Экзорцизм гормонов

Апноэ — остановка дыхания во сне. Состояние, когда лёгкие замирают, а мозг кричит: вдохни. Но тело не слушается. Оно ждёт чего-то. Или кого-то. Иногда апноэ случается не во сне. Иногда оно случается в доме, полном распятий, на коленях, на жёстком ковре, пока внизу мать с аппаратом в ухе перебирает чётки. И ты не можешь вдохнуть, потому что каждый вдох — это звук. А звук означает, что тебя услышат.

Ночь была противная и холодная в последние пару дней. Промозглый ветер пытался ворваться внутрь стен апартаментов Эддисона, и… У него это отлично получалось. Ларри распластался на кровати, тихонько прикурив один косячок, автоматически вытянутый из-под матраца, где в секретной надежности хранилось почти все, что требуется развязному молодому художнику. В том числе курево. Мать все равно осталась, как она сказала, «заночевать» у Генри, хотя Джонсон не первый день жил на свете и понимал, что к чему. Парень даже ухмыльнулся самому себе в темноте, вспоминая счастливое выражение лица мистера Фишера, когда мама ему предложила совместное приготовление ужина. Задержались. Как мило. Салли же вроде бы должен был ночевать у Эшли. Или она у него. Что там, черт возьми, происходит? Первый секс? Телефон лежал совсем неподалеку, прямиком возле головы. Соблазн схватить его в руки и позвонить увеличивался в размере с каждой новой затяжкой. Благо, напряжение быстро покинуло тело, и Ларри чувствовал, как он окончательно обмяк. Теперь никто и ничто в этом пустом подвальном помещении-пародии на милую квартиру не могло остановить его. В ушах слегка зазвенело от тишины в квартире, на будильнике светилось около часа ночи. Джонсон потянулся за смартфоном, преодолевая давление каннадибиола на его мозги, и лениво нажал на кнопку вызова. Гудки. И он слышит голос лучшего друга, который явно шел по улице, судя по звукам на фоне: — Алло? Ларри? Я как раз и хотел позвонить. — Йоу, Салли, какая спокойная ночь, не так ли? — Да уж… Тут такой ветер, — в трубке что-то зашуршало, видимо, то он и был. — С ума сойти. Ты же не против, если я зайду? Против? Ларри усмехнулся. — Хуйни не неси. — Я скоро. Пип-пип-пип. Ждать осталось совсем немного. Сердце начало ускорять свой ритм, заставляя тело Ларри встать на ноги и пройти до входной двери. Он был как никогда уверен в том, что сделает. Парень глубоко вздохнул, и какой-то удивительный импульс пробежал от макушки до пальцев ног. Стопы, голени, бедра… Все такое ватное, голова немного кружится, руки не слушаются, а пальцы пытаются держаться за обои на стене, будто они помогут. Кончиками пальцев Ларри сжимал поверхности, чуть царапая кожу на них, добрел до входной двери, которая оказалась открыта. Сал замер на пороге. Его глаза выдали легкий испуг: Джонсон держался обеими руками о косяки, еле держа ноги на пороге. За спиной Салли, рядом с парой стиральных машин, меркнула лампочка. — Чувак… Я… Ларри согнул спину, чтобы быть на одном уровне с Фишером. Его длинные волосы, пропахшие подвальной сыростью, чуть коснулись протеза Фишера. Сал хотел был попятиться назад, но Ларри одной ладонью обхватил его затылок, чувствуя дрожь. Друг замер, пытаясь не произносить ни слова, хотя с каждым щелчком протеза его потряхивала. Когда он начал сползать с его лица, Салли крепко вцепился в запястья Ларри и зашипел: — Нет!.. Протез упал прямо на ноги Джонсона, который громко выругался, продолжая держать Салли, оказался еще ближе к его лицу. Оно выражало непонимание и искреннюю, детскую наивность, ужас и желание, наверное, плюнуть Джонсону в лицо, все смешалось в смеси шрамов и нетронутой пулями коже. За что он держится? За его руки? Или за свой страх быть непонятым? Ларри ворвался в его рот, как шторм в бухту. Без спроса, без стука, без слов, без предварительного вдоха. Сначала Салли показалось, словно его ударили чуть ниже трахеи. Дыхание прервалось. В глазах потемнело. Твердый, влажный, горячий проколотый язык вломился в рот, нашел живое, трепещущее небо, которое неистово пульсировало. Да, Фишер успел испугаться, но пошатнуться — нет, потому что страх в нем убили губы Ларри. Они не были нежными, ласковыми: он не церемонился. Это не в его стиле. Губы жестко касались, терпкие, отдающие металлом, царапающие, как наждак, как старая кожа, которой обтягивают автомобильные рули. Дыхание не восстанавливалось. Что это? Вот он, конец? Сал уперся ладонями в грудь Ларри, слыша, что внутри что-то подсказывало оттолкнуть его, сердце перепрыгнуло в горло, руки напряглись, но пальцы не слушались. Они замерли, вцепились в тонкую, выцветшую, слегка пахнущую куревом футболку. А Ларри все целовал, словно не мог насытиться сполна: он то жадно впивался, то его язык слова блуждал глубоко и цепко по внутренней стороне щеки. Салли вдруг услышал свой собственный всхлип, жалкий, сдавленный первый вздох, и тело отпустило. Будто на уровне солнечного сплетения порвалась медная струна. Тонкая, невидимая, сковывавшая столько лет в бесконечных размышлениях и недопониманиях, почему не выходит с ней. Джонсон шумно вдыхал воздух через рот и не останавливался, прижимая Сала к ледяному железному косяку спиной, который болезненно впился ему в позвоночник. Фишер дрогнул, приоткрыл рот, хотел сказать, что ему больно, но не мог. Тело покрылось мурашками, выгибалось дугой, прижималось к Ларри, искало способа избавиться от этого озноба. Хотя там, внизу, дико пульсировало, и это было так отвратительно. Но Салли поддавался