Мы же лучшие друзья.
15 июля 2025 г., 11:15
Если Юци и занервничала, когда Шухуа сказала, что хочет поговорить, то не показала виду. Поцеловав Миён в волосы, она пошла вслед за приёмной сестрой на балкон в её комнате и опёрлась локтями на перила, любуясь ковром из ярких городских огней. Майка висела на её плечах, обнажая крепкие руки, а на шее красовалась цепочка засосов.
Е встала рядом и набрала больше воздуха в грудь.
– Ты кого-то убила?
– Нет, – Е нахмурилась. – Почему ты спрашиваешь?
– Ну, у тебя такое лицо… что случилось? Ты сделала что-то плохое?
– Я думаю, что нет, но ты можешь думать по-другому.
Юци с интересом посмотрела на неё.
Крепче обхватив пальцами металлические перилла, Шухуа провела языком по нижней губе. Вопреки их с Юци частым ссорам, она всё-таки любила свою приёмную сестру больше, чем кого-либо на свете (за исключением Суджин, конечно). Они пережили мерзкие сиротские приюты, которые иногда даже не отапливались, переезды из одной приёмной семьи в другую, проблемы с учёбой, неудачные отношение, постановку официального диагноза «дислексия» и ещё достаточно мелких неприятных моментов, которые сплотили их настолько, что теперь Шухуа не представляла жизни без неё. Но всё-таки Юци была вспыльчива и злилась на Суджин, а Е знала, что никому не позволит говорить о своей девушке гадости. Даже самому важному человеку в её жизни.
– Я встречаюсь с девушкой.
– Я знаю, – кивнула Юци.
– Ты знаешь эту девушку.
– Ла-а-адно.
Костяшки пальцев побелели из-за того, насколько сильно Шухуа сжала металлические перилла.
– Это Суджин.
Напряжение в воздухе постепенно становилось всё более ощутимым. Юци отстранилась от перилл и скрестила руки на груди, склонив голову будто любопытный щенок. Её взгляд казался пустым. Она словно смотрела не на Шухуа, а сквозь неё, сквозь соседние здания и сквозь затянутое облаками ночное небо. Пока она молчала, пульс Е наверняка поднялся до критического уровня.
– Юци…
– Как это, блять, вышло?
– Ну… несколько месяцев назад она призналась семье и переехала сюда…
– И нашла тебя?
– Нет, мы случайно встретились в школе. Помнишь, я говорила, что меня приглашают рассказать о своей дислексии? Она должна была приглядывать за тем классом, перед которым я выступала.
– Какой счастливый случай, – фыркнула Юци.
Хотя её взгляд стал более осмысленным, Шухуа до сих пор не могла понять, что именно она думает по этому поводу. Насколько сильно она злилась? Собиралась ли говорить о том, что им стоит оборвать общение или что-то типа того?
В порыве гнева Юци могла делать очень плохие вещи, – например, в одну из их ссор (тоже из-за Суджин) Сон сжала свой телефон настолько сильно, что по экрану и корпусу прошла трещина, а затем просто бросила на противоположную сторону улицу, задев витрину какой-то пекарни. Она заплатила за повреждения, но гнев, который тогда горел в её глазах, будто лесной пожар, до сих пор пугал Е до дрожи в коленях.
К счастью, сейчас в руках Юци не было ни телефона, ни чего-либо ещё, что могло бы причинить вред. Ну, на первый взгляд.
– Ты ведь помнишь через какое дерьмо прошла по её вине?
– Да.
– И ты готова забыть об этом?
– Да. Я… я люблю её, Юци.
– Ну, я тоже люблю Миён, но, если она начнёт вести себя как Суджин, я немедленно уйду, потому что знаю, что заслуживаю кого-нибудь получше. Любовь – не всегда просто чувства, Шухуа. Чаще всего это выбор. Ты выбираешь либо свои чувства и смиряешься с определёнными обстоятельствами, которые тебя не устраивают, либо уходишь и живёшь в своё удовольствие.
– Если это так, то я выбираю быть с Суджин.
– Что, если она снова причинит тебе боль?
– Переживу.
– Шу…
– Разве ты сейчас не на месте Суджин?
Брови Юци слегка приподнялись.
– Что?
– Ты и Соён. Разве вы сейчас не делаете того же, что и мы с Суджин? Когда мы ещё жили в Мёрси, ты причинила ей боль, потому что ушла. Конечно, у тебя были причины, и я не буду говорить, что ты должна была терпеть всё, что делала Соён, потому что она не могла справиться с собственными комплексами, но факт остаётся фактом, – ты сделала ей очень больно. И всё-таки сейчас она с тобой.
– Во-первых, мы друзья, а не встречаемся. А во-вторых, она не влю…
В середине слова Юци плотно сжала губы.
– Не влюблена в тебя? – Усмехнулась Шухуа. – Да все, блять, вокруг видят, что она до сих пор безумно тебя любит. И ты тоже видишь, но просто не хочешь с этим ничего делать.
– Это не так.
– Так, Юци. Я понимаю, почему ты это делаешь, я понимаю, что тебе приятно видеть, что кто-то настолько сильно в тебя влюблён, но это не значит, что своими действиями ты не причиняешь Соён всё больше и больше боли.
Несколько минут они молчали. Юци запустила пальцы в короткие волосы, сжала губы так плотно, что они побелели, а на скулах проступили массивные желваки. Шухуа пыталась восстановить дыхание, успокоиться, но злость разливалась по груди волнами сравнимыми по силе с цунами.
– Я не хочу ругаться с тобой, – начала Е. – Ты мне дорога, и я знаю, что сделаю всё, чтобы сохранить тебя в своей жизни, но Суджин – единственный человек, которого я когда-либо любила. Я буду с ней, хочешь ты этого или нет.
