По радио вновь вещают о погоде

В окна отеля этим утром не лился уже ставший привычным теплый свет. Небо было застлано не облаками, нет… оно было сплошь в темных, словно ночь, тучах, угрожающе потрескивающих синими молниями. Всегда оживленные улицы на удивление пустовали: никто не хотел попасть под порывы штормовых ветров, хищно гулявших по городу в этот день. Весьма удручающее зрелище даже для этих мест. Но оно отлично отражало то, что сейчас творилось на душе у повелительницы погоды. Пульсировало в ее сердце. Отдавалось стуком в грудной клетке. Одно слово: страх. Страх. Заставил ее запоздало и отстранено отшатнуться, уступая дорогу проходившему мимо Энджелу, удивленному таким настроением. Кажется, он растерянно обернулся? Витра не замечала. Страх. Заставил ее обычно задорный взгляд опустеть и упираться не выше пола, потому не замечать волнения во взглядах немногочисленных встречных постояльцев. Страх. Сопровождал каждый ее тяжелеющий шаг по направлению к выходу. Страх. Выталкивал из легких остатки воздуха. Лишал способности дышать. Страх сдавливал терновым кольцом шею, заставляя горький ком неумолимо подступать к горлу. Страх все-таки заставил Витру быть слабой. И вот, демонесса, покачиваясь словно осенний лист на ветру, выходит через парадную дверь. Растрепанная. В легком и мешковатом, серовато-синем ночном платье. Шумно, прерывисто и тяжело дается каждый вдох ледяного воздуха. Она делает еще несколько шагов по дороге отеля, опускается на колени. Зажмуривает блестящие от отчаяния глаза. Глаза, приобретшие цвет холодного и горького кофе. Да, Витра была абсолютно не готова к тому, что она прочитала. Но осознать это удалось лишь под конец книги. Ведь до этого времени, хоть и страдающая, запятнанная кровью, надежда все еще теплилась внутри. Надежда, что хотя бы перед смертью, хотя бы на миг, Аластор будет сожалеть хоть о чем-то из сотворенного. Надежда на то, что у него все же была хоть малейшая осознанная причина так поступать. Надежда хоть на что-то Но итог… итог жестко оборвал этот последний лучик света и, словно схватив Витру за горло, резко окунул с головой в каждое убийство, застланное сплошь красным полотном. Заставил тонуть в этом, задыхаться, судорожно пытаясь выкарабкаться. Итог заставил Витру ощущать каждую нотку, каждый оттенок из всего спектра прочитанного… Тот ужас и отвращение к разодранным телам первых жертв: сразу троих. Столь смутное описание их самих, и столь яркий акцент на каждом ударе ножом, на каждом крике, на каждом хрипе. Сомнений не было, конечно Аластору просто дико нравилось убивать. И теперь Витра ясно ощущала то бесконечное сочувствие к предсмертному вздоху самой последней жертвы маньяка: в сравнении с ее долгими часами мучений, первые убийства уже меркли. И вновь каждая деталь агонии этих несчастных людей вставала перед глазами той, кто не был готов. Совсем. Даже на сотую часть. Она не представляла, что книги жизни могут быть настолько осязаемыми для нее… и настолько коварными, чтобы и саму читательницу сделать жертвой, безжалостно вогнав в затылок острую сталь этих ощущений лишь под конец чтения. И теперь отравленные, пораженные, мысли в голове не просто отказываются укладываться, они разрывают сознание, бьют в виски словно набат церковных колоколов. Витра не знала, что ей делать и чувствовать. Никто бы, окажись на ее месте, не знал, что делать с теми ужасами, уложенными на строках жизни кровавого убийцы. Где-то вдалеке бьет первая молния, вызвавшая вспышку ослепительно синего света и шумный раскат грома. И еще одна, но уже ближе. Одиночные раскаты превратились в непрерывный и все приближающийся к повелительнице набат. Но демонесса просто сидела на коленях, обняв себя руками, пытаясь укрыться от пронизывающих насквозь ветров. Сейчас она была похожа на обычную девушку. Замерзающую, уязвимую, хрупкую, чью жизнь так легко прервать. Так показалось и тому, кто поднимался к отелю. На Витру падает тень, увенчанная остроконечными ушами. На удивление теплые для такой погоды руки касаются ее плеч. Аккуратно, так, чтобы острые когти не задели, не сделали ей еще больнее. Мгновенье, и бушующая ураганом улица сменяется теплым помещением. Холодная и каменистая земля, врезавшаяся в открытые голени ног, сменилась мягкой обивкой дивана. Звуки ветров сменились потрескиванием огня камина. Неизменными остались лишь руки. Все такие же теплые, все также осторожно державшие Витру за хрупкие и подрагивающие плечи. Все замирает, будто наконец смилостивившись и давая демонессе очнуться. Дыхание выравнивается, а неукротимый рой мыслей немного утихает. Но Витра не спешит оборачиваться. — Аластор… — сипло шепчет она. В ответ лишь тишина. К звукам камина вдруг добавляется тихое трещание радио. — ничего себе, ну и убойная погодка! — через скромный приборчик доносится едва слышимый голос самого радиоведущего. Как всегда бодрый и четкий — Нет сомнений, что нынче виновница этому никто иная, как новая повелительница. И уже ходят слухи, что буря снаружи означает бурю у нее в голове. На удивление ветренная дамочка! — обыденные колкие шутки звучат так, будто ничего не произошло. Хотя в этом весь Аластор… Радиодемон убирает руки с плеч Витры, садится рядом. Но отчего-то кажется, то тепло, которым от него так и веет, сейчас было абсолютно специально. Специально для этой хрупкой