давлению ладоней Джонсона, который держал его затылок, запутываясь пальцами в голубых волосах. И парень запрокинул голову Фишера, пытаясь надышаться, открыв перед собой побледневшую шею с зеленоватыми, выступившими венами. Кровь в них неистово билась, как крылья мотылька, под каждым движением пальцев, исследовавших теплую, беззащитную кожу. Оболочку лучшего друга. — Посмотри… На меня… — тяжело, томно, голос Ларри раздался над самым ухом. Парни чуть отдалились друг от друга. Фишер открыл глаза. Друг был так близко, что его лицо расплывалось, превращаясь в пятно. Но он видел глаза: маслянистые, черные, с заметными красными прожилками. В них горел тот огонь, который Сал всегда боялся видеть. — Черт… Только слово. Грудные клетки часто, хрипло вздымались. Глупые руки сами потянулись к нему, предательские ладони скользнули по спине Ларри и отчаянно вонзились в лопатки, притягивая его еще ближе настолько, чтобы воздуха не осталось и мир померк. Только кожа, ткань, пот, стыд и отголоски парфюма Эшли. Новое прикосновение губ, и мир за их спинами снова исчезает. Звон в ушах, не стало подвала за открытой настежь дверью, осталось только сердце, бешено стучащее в груди, в висках, в пальцах, Ларри губами коснулся его щеки чуть ниже глаза, кожи, где начинались бугристые шрамы, и Сал судорожно вздохнул. — Сука… — Джонсона трясло. — Три ебаных года… Я хочу тебя. Не как друга, а как мужик мужика. Салли сглотнул. Эти дикие слова врезались в мозг, как гром среди ясного неба. В горле пересохло, будто туда переехал штат Техас целиком вместе с Канзасом и Оклахомой: язык прилип к небу, мешая произносить хоть что-то. Парень хотел сказать что-нибудь умное, утешающее, как всегда, то, что остановило бы их обоих, но вместо этого его ослабевшие руки метнулись к пояснице Джонсона и прижали его бедра к своим вплотную. — Я… Мне странно это признавать… Я тоже… — еле дыша, ответил Фишер, и это стоило ему всех сил, которые у него оставались. Он с ужасным волнением, бушующим внутри, уставился в глаза Ларри, в которых читалась уязвимость. Настоящая, не прикрытая цинизмом, сарказмом или фирменными дурацкими шутками. И тут что-то щелкнуло в голове. Салли слабыми ладонями неуверенно оттолкнул Джонсона от себя, отошел чуть назад внутрь подвала, отрывая спину от косяка, превратившего кожу под джемпером в сплошной и чувствительный комок нервов. Ларри не сопротивлялся, чуть нахмурил толстые брови, стараясь выровнять дыхание. Уязвимость во взгляде сменилась непониманием и паникой. Фишер чувствовал тоже самое. — Сал? В голосе Ларри впервые за все эти минуты послышалась растерянность, а лицо приняло виноватое выражение. Фишер несколько секунд избегал зрительного контакта, но все-таки ответил на зов уже четче и серьезнее: — Не надо, чувак. Я… Я так не могу. — Что ты делаешь? — спросил Джонсон, уже тише, осторожнее, прикрыв дверь за собой стопой, ступив на холодный бетонный пол подвала босиком. — Чел, я не знаю… Я не знаю… Что я делаю? Зачем я вообще?.. — Это был просто поцелуй, Сал. Фишер зарылся в собственные растрепанные волосы, закрывая лицо руками. Он отрицательно закивал. Его тело хаотично дергалось, а голос сорвался, запнулся, и пальцы автоматически прикрыли губы на изуродованном лице, которые все еще горели: — Врешь, ты сам сказал! Три года… Это не просто поцелуй, Ларри, понимаешь? Это конец! Это все. — Чего конец? — Джонсон шагнул ближе, но Салли снова отступил. — Всего. Нашей дружбы. Моих отношений с Эш. Моей… — голос снова застрял где-то в гортани, парень провел рукой по лицу, по тем граням, где должен находиться протез. Но он валялся на полу, у ног Ларри. — Моей нормальности. Я схожу с ума. Ларри опустил глаза, посмотрел на пластиковый протез, покоящийся на бетоне, и вдруг усмехнулся. Усмешка вышла неловкой, кривой, невеселой… — Ты думаешь, ты был нормальным? С этим? — он кивнул в сторону маски. — С этими шрамами, которые ты прячешь? Нормальные люди не прячутся! — Заткнись, — прошептал Салли, но в тоне не было злости или обиды. Только усталость. — Нет, — Ларри шагнул еще раз, и теперь они стояли так близко, что Фишер опять ощущал его дыхание на коже лица. — Ты пришел не случайно. Ты знал, что будет. Ты хотел этого. Иначе бы не ответил на мой звонок и остался у Эшли. — Я не хотел, — Сал покачал головой, слезы, горячие, противные, сдержанные годами, потекли по щекам, заползая в шрамы, скатываясь на подбородок. — Я не хотел. Я не знаю… Не понимаю… Что со мной не так? — С тобой все так, чувак. Ты просто человек. — Но я люблю Эшли. Очень. — Знаю. — Тогда зачем?.. Ларри? — Потому что я люблю тебя. И не могу смотреть, как ты притворяешься. Салли снова закрыл лицо ладонями с серыми пальцами. Плечи дрожали. Он плакал беззвучно, как плачут дети, когда теряют что-то важное. Ларри остолбенел. Не знал, что делать. Хотел обнять, но боялся, думал что-то еще сказать, но слова застряли. — Уйди, — прошептал Фишер, и его голубые глаза были ужасающе дикими. — Пожалуйста, уйди. — Это мой дом, — тихо ответил Ларри. — Тогда я уйду. Салли забрал протез, развернулся и шагнул в чуть осветленную лампочкой часть подвала, яростно нажимая кнопку вызова лифта. Ларри остался стоять возле двери квартиры в темноте. А когда двери лифта захлопнулись, заглушая еле слышимые всхлипы Сала, он прижался лбом к двери, бессильно дергая за ручку, завалился в квартиру. Ларри плакать не умел. Слезы застревали, превращаясь в сухие, беззвучные спазмы.