– Это твоя жизнь, Шу, – отмахнулась Юци. – Развлекайся.
– Она изменилась.
– Если ты так говоришь… в любом случае, просто знай, что я вообще не хочу её видеть.
– Я понимаю, – спрятав руки в карманы шорт, Шухуа слегка подтолкнула Юци плечом. – Но я уверена, что рано или поздно ты поймёшь, что у нас с Суджин всё хорошо.
– Не рассчитывай на это.
– Хотя бы дай ей шанс.
– Обойдётся. Она может быть твоей девушкой, но для меня она всё та же сука, из-за который ты провела первые два года в Остине в постоянной истерике.
***
Соён, до боли в фалангах сжимая в руке чашку с чаем, наблюдала, как мать возилась на кухне. Обычно все обязанности по готовке брал на себя Крис, – во-первых, потому что ему нравилось этим заниматься, а во-вторых, потому что он поставил перед собой личную цель – приучить Соён к австралийской кухне, – но мать заявила, что мужчина никогда не должен готовить. – Это ставит под сомнение природу женщины, – сказала она, тряся перед лицом дочери грязной деревянной ложкой. Крис благоразумно наблюдал за этим со стороны, изредка дотрагиваясь до руки Соён, чтобы осторожно провести большим пальцем по внешней стороне ладони. Хотя в первые месяцы их общения он казался Чон чрезмерно навязчивым, громким, сейчас, – спустя несколько лет, – она поняла, что он был именно таким другом, которого она заслуживала. Когда Соён хандрила, он вытаскивал её из комнаты на вечеринку, а, когда всё заходило слишком далеко, неизменно усаживался напротив и слушал, казалось, часами. Она не стеснялась плакать при нём, не стеснялась рассказывать о глупостях, которые делала, когда была младше, потому что знала, – Чан никогда не будет её осуждать. Он стал лучшим, что с ней случалось. – Вы уже думали о детях? Крис и Соён одновременно вздрогнули. – Что? – Переспросил Чан. – Вы так давно встречаетесь. Я понимаю, что немного заглядываю в будущее, но всё-таки каждый год к репродуктивному возрасту увеличивает шанс на рождение ребёнка с патологией. К тому же следует проверить генетические аспекты… – Мы не думали об этом, – отрезала Соён. – Зря. Я уверена, что Крис… – Я… кхм… – парень замялся. – Я полностью поддерживаю Соён в этом вопросе. – Мне кажется, ты слишком добр к ней. Иногда стоит просто сказать, что ты хочешь сделать что-то именно так, и она обязана подчиниться. – Мэм, я… Соён набрала больше воздуха в грудь. К чёрту всё! – Он – не мой парень. – Что? – Женщина замерла. – Ты слышала. Он – не мой парень. Более того, мне даже не нравятся парни. Я люблю и всегда любила только Юци, и да, она сейчас в городе, и мы иногда встречаемся, потому что работаем вместе. В первую секунду Соён подумала, что мать прямо сейчас свалиться с инфарктом. Сперва она побледнела так, что едва не сравнилась по цвету с холодильником, затем покраснела до оттенка спелого помидора и задышала так часто, что её внушительная грудь заколыхалась под шёлком халата. Крис встал, чтобы закрыть Соён плечом, но она взглядом попросила его вернуться на место. Это был полностью семейный разговор. Соён думала о том, как годами подстраивалась под мать, будучи полностью уверенной, что никто и никогда не полюбит её так же сильно, что она должна быть благодарной матери только за то, что та привела её в мир. Она вспоминала, как беззвучно плакала, уткнувшись в подушку, потому что не хотела, чтобы мать ворвалась в комнату. Всё смешалось: ощущение метафорической руки на шее, мерзкий привкус лекарства на языке, боль в лёгких, какая бывает перед приступом удушья и аромат лечебной материнской мазе на барсучьем жире. Дышать становилось всё труднее, но Чон держалось. Пора было становиться действительно взрослой. – Ты не можешь так поступить! – Как поступить? Перестать отрицать очевидное? Я… я прожила восемнадцать лет, пытаясь сделать так, чтобы ты мной гордилась! Я потеряла любимого человека, потому что боялась возражать тебе! – Ты её не любила! – Любила, мама! Но, к сожалению, я и тебя тогда любила, и поэтому всё рухнуло! Я не жду, что ты меня поймёшь, но хотя бы перестань постоянно говорить о том, что я должна сделать это, должна сделать то. Я никогда не буду такой, как ты хочешь. Смирись с этим. – Ты… ты отвратительна! – Я знаю, – усмехнулась Соён. – Но я, по крайней мере, больше не буду притворяться той, кем не являюсь. Мгновением позже раскрытая ладонь матери опустилась на её щёку. Удар расцвёл на коже розовым цветком, и Чан бросился к ней, пряча за спиной до того, как мать попыталась нанести второй удар. Он не кричал, – он в целом не мог заставить себя быть грубым с женщинами, пусть и с такими мерзкими, как госпожа Чон, – но настойчиво потребовал её уйти. Когда она, продолжая кричать о неблагодарности, скрылась в одной из комнат, чтобы собрать вещи, он усадил Соён на диван и опустился перед ней на колено. – Больно? – Нет, – Чон улыбнулась. – Я так рада, Чанни. Наконец-то… наконец-то! – Подожди, я дам тебя лёд. – Стой, – она прижалась к нему, утыкаясь носом в плечо. – Спасибо, что был со мной. – Я всегда буду с тобой, Соённи. Мы же лучшие друзья. Считай, что это моя обязанность.
