейлеры. В Америке издавна принято классовое неравенство что ли? Если анализировать семью Фелпс, то Трэвис всегда оценивал их достаток как «выше среднего». Все-таки, несмотря на скверный характер и многочисленные побои отец умел обращаться с деньгами как следует. Но был жаден и до сих пор хранил свою разваленную тачку, на которой еще в колледж колесил в девяностых. Завидев, что дома матери нет, Трэвис решил быстро заскочить за ключами и завести старый серый пикап. «Проораться. Заманчивая идея» Фелпс заскочил в холодный салон. Он захлопнул несколько заржавевшую дверцу, повернул ключ зажигания. Мотор неохотно заревел, и внутри завоняло соляркой. Трэвис прокашлялся, приоткрыл окно с помощью мучительного верчения замороженного рычага. Так решил и оставить. Ну, заболеет и заболеет. К черту все это. Его ждёт эмоциональная разгрузка! Только после того, как он прогрел машину, то смог выехать.

****

Дорога слегка заледенела, что сделало путь до его любимой опушки намного дольше. Трэвис, осторожно заворачивая в сторону леса, заметил знакомую фигурку в персиковом костюме. Вивьен бежала в угах по обочине, пропустив мимо себя какого-то деда на велосипеде. «Боже, дай мне сил… Зачем снова? Ой, дед на лясике зимой?» Трэвис надавил немного на газ. Он смекнул, что просто вжатый в руль парень с устрашающей рожей неожиданной встречи выглядел бы хреново. Поэтому он безымянным пальцем уже открыл отсек для кассет. Пикап на пикапе? Да, может быть. Фелпс нервно сглотнул: главное не обосраться. Они с Салом ведь совсем недавно обсуждали, как ему лучше подкатить к ней яйца… И Фишер предлагал машину. Мол, чувак, не стыдись, пусть и старая, зато как винтажно. «Уверенность. Уверенность. Уверенность», — приближаясь к бегущей Вивьен, повторял себе Трэвис и легонько нажал на сердцевину руля. Оглянувшись на сигнал, девушка испуганно затормозила, но увидев приятеля. Засмущалась. Где привычная радость? Милая улыбка? Копание носком обуви снега? Вивьен поставила руки на бока, опустила голову. Ее плечи, словно крылья, вздымались от прерванного бегового акта. Волосы были непривычно убраны в небрежный хвостик. Но Трэвис не остановился. Он просто нажал на педаль газа посильнее, что даже кости голени хрустнули.