****

Вивьен ничего не делала уже который день. Иногда, конечно, готовила завтрак, обед и ужин для тёти, но чаще всего просто валялась на кровати без дела за книгой или залипала до позеленения в соцсетях. Совет от директора отдохнуть дома некоторое время её тётя восприняла как буквальное заточение: Грейс запретила племяннице выходить без сопровождения, но спустя несколько прошедших дней она стала всё-таки довольствоваться телефонным звонком. Видимо, их продолжительная жизнь вдвоём уже давно напрягала. Они поднадоели друг другу, и потому Грейс частенько уходила в церковь под предлогом, что Ви надо готовиться к крещению, в частности, за исследованием святых текстов и прочего, а сама тётя будет молиться за её душу. Сейчас Мартин сидела на своей незаправленной скрипучей кровати в полуодетом состоянии: джинсы на полпути к коленям, лямка заношенного, но чистого лифчика съехала на другое плечо, один полосатый носок постоянно соскальзывал. В комнате пахло пылью и старыми вещами — запах, который въелся в стены трейлера так глубоко, что его не выветрить никакими освежителями. Напротив кровати висело мутное зеркало в пластиковой раме, и Вивьен видела в нём своё отражение: бледная, с кругами под глазами, с мокрыми волосами, которые она не мыла уже третий день, но все-таки постаралась сделать это. Она невольно отводила взгляд. Смотреть на себя было противно. Телефон был прижат между подбородком и плечом. Свободными руками Мартин поправляла одежду на себе, вслушиваясь в угрюмую болтовню тёти: — Вив, если ты снова что-то вытворишь, я прибью тебя. — Я в магазин, Грейс. За хлебом. И молоком. И, может, за сыром. Ты же любишь сыр. Пауза. Молчание — знак согласия. Хотя сухой голос тетки так не считал. — Сыр дорогой. — Я куплю самый дешёвый. Обещаю. В трубке повисло молчание. Потом тётя вздохнула так, как вздыхают люди, которые устали бороться с неизбежным. — Ладно. Но чтобы через час была дома. И позвони, когда выйдешь из магазина. — Хорошо. Вивьен сбросила вызов и откинулась на подушку. Потолок в их трейлере был в пятнах от протечек, и она знала каждое из них наизусть. Вот это похоже на кролика. А то — на карту Южной Америки. И вон там — на лицо Трэвиса, если прищуриться. Она зажмурилась. Трэвис. Его имя отдавалось в груди глухим ударом, как мяч о стену. Она не видела его с того дня в школе, когда он пронёсся мимо неё с разбитым лицом, а потом исчез за дверью кабинета директора. Она слышала, что его отстранили на три дня. Слышала, что он подрался с Ларри Джонсоном. Слышала, что у него неприятности. Но не звонила. Не писала. Потому что не знала, имеет ли право. А ещё был молитвенник. Маленькая книжка в потёртой кожаной обложке, которую ей подарил Кеннет Фелпс. Она забыла её в его машине в тот день, когда они ехали в церковь. Тётя Грейс уже дважды спрашивала, выучила ли Вивьен «Отче наш», и каждый раз Мартин врала, что да. Но молитвенник был нужен. Не для молитв. Для того, чтобы тётя перестала сверлить её взглядом за ужином. Чтобы можно было положить его на видное место и сказать: «Видишь, я стараюсь». Чтобы Грейс отстала. Вивьен села и взяла телефон. Нашла номер церкви — она записала его ещё в тот день, когда записывалась на крещение. Палец завис над кнопкой вызова. «Господи, — подумала она и тут же одёрнула себя. — Я даже мысленно молюсь, как идиотка». Она нажала вызов. Гудок. Второй. Третий. — Алло, пастор Кеннет Фелпс слушает, — раздался в трубке знакомый властный голос. Он звучал так, будто его обладатель никогда не улыбался. Или улыбался только тогда, когда кто-то другой плакал. Вивьен сглотнула. Горло внезапно пересохло, а язык стал чужим и неповоротливым. Она представила, как он стоит в своём кабинете, в окружении тёмных деревянных панелей и распятий, и смотрит на телефон с тем же выражением, с каким смотрел на неё в машине: оценивающе, холодно, будто прикидывая, сколько она стоит. — Э-э… Здравствуйте, святой отец. Это Виви. Вивьен Мартин. Я… я забыла у вас молитвенник. В машине. В тот день. Пауза. Вивьен слышала, как на заднем плане кто-то ходит, скрипят половицы. Кажется, церковь. Или дом. Она не знала, где он сейчас. — А, да, — голос Кеннета смягчился на полтона. Ровно настолько, чтобы не казаться откровенно враждебным. — Я помню. Он у меня в кабинете. Ты можешь забрать его в любое время, когда церковь открыта. — Спасибо, сэр. Я… я постараюсь сегодня. — Сегодня меня не будет до вечера. Но ты можешь заехать ко мне домой. Трэвис отстранён от занятий, как и ты, он будет рад компании. И молитвенник, кажется, я оставил на столике в прихожей. Трэвис найдёт. Сердце Вивьен пропустило удар. А потом забилось с удвоенной силой, так, что она почувствовала пульс в висках. — К вам домой? — переспросила она, и её голос предательски дрогнул. — Да. Адрес у тебя есть? Я скину сообщением. И не бойся, дитя. Моя жена Кая будет дома. Он сказал это так, будто «жена Кая» была предметом мебели. Чем-то, что просто находится в доме и выполняет функцию. Как лампа. Или как распятие на стене. — Спасибо, — прошептала Вивьен. — Да благословит тебя Господь, девочка. В трубке раздались короткие гудки. Вивьен ещё несколько секунд смотрела на экран, пока он не погас. Потом вскочила с кровати и начала судорожно, с замирающим сердцем натягивать джинсы. Она едет к Трэвису. Домой к Трэвису. Господи, помоги.

****

Район, в котором жили Фелпсы, назывался Олд-Милл-Хайтс. Вивьен знала это название только от одноклассников, которые бросали его с пренебрежением или завистью, в зависимости от того, где жили сами. «Там особняки», «там даже мусорные баки золотые», «там живут те, кто думает, что они лучше всех». Но одно дело слышать. И совсем другое — стоять перед коваными воротами, за которыми начиналась мощёная дорожка к дому. Настоящему дому. Не трейлеру, не обшарпанной квартире над прачечной, не съёмной комнате с обоями в цветочек. Дому из красного кирпича, с остроконечной крышей, с витражами в окнах первого этажа, с каменными вазами на крыльце, из которых торчали какие-то вечнозелёные кусты, ровно подстриженные, мёртвые на вид, будто пластиковые. Вдоль дорожки росли аккуратные туи, и каждая была идеальной формы конуса. Слишком идеальной. Такой, какой не бывает в природе. Над входом горел фонарь в старинном стиле, хотя было ещё светло, и его свет казался лишним, навязчивым, как улыбка продавца в дорогом магазине, который знает, что ты ничего не купишь. Вивьен нажала кнопку звонка. Где-то в глубине дома раздалась мелодия: не резкая трель, а что-то похожее на церковный колокольчик, только тише и мягче. Звук, который должен был казаться уютным, но от него по спине побежали мурашки. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла женщина. Невысокая, худая, даже истощенная, с изнуренными чертами лица и тёмными волосами, убранными в тугой пучок, который, казалось, стягивал кожу на висках. Её глаза, большие и голубые, смотрели на Вивьен без выражения. Как у куклы. За ухом виднелся тонкий провод слухового аппарата — единственная деталь, которая нарушала безупречность её облика. Она была одета в серое платье с белым воротничком, застёгнутым под самое горло, а на ногах у неё виднелись мягкие домашние туфли, которые не издавали ни звука при ходьбе. Наверное, то была миссис Фелпс, и она сто процентов двигалась по дому бесшумно, как призрак. — Здравствуйте, — выпалила Вивьен, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Я Вивьен Мартин. Мне нужен Трэвис. То есть, не нужен, а… Я за молитвенником. Святой отец сказал, что он у вас. В прихожей. И что Трэвис может найти. Женщина улыбнулась. Улыбка не коснулась её глаз. Она просто растянула губы, обнажив ровные белые зубы. — Проходи, — сказала она. Речь звучала замедленно, некоторые звуки смазывались, превращая слова в кашу. — Я Кая. Мама Трэвиса. Он наверху. Вторая дверь справа. А молитвенник… Кажется, я видела его утром. Женщина чуть посторонилась, пропуская Вивьен внутрь. Мартин шагнула через порог и замерла. Холл был огромным. Высоченный потолок, с которого свисала хрустальная люстра, настоящая, сверкающая десятками подвесок, но холодная, как лёд. Свет, проходя через неё, разбивался на сотни острых осколков, которые плясали на стенах. Широкая лестница с резными перилами, устланная ковровой дорожкой глубокого оттенка запекшейся крови. Стены украшали картины в тяжёлых золочёных рамах. Библейские сцены. Авраам, заносящий нож над Исааком. Лот, уводимый ангелами из горящего Содома. Иов, покрытый язвами, сидящий на куче пепла. Везде страдание. Везде покорность. Везде напоминание о том, что человек — ничто перед лицом Господа. Слева виднелась гостиная с камином, над которым висело огромное распятие из тёмного дерева. Христос на нём был изображён с неестественно вывернутыми руками и лицом, искажённым мукой. Вивьен поежилась и невольно отвела взгляд. Ей показалось, что глаза распятого следят за ней. Пройдя дальше за миссис Фелпс, девушка заметила, что справа находилась столовая, где стоял длинный стол, покрытый белоснежной скатертью, и стулья с высокими спинками. Они были пусты, а скатерть — безупречно чистой. Казалось, за этим столом никогда не ели. Он существовал только для того, чтобы быть идеальным. Какой-то музей. Пахло ладаном, полиролью для дерева и чем-то ещё. Чем-то сладковатым и тошнотворным, как запах увядающих лилий в похоронном бюро. — Красиво у вас, — выдохнула Вивьен. Слова вырвались автоматически, потому что так было принято говорить, когда входишь в богатый дом. Но внутри неё что-то сжалось. Кая, которая уже было направилась в гостиную, обернулась и снова ухмыльнулась своей пустой, туповатой улыбкой. «Господи, кем она вообще работает?» — Спасибо, дорогая. Мой муж любит, чтобы всё было… — женщина неловко помедлила, подбирая слово, — основательно. Иди. Трэвис ждёт. Вдруг из кухни выбежали две маленькие девочки. Близнецы. Одинаковые пшеничные волосы, заплетённые в тугие косички. Идентичные голубые глаза, которые смотрели на Вивьен без всякого детского любопытства — только с настороженностью. Аналогичные платьица в клетку, застёгнутые на все пуговицы. Они замерли, увидев незнакомку, и синхронно спрятались за юбку матери. Но не так, как прячутся обычные дети, с хихиканьем и выглядыванием. Они замерли, будто маленькие статуи ангелочков, и не издали ни звука. На душе стало жутко. — Мэри, Мэделин, это Вивьен. Подруга Трэвиса. Поздоровайтесь. — Здравствуйте, — хором пропищали близняшки и тут же исчезли в кухне. Их шаги тоже были какими-то бесшумными. Вивьен кивнула Кае, проводящей ее своими бездонными глазами, поднялась по красивой, но явно древней лестнице. Ступеньки мягко пружинили под ногами, но не скрипели. Отремонтированы. Ни одна половица в этом доме точно не скрипела. Всё здесь было пригнано, подогнано, отполировано до беззвучности. Поднимаясь все выше и выше, становилось ясно, что и тишина в доме Фелпсов была особенной, в какой-то степени пугающей… Не уютной, не умиротворяющей. Она была гнетущей, как ватное одеяло, наброшенное на голову. Или словно душный, целлофановый пакет, которым убийца обматывает голову жертве и душит в типичных фильмах ужасов. И в этой тишине тяжело и страшно дышалось, по спине пробежал холодок. Каждый вдох казался кощунством. После лестничной площадки в осветленном длинном коридоре висела коллекция оружия и чучел на стене. Девушка замедлила шаг, восхищенно присмотрелась к каждому стволу: тут и револьвер какой-то древний, затем несколько замысловатых ножей, а дальше вообще дробовик. И вся эта роскошь находилась под стеклом, на своем месте. Снизу висел выключатель, но подсветку Вивьен трогать не стала и пошла вперед. Интересная находка. Вторая дверь справа прямо напротив коллекции заядлого охотника. Вивьен неуверенно постучала. Костяшки пальцев ударились о дерево с глухим, неживым звуком. — Войдите, — раздался знакомый низкий голос. Ви толкнула дверь. Комната Трэвиса была единственным местом в доме, где царил беспорядок. На полу валялись футболки. На столе громоздились стопки книг и тетрадей. Кажется, даже «Братья Карамазовы». У стены стояла гитара, фирменная, но покрытая пылью. На ней не то что бы явно давно не играли, видимо, даже не прикоснулись. На подоконнике лежала банка содовой — пепельница с окурками, и Вивьен отметила это краем сознания. Значит, Трэвис все же курит. Наверное, прячет эту баночку потом куда-нибудь. Но всё это она заметила потом. Сначала увидела его. Трэвис сидел на кровати, сгорбившись над блокнотом. На нём были только домашние штаны, низко сидящие на бёдрах. Без рубашки. Без футболки. Без ничего. Мартин замерла. Она видела его плечи, такие широкие, с едва видимыми мышцами. Приметила загорелую спину. Шрамы на ней. Тонкие белые полосы, пересекавшие кожу от плеча до пояса. Их было много. Они накладывались друг на друга, перекрещивались, образовывали сетку, карту боли, которая никогда не сотрётся. Старые, выцветшие, но всё ещё заметные. Следы от ремня. Или от чего-то похуже. Трэвис резко обернулся. Его наглое лицо вспыхнуло. Он схватил футболку, валявшуюся на стуле, и быстро натянул её. Движения были резкими, злыми, как будто он гневался не на неё, а на себя за то, что она увидела. — Мартин?! Какого чёрта? — возмущенно гаркнул Фелпс, раздувая ноздри. — Я… — она не могла отвести взгляд от того места, где только что были шрамы. Они отпечатались в её памяти, как фотография. — Твой отец сказал, что молитвенник у вас. И твоя мама… — Моя мама впустила тебя? — Да. Она… — Вивьен запнулась. Девушка хотела сказать «милая», но слово застряло в горле. Кая не была милой. Она была пустышкой, оболочкой. — Вообщем… Мне сказали, что ты здесь. Трэвис замер. Что-то в его лице ту же изменилось. Напряжение сменилось растерянностью, а потом опять, привычной угрюмостью. — Мама глухая. С рождения. Почти глухая. Отец женился на ней, потому что она была «падшей». Красивая история, да? Пришёл, увидел, пожалел. Пришел. Увидел. Пожалел. Вивьен подошла ближе. Она видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подоконник. За окном виднелся сад. Такой же идеальный, как и всё в этом доме: кусты, подстриженные в форме шаров, газон, на который, казалось, никогда не падал снег, хотя на улице еще стояла зима. — Трэвис… те шрамы… — Не твоё дело, — отрезал он, но голос дрогнул. Парень развернулся к окну. — Нахуй ты пришла? — За молитвенником, — она сглотнула. — Но ещё… Я не могла оставаться дома. После всего, что случилось. И я подумала о тебе. — Обо мне? — Фелпс повернулся. Затем их лица оказались слишком близко, потому что Ви шагнула еще ближе. Его чёрные глаза впились в неё, и Вивьен почувствовала, как земля уходит из-под ног. В его взгляде было что-то дикое, затравленное. — Ты пришла к тому, кто тебя бесит? К тому, кто называет тебя «соплячкой»? К сыну пастора, который даже молиться толком не умеет? Ты знаешь, что он делал со мной? Знаешь, почему я такой? — Нет, — прошептала Мартин. — Но я хочу знать. Он смотрел на неё долго. Очень долго. В его взгляде боролись два чувства: желание вытолкнуть её нахер за дверь и желание впустить внутрь. Внутрь себя. Внутрь этой комнаты, которая была единственным местом в доме, где Трэвис мог быть собой и не поправлять белый воротничок перед зеркальцем в шкафчике школьного коридора. Потом Фелпс резко выдохнул и схватил её за плечи. Не грубо, но крепко, цепко. Так, будто она была единственной точкой опоры в мире, который постоянно уходит из-под ног. — Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — его голос сорвался на хрип. — Каждый раз, когда ты смотришь на меня, я схожу с ума. Каждый раз, когда ты проходишь мимо, я хочу… — он осёкся. — Что? — Вивьен не отводила взгляд. Её сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём доме. Вместо ответа он притянул её к себе и впился в губы поцелуем. Это оказалось совсем не нежно, не так, как она себе постоянно рисовала в голове. Голодно, жадно, почти жестоко. Его руки сжали её талию, прижимая к себе так, будто он боялся, что она исчезнет. Вивьен ответила с той же силой после нескольких секунд ступора, запуская пальцы в его пшеничные волосы. Жесткие, спутанные, они пахли гелем для душа и чем-то ещё, чем-то горьким. Вроде бы полынь. Ноги Ви совсем подкосились, и они оба безвольно упали на кровать, словно их только что расстреляли. Пружины жалобно скрипнули, и этот звук в мёртвой тишине дома показался оглушительным. Трэвис тут же замер, прислушиваясь. Мартин тоже замерла. Они оба слышали только своё дыхание и тихое гудение отопительной системы где-то в стенах. — Тише, — прошептал он. — Мать внизу. Она… она не должна слышать. Вивьен кивнула. «Естественно, капитан очевидность. Иначе твоя мама растворится от страха, перестанет есть. Что-то в этом вроде…» Дальше всё происходило в тишине. В принципе, ничего нового: она и не заканчивалась. В гнетущей, давящей тишине дома, где каждый звук был преступлением, они раздевались, путаясь в одежде, но не произнося ни слова. Его футболка полетела на пол к чертовой матери. Её джинсы застряли на лодыжках, и Ви дёргала ногами, пока они наконец не слетели. Лифчик щёлкнул, и Трэвис отбросил его в сторону. Фелпс не смотрел на неё. Или смотрел, но как-то странно… Не как на женщину, которую хотят, а как на что-то, что можно взять. Что-то, что принадлежит ему. Или что-то, чем он хочет завладеть, чтобы доказать себе, что он ещё на что-то способен. Вивьен чувствовала холод. Несмотря на то, что в комнате было тепло, её кожа покрылась мурашками. Может, от страха. Может, от возбуждения. Она уже не различала. Тело слабо потряхивало. Трэвис, заметив ее дрожь, вдруг остановился. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, от которого Мартин захотелось прикрыться. — Встань на четвереньки, — холодно сказал он. Не попросил. Приказал. Голос был глухим, безжизненным. Вивьен сглотнула. Что-то внутри неё кричало: «Нет, не надо, это неправильно». Но другое что-то, более тёмное, более голодное, заставило её подчиниться. Девушка без спешки соскользнула с постели вниз, оперлась на локти и колени. Ковёр под ней был жёстким, колючим. Наверное, настоящий восточный ковёр ручной работы, стоящий две тысячи баксов, не меньше. Не то что дешёвый палас в ее комнате из супермаркета! Данную восточную роскошь поди приобрел мистер Фелпс на каком-нибудь аукционе, где серьезные мужчины в солидных итальянских костюмах бросаются тысячными купюрами, а потом пьют виски и играют в бильярд с проститутками, как в сериалах. Она шумно выдохнула через нос. Каждая ворсинка впивалась в кожу вместе с мыслями об этом. Мартин не видела его лица. Только чувствовала, как сильные руки Трэвиса легли на её бёдра. Ледяные пальцы. Или это ей показалось? Она не знала. Парень вошёл в неё резко, без предупреждения. И, кажется, без защиты. Вивьен вскрикнула, но тут же прикусила язык. Во рту запульсировало, и девушка свалилась окончательно щекой в жесткий материал. Звук получился сдавленным, жалким, похожим на писк пристреленного зверька. Трэвис замер на мгновение, и Вивьен почувствовала, как сильно дрожат его пальцы на её коже. — Прости, — прошептал он. Еле слышно. Так, чтоб потом не обижалась, похоже. Вивьен ничего не ответила. Просто кивнула, уткнувшись лицом в теплый сгиб локтя, который она подставила, дабы не исцарапать щеку. Фелпс начал двигаться. Медленно, тяжело, будто каждое движение давалось ему с усилием. Его пальцы впивались в её бёдра, оставляя синяки. Ковёр тёрся о колени, и Вивьен чувствовала, как кожа на них горит, как ворсинки вгрызаются в неё, оставляя красные полосы. Она уже представила, что вечером тётя Грейс вернется с родительского собрания и заметит эти ссадины. Фантазировала: Грейс подожмёт губы, её глаза наполнятся тем привычным выражением (смесью разочарования и брезгливости, которое Вивьен видела тысячу раз). «Ты снова что-то натворила». «Ты снова опозорила нас». «Ты снова…». Трэвис ускорился. Его дыхание стало громче, прерывистее. Вивьен слышала, он старается дышать тихо настолько, что каждый выдох застревает у него в гортани, вызывая спазмы. Она тоже старалась не издавать ни звука. Но тело предавало её: с каждым толчком из груди вырывался очень тихий, сдавленный, животный, первобытный стон, который она не могла контролировать. Мартин закусила губу. Почувствовала металлический привкус. В голове было пусто. Не крутилось в мозгу ни мыслей, ни чувств, ни образов. Только ритм. Только боль в коленях. Только его руки, сжимающие её бёдра. Только тишина дома, которая обволакивала их. Где-то внизу хлопнула дверь. Вивьен вздрогнула. Трэвис замер. — Это мать, — глубоким, но расстерянным шепотом прошептал он. Не хотел говорить. — Ушла в магазин. Или в церковь… Или куда ей там надо было. Хотя… Поебать. Парень снова начал двигаться. Теперь быстрее, отчаяннее, будто спешил закончить до того, как его мама вернётся, или, может быть, ощутил полную свободу действий. Вивьен прикрыла веки с тяжелой, невидимой силой, словно бы кто-то специально нажал на них пальцами, как закрывают глаза покойнику на прощании. Девушка пыталась почувствовать хоть что-то, кроме боли в коленях, во влагалище и странной, тянущей пустоты внутри. Но не могла. Её тело было здесь, на жёстком ковре, в комнате с очередным распятием, а она сама находилась где-то далеко. Где-то, где нет ни этого жуткого дома, ни этой тишины, ни этого мальчика со шрамами на спине, который трахает её так, будто наказывает за грехи, которых она не совершала. Послышалось что-то похожее на рычание. Гнев? Обида? Отчаяние? Трэвис кончил. Она почувствовала, как его тело напряглось, парень сделал еще несколько толков, и внутри появилось нечто теплое. Сперма. Единственный отголосок чего-то живого здесь. Пальцы сжались в последний раз на ее заднице, оставляя новые синяки поверх старых. Фелпс промычал и вышел из неё. Вивьен услышала, что он очень тяжело дышит, уткнувшись лбом в её спину. Трэвис губами касается позвоночника и выдыхает: — Ахуеть. Они замерли. На несколько секунд. Или минут. Мартин не знала. Время в этом доме текло по-другому. Вот это признание в любви. Вместо первого поцелуя решили начать с козырей? Просто «ахуеть»? Трэвис отстранился, задумавшись о том, что только что произошло. Шелест: он натягивает штаны, затем щелчок, треск, шипение. Запахло табаком. Открылось окно. Вивьен медленно опустилась на бок, потом села, подтянув оголенные колени к груди. Ковёр под ней был в мелких пятнах и катышках, и некоторые из них прилипли к ссадинам. Она посмотрела на свои колени, поправила волосы. Кожа была содрана в нескольких местах, и на ней выступили крошечные капельки крови. Как будто упала с велосипеда в детстве. Только это было уже не детство. И не велосипед. Ладони задрожали. Трэвис отошел от окна, присел на край кровати, спиной к ней, закурил. Жилы на шее напряглись, а голова опущена в направление Мартин, но глаза глядели в сторону распятия на двери. Стыд? Гордость ли? Непонятно, он ведь не говорил ни слова. И от этого внутри затесалась обида. Хотя Вивьен тоже молчала. Ей нечего было сказать. Они же просто реально потрахались. Сейчас секс прошел ни фантазией, ни очередным сном. Быстро, больно, жестко. Пришел, увидел, пожалел. Девушка встала без разрешения, стараясь не шуметь. Нашла свои джинсы, натянула их, морщась от боли, когда грубая ткань коснулась коленей. Нашла лифчик, кофту. Оделась. Трэвис смущенно отвернулся и не оборачивался. — Молитвенник, — сказала Мартин. Её голос прозвучал чужим тоном, как будто принадлежал кому-то другому. — Мне нужен молитвенник. — В прихожей, — ответил он, не поворачиваясь. — На железном столике у двери. — Хорошо. Пока. Фелпс кивнул ей, затягиваясь. Вивьен засунула телефон в карман и вышла из комнаты. Прикрыла дверь. Еле-еле спустилась по лестнице, держась за перила, потому что ноги дрожали. В прихожей было пусто: Кая ещё не вернулась. Близняшек не было слышно, наверное, ушли с ней. На столике у двери действительно лежал молитвенник. Маленький, в потёртой кожаной обложке, с золотым обрезом страниц. Мартин взяла его и вышла из дома. Но напоследок все же оглянулась в опаске назад, будто она что-то сперла из этого музейно-исторического гнезда. Или Кеннет вот-вот появится из неоткуда и погонится за ней с дробовиком. На улице опять пошёл снег. Мокрый, тяжёлый, он падал на лицо и таял, смешиваясь со слезами, которые Вивьен даже не пыталась сдерживать. Она шла по мощёной дорожке мимо идеальных туй, мимо каменных ваз с мёртвыми кустами, и думала только об одном: вечером тётя Грейс заметит её колени. И спросит, что случилось. И Вивьен придётся врать. Снова врать. Как всегда.

