И нам оставаться ночевать в нём одним

Вокруг Лины были и будут сомнительные личности, которые состоят в сомнительных отношениях друг с другом. Опционально — ещё и с самой Линой. Это проклятие похлеще местного проклятия: когда Костя утром переглядывается с Владом, как школьница после выпускного (ой, нет, этот физрук с улыбкой дьявола совсем меня не трогал, я ему просто норматив по прыжкам на козла сдавала) и когда Олег помято смотрит в стенку с тем же выражением, с которым смотрел обычно на бесоёбящего Санька, Лине всё становится кристаллически понятно. Лина снова в эпицентре запрещённых правительством драм. И если Олега ещё можно понять, то почему в драмы оказался втянут Влад — вопрос открытый. Впрочем, с его ориентацией всё понятно: настоящие гетеросексуалы никогда так открыто и показательно не клеятся к женщинам, как к Лине клеился Череватый. Им ничего доказывать не надо. А этот перед Костей пёрышки пушит. Петушок. Один любитель нетрадиционности в лице Олежки уходит, остаются Костя с Владом. Лина могла бы иметь чувство такта, но зачем, если можно задержаться и посмотреть на воцарившуюся густую тишину. У Кости невозмутимое лицо и за бородой не было бы видно румянца, но пошедшая багровыми пятнами шея всё выдаёт. Лина хмыкает и переводит взгляд на Влада — тот спокойно стоит, ногой притопывает, поигрывает чем-то непонятным в руках. Маленький образок, что ли: такой же Николай Чудотворец, как висел в машине — вот фетиш у человека на иконы. Не может заниматься сексом, если никто святой не подглядывает, видимо. Лина с Сашей, правда, сами не лучше, сколько раз Олег на них пялил из-за приоткрытой двери. Даром что тоже почти святой, на Иисуса в лучшие годы похож. — Кость, хочешь со мной дойти до Вики? — лукаво интересуется Лина, натягивая свитер. Не свой, запасной из чемодана Олега. Отвратительный, конечно, свитер типичного поддатого деда на застолье, но под куртку заебись, ничего лучше не найдётся. — Она классная. Свечку вот нам выдала интересную. Вы жгли ночью? — Свечки у Райдос пиздец интересные, это факт — гыгыкает Влад, не отводя взгляда от Кости, — говорят, усе тайные желания высвобождают. Подсознание ковыряют. Говно чистят, кароч, в башке, як у вас дела с говном, Константин? По лицу Кости видно, что он силится не ответить "прям щас с ним разговариваю", и Лина едва не смеётся в голос, видя, как у Гецати на виске набухает венка. Но товарищ судмед держится, молодец. — Нет, Лина, спасибо, — хрипит Костя, прокашлявшись в кулак, — а что касается вашего вопроса, Владислав, так не переживайте, я врач, у меня с этим всё в порядке. — Рад за вас! — А я за вас. Отойдите, вы Лине проход загораживаете. Рассмеяться себе Лина позволяет только на улице, и то завернув за угол — нервно, раскатисто. Смех приятно греет грудную клетку, на грани с истерикой балансирует, но с неё не сваливается, и это радует. Смеётся Лина долго, до икоты, и заканчивает только тогда, когда сил не остаётся и под сердцем начинает покалывать. Тогда можно уже направиться к дому Райдос с серьёзным лицом и солидной выправкой — как раз на крыльце обнаруживается менее солидный Дима, сидящий в телефоне и сосредоточенно что-то листающий. Гадости, что ли, в интернете пишет, как полагается порядочному школьнику в свободное время. Или сколько ему там лет. — Привет, — машет ему Лина. Маленький чернокнижник ей нравится. Сила приятная, равномерная, без перегиба в злобу. Стержень чувствуется, несмотря на тоскующие глазищи. И татуировки классные. Сама б такие сделала, если бы на коже осталось место. — Виктория дома? — Угу, — кивает Дима, только секунд через десять подняв взгляд от экрана. — В смысле, на привет твой угу, а Виктория где-то тут была. Можешь поискать за домом, она там что-то хотела пособирать. — Спасибо, — Лина прикидывает в голове, что информацию надо выпытывать у всех подряд, согласно только что придуманному плану, и опускается рядом с Димой. Тот удивлённо хлопает длинными чуть выгоревшими ресницами, но вроде не протестует. — Слушай, а ты давно на неё работаешь? — Так-то я у неё учусь, — поправляет Дима, убрав телефон в карман. Судя по мелькнувшему экрану, что-то в музыкальном редакторе сводит.Видимо, будущая рок-звезда. А Лина на срачи в интернете грешила. Аж стыдно. — Она меня взяла ещё подростком. Разглядела мою Силу, согласилась работать. Обычная история. — А живёшь ты тоже с ней? — Да. У меня никого... ну, то есть, до Самары ехать далеко, между прочим, не наездишься. Вот и живу. Здесь. В городе у меня квартира своя, когда совсем холодно, мы раздельно обитаем, я просто к ней еду, когда нужно. И салон свой. Татухи бью. — Круто. Погоди секунду, у тебя никого? Лина бросает всё на зеро, потому что пролезть в голову талантливому молодому дарованию — хуёвое, хоть и интересное занятие. Дима пытается хлопнуть защитой через секунду после того, как Лина втирается в мысли, не отводя взгляда. Не попадает. Лина чувствует себя кошкой, в которую кинули тапком, но промазали и эта самая кошка успела заскочить в другую комнату. Комната страшная. Прям комната Ашера. Картинки в мозг лезут обрывочные и в чёрно-бордовых тонах на сером фоне — вот тощий подросток подозрительно пристально смотрит на ветку дерева и что-то держит в изрезанных руках. Вот чей-то насмешливый голос урчит подростку на ушко призыв отдать должок. Потом возникает уже знакомое лицо Вики, лет, правда, на десять помоложе. Она о чём-то взволнованно спрашивает пацана. Лина не слышит, и по губам может прочитать только самое простое: "зовут тебя как?". Подросток — точно Дима, но ни одной татуировки ещё не обнаруживается, только красные от слёз глаза и трясущийся тонкий рот — беспомощно плачет, уткнувшись Вике в живот. Под тем самым деревом, на котором, судя по всему, собирался раскачиваться. Вика растерянно гладит его по волосам, но разговаривает уже не с ним — с кем-то, кто стоит в стороне. Голосом-коллектором. Сурово. Кричит, кажется: Лина не представляла, что Райдос умеет кричать. Потом становится темно. Тихо. Безопасность давит на плечи тёплым тяжёлым одеялом, и плакать хочется от наступившего молчания