и замерзшей леди. Леди, которой, как и самому Аластору, плохо удалось рассчитать свои силы, зарясь на чужие тайны. Вот только в отличие от могущественного и кровавого повелителя, эта демонесса очевидно куда хуже переживала последствия таких действий. Она не такая живучая, как он. Она вовсе не такая жестокая. И она совсем не представляла, каково это, быть настоящим грешником. И Аластор понимал все это, читал Витру как открытую книгу, но к своему удивлению вновь не знал, что сказать. Он не дурак, хоть и весьма часто предпочитал отыгрывать именно эту роль. Он наверное не бездушный мясник, хоть и всеми ошметками своей душонки желал таковым казаться. Но быть сострадательным это что-то из разряда бреда. Вряд ли он окажется горазд выдавать речи искреннего сочувствия, которые никогда не звучали на его передачах. Никогда… И все же это слово показалось радиодемону глупым и неподходящим для такой ситуации. Камин затухает, прекращается и звучание перешедшего на обычные помехи радио. Теперь воцарившееся в полной тишине молчание еще больше нависает, давит. — Аластор…? — совсем тихонько повторяет Витра. Все ее и без того маленькое тело сжимается, видимо все еще в ожидании жестокой расправы, эпизоды которой все никак не выходили из головы. —да, дорогая? — слышится живой голос демона. Он был без примешанных ноток угроз или злорадства, без помех и глупых насмешек. Чистый, на удивление даже самому радиодемону, просто сказавшему первое, что пришло в голову. А Витра наконец вздрагивает, уже хочет отскочить прочь. Но что-то в этих словах ее останавливает. Она лишь чуть отстраняется, садится в более привычную для себя позу, скрещивая ноги. Да, надо было собраться. Как всегда, самой. Правда теперь приходилось восстанавливать все буквально по осколкам. Острым и холодным. — ты чудовище — шепчет она, все еще инстинктивно обнимая себя руками так крепко, что острые когти пальцев врезаются в ее белоснежную кожу. — я знаю — демон пожимает плечами и ненавязчиво придвигается чуть ближе. Слова приходят на ум сами собой. Он вновь импровизирует, но уже более искренне — я знаю, насколько большой ошибкой был такой выбор. — ты и про книгу…? — знаю — Аластор позволяет себе разбавить всю эту обстановку беззлобной шуткой — ты, дорогая, еще слишком плохо умеешь скрывать эмоции и намерения. От тебя сейчас так и фонит нотками моей жизни. Так глупо и жалко Витра не чувствовала себя еще никогда. Сама ситуация оказалась для нее глупой и жалкой. Она была радиодемону никем. Пустым местом. Таким же, какое у него находилось там, где у людей положено быть сердцу. По крайней мере теперь демонесса не могла считать иначе. — а ты слишком плохо умеешь скрывать свою абсолютную бездушность, которой так и фонит от тебя самого — голос впервые срывается на хрипловатый рык. Но Аластор лишь посмеивается. — я слишком хорошо умею скрывать то, что находится за этой бездушностью — уточняет он, а после смотрит в сторону окна. Улыбка демона постепенно превращается из хищной и наигранной в снисходительную — ты знаешь, немного жаль, что никто пишет такие книги о людях после их смерти. Тогда, возможно, последняя пара страниц моей летописи были бы на удивление чище остальных, хм — демон глядит на растрепанные, но все также ярко сияющие солнечным блеском волосы Витры. — ты и доброта..? — с насмешкой уточняет уже демонесса. Конечно, повелительница не верит. Но появилось ли у нее вновь то отвращение к грешникам? Убита ли та крупица надежды? — эти слова лишь шутка над кем-то, кто верит в ваше искупление, шутка надо мной. Ты ведь сейчас просто смеешься — — Нет, я так не думаю — Ал отвечает невозмутимо — но теперь, когда ты хотя бы примерно понимаешь, с кем имеешь дело, отчего бы не попробовать? Или одной моей биографии стало достаточно, чтобы тебя так подкосить? — вновь злорадство звучит в его речи. — играешь? — уточняет демонесса, уже представив хищное и самодовольное выражение лица Аластора. Увы, для этого ей было уже вовсе необязательно оборачиваться. Жуткую улыбку этого грешника можно было буквально чувствовать. — возможно. Но к твоему счастью, у меня нет желания играть с кем попало — и вновь он переходит на снисхождение, буквально насильно сдергивает с лица ту кровожадную жестокость — я и доброта — повторяет насмешку Витры демон. Непонятно, начинает ли Ал дразниться, или говорит всерьез — доброта и Аластор? — Демон раскидывает руки вдоль спинки дивана, ненавязчиво касаясь сидящей рядом девушки поверх ее плеч. — хах, не знаю, не звучит. Но вот Доброта и Витра это другое дело! — голос вновь становится более привычным, но резко радиоведущий делает паузу. Какое-то время они просто молча сидят. Радиодемон, так вальяжно устроившийся, будто ничего не произошло, и сидящая рядом, сжавшаяся повелительница погоды, будто пережившая апокалипсис. Странная, несуразная, но почему-то уютная атмосфера, в которой темно-алые мазки страха и непонимания плавно перекрывались светло-голубыми штрихами тепла. Словно художник, писавший эту картину, передумал, и теперь неумело пытался перекроить начатое. — Доброта и Витра. Витра и Аластор. Так уже звучит — наконец добавляет Ал — для начала неплохо, что скажешь, подруга? — последнее слово он невольно выделил. А Витра не ответила. Лишь стала постепенно стихать буря за витражным стеклом с выгравированным на нем оленем.