****

Актовый зал школы Нокфелла гудел, как улей. Родители рассаживались по местам, переговаривались, шуршали пакетами с домашней выпечкой для благотворительной ярмарки. Пахло дешёвым кофе, хлоркой и чьими-то слишком резкими духами. Грейс Мартин сидела в третьем ряду с краю, нервно теребя ремешок сумочки. Женщина чувствовала себя ужасно, чужой среди всех этих людей. Её пальто, купленное три года назад на распродаже в секонд-хенде, выглядело жалким по сравнению с кашемировыми платьями и кожаными куртками других родителей. Но Грейс заметила Каю Фелпс почти сразу. Жена архиепископа сидела в первом ряду, прямая, как солдат на посту, в скромном, но явно безумно дорогом сером платье, застёгнутом под горло. Рядом с ней по обе пристроились две маленькие девочки-близнецы, которые тихо рисовали в альбоме, иногда переговариваясь. Кая время от времени наклонялась к ним, что-то шептала, и дочки синхронно кивали, не поднимая глаз. «У неё слуховой аппарат», — заметила Грейс, когда Кая поправила волосы за ухом. Это открытие почему-то придало ей смелости. Значит, жена архиепископа тоже не идеальна. Тоже имеет свои слабости. Или, может быть, это слабость мужа — жениться на глухой, чтобы чувствовать своё превосходство? Грейс не знала, но почему-то эта мысль показалась ей правильной. Пока она размышляла, подойти или нет, в зал вошла ещё одна пара. Женщина с пышными тёмными волосами, огромным носом, в яркой цветастой юбке до пола и с крупными серьгами в ушах. Настоящая цыганка, мелькнуло в голове у Грейс. Рядом с ней шёл умиротворенный, слегка блаженный мужчина с голубыми волосами и алкогольными мешками возле уголков глаз. Он был одет в поношенную коричневую куртку. Они держались за руки, и от них веяло такой спокойной, уверенной близостью, что Грейс невольно позавидовала. — Лиза Гарсия и Генри Фишер, — прошептала сидящая рядом тучная женщина своей соседке, которая активно кивала, как болванчик. — Представляешь, живут вместе, а не расписаны. — А! Сын у неё тот ещё, да? Говорят, наркоман. Но рисовать умеет, не отнять. Грейс удивилась, но сделала вид, что не слышит. Она снова посмотрела на Лизу. Та прошла мимо Каи Фелпс с высоко поднятой головой, даже не взглянув в её сторону. В этом жесте было что-то гордое, независимое. Кая, напротив, проводила её взглядом, и на её лице мелькнуло странное выражение. Не то грусть, не то понимание. Как будто она знала что-то, чего не знали остальные. Как будто тоже когда-то была живой. Собрание началось. Директор Джефферсон вышел на сцену, поправил галстук и откашлялся в микрофон. — Добрый вечер, уважаемые родители. Рад видеть вас всех сегодня. Начнём с общей успеваемости. В этом семестре мы наблюдаем небольшой, но стабильный рост среднего балла по школе… Особенно хочу отметить успехи учеников в гуманитарных дисциплинах. Миссис Бейкер, наша учительница литературы, сообщает, что несколько работ были отправлены на городской конкурс эссе. Также отмечу успехи учеников в математике: у нас появились первые претенденты на стипендию в технические колледжи! Салли Фишер — успехи по физике. Тодд Моррисон прошел в заключительный этап соискания на премию от губернатора штата Монтана для начинающих изобретателей. Он сделал паузу, перелистнул страницу. — Также хочу отдельно упомянуть достижения наших учеников во внеклассной деятельности. Ларри Джонсон, ученик двенадцатого класса, занял первое место в региональном конкурсе молодых художников. Его работа «Нокфелл после полуночи», будет выставлена в городской галерее в следующем месяце. Это большая честь для нашей школы. По залу пробежал лёгкий гул. Кто-то захлопал, кто-то зашептался. Грейс заметила, как Лиза Гарсия выпрямилась, и на её лице появилась улыбка. Сдержанная, но гордая. Генри Фишер сжал её руку. Директор продолжил: — Однако, при всех творческих успехах, посещаемость и поведение мистера Джонсона оставляют желать лучшего. За последний месяц он пропустил двенадцать учебных дней без уважительной причины. Кроме того, у нас есть информация о его участии в нескольких инцидентах, включая драку в школьной столовой. Мы работаем с ним индивидуально и надеемся на улучшение ситуации. Но я вынужден напомнить, что дальнейшие нарушения могут привести к отстранению или даже исключению. Лизу будто ударили, дали пощечину. Генри Фишер сжал губы. Её улыбка погасла, плечи опустились. Мужчина что-то зашептал ей на ухо, и она кивнула, но было видно: слова директора задели её сильнее, чем Лиза хотела показать. Женщина смотрела прямо перед собой, и в её глазах, кажется, стояли слёзы. Но она не позволяла им пролиться. Грейс смотрела на неё и думала о том, что все родители в этом зале похожи. Они пришли сюда с одной и той же тревогой: «Что будет с моим ребёнком?». И неважно, живут ли они в трейлере на окраине или в особняке с витражами. Неважно, носят ли они кашемир или заштопанное пальто. Страх за своих детей делает всех одинаковыми. Делает всех уязвимыми. Делает всех живыми. Сказали еще пару слов о выпускных экзаменах. Озвучили рейтинговый список. Вивьен где-то на предпоследнем месте или совсем внизу… Впрочем, умом племянница не блистала, потому Грейс не злилась на нее. «Этому тихоходу хоть бы в церковной общине закрепиться после школы. Поди какой-то толк да и будет» Когда собрание закончилось, и все начали потихоньку расходиться, болтая о барбекю или о младших детях, женщина набралась смелости и подошла к Кае. Жена архиепископа как раз собирала рисунки близняшек в папку, которые начали беситься и играть. Движения Каи были механическими, точными, без единого лишнего жеста. — Простите, миссис Фелпс… Кая подняла глаза и улыбнулась. Той самой пустой улыбкой, которая не касалась глаз. — Да? Вы… — Грейс Мартин. Я тётя Вивьен. — Ах, Вивьен! — лицо Каи на мгновение ожило. — Она заходила сегодня. За молитвенником. Очень милая девочка, скажу вам. «Она же в магазине?» Грейс опешила, похлопала глазами с не накрашенными коричневатыми ресницами. Чего? Вивьен ничего не говорила ей о том, что заходила к Фелпсам. Впрочем, племянница вообще мало что ей говорила в последнее время. — Я не знала, — в шокированном тоне пробормотала Грейс. — Спасибо, что приняли её. — Это Трэвис принял, — Кая чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Мой сын… он сложный. Как и его отец. Но я думаю, ваша племянница ему помогает. Он стал немного… мягче. С ней. Грейс не знала, что на это ответить. Она просто кивнула. Кая коснулась её руки. Пальцы у неё были холодными и сухими, как бумага. — Приходите в церковь, миссис Мартин. Не на службу. Просто… иногда там бывает тихо. И можно подумать. Или поговорить. Я часто вижу вас на мероприятиях, но как-то… Не удавалось поболтать, не так ли? Грейс сглотнула комок в горле. — Спасибо. Я… я подумаю. Когда она выходила из зала, то столкнулась в дверях с Лизой Гарсией. Та окинула её быстрым взглядом, и на мгновение Грейс показалось, что сейчас последует какой-нибудь язвительный комментарий в сторону жены Фелпса. Но Лиза просто кивнула. Коротко, почти незаметно. И прошла мимо, оставив за собой шлейф из запаха табака и цветочных духов. Генри плелся за ней, как собака на привязи, сутулый, довольный и гордый.

****

Эшли сидела в компьютерном кресле в своей комнате, положив ноги с высыхающим лаком для ногтей на стол. Перед ней лежал телефон. Она уже третий раз перечитывала новое сообщение от Сала. «Прости, сегодня не получится. Нужно побыть одному». Кэмбелл знала этот тон. Сал никогда не говорил «нет» просто так. Если он хотел побыть один, значит, случилось что-то серьёзное. И Эшли догадывалась, что именно. Она думала о Ларри. О том, как он смотрел на Сала в последнее время. С болью, с обидой, с чем-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Например, совсем недавно, когда он фотографировал их обоих на фоне городской больницы. Думала Эшли и о том, как Сал отводил глаза, когда Ларри был рядом. Ломала голову, что между ними происходило что-то, о чём она не знала. Или не хотела знать. Вчера, когда она ждала сообщения, что он благополучно добрался до дома, он так и не не написал. Точнее говоря, написал, что задержится у Ларри. А потом это гребаное сообщение. «Нужно побыть одному». Что-то случилось в том подвале. Что-то, что изменило всё. Эшли взяла телефон и набрала номер. — Алло? — голос Ларри был хриплым, как будто он только что проснулся. Или плакал. Или и то, и другое. — Это я, — сказала Эшли. — Ты как, чувак? Тяжелый вздох. Пауза. — Нормально. — Ларри, — голос Эшли напрягся. — Я знаю, что ты врёшь. Ты чего там раскис совсем? И Сал тоже. Поругались? Ещё одна пауза, длиннее. Кэмпбелл слышала, как лучший друг дышит дышит. Медленно, тяжело, будто каждый вдох даётся ему с трудом. — Что ты хочешь услышать, Эш? Что я облажался? Что я снова сорвался? Что я разрушил единственное, что у меня было? — Тише. Ты не разрушил, — твёрдо сказала она, подтянулась к ногам, проверяя лак. — Что бы ни случилось между тобой и Салом, это не конец. Вы оба живы. Оба здесь. Всё можно исправить, слышишь? — Ты не понимаешь. — В голосе Джонсона послышалась горечь. — Ты не можешь понять. Ты та, кого он выбрал. А я просто… — Ты его лучший друг, — перебила Эшли. В груди закололо. — Ты тот, кто был с ним с самого начала. Это не изменится. Что бы ты ему ни сказал, что бы ни сделал. Он любит тебя. Может, не так, как ты хочешь. Но любит. И я тебя тоже. Ты же мой лучший друг, Ларри. Мы знакомы с малолетства! Тишина. Потом тихий, надломленный смешок. — Эх, ты слишком добрая девчонка, Эш. Слишком добрая для этого дерьмового мира. — Я не добрая, — строго заметила Кэмпбелл. — Я просто люблю вас обоих. По-разному, но люблю. Джонсон ничего не ответил, просто снова усмехнулся. Но Эшли услышала, как он выдохнул. Длинно, с облегчением, будто сбросил камень с души. Далеко-далеко. — Спасибо, — сказал Ларри наконец. — За то, что позвонила. — Всегда. Вдруг хлопнула входная дверь. Родители. — Эшли, мы вернулись! Пора ужинать! Девушка положила трубку и долго смотрела в потолок. Потом немного подумала, встала со стула, прошлась к открыла сообщения и набрала Салу: «Я знаю, что случилось. Или догадываюсь. Когда будешь готов, поговорим. Я тебя люблю. И Ларри тоже. Мы справимся». Она нажала «отправить» и закрыла глаза. В комнате было тихо. За окном падал мокрый снег. Снег этой бесконечно долгой зимы, о котором все говорили, но его Эшли почему-то не замечала. Теперь она смотрела на него и думала о том, что жизнь — странная штука. Иногда она замирает, как дыхание во сне. Апноэ. А потом снова вдох. Глубокий, полный, живой. Эшли надеялась, что и у них будет этот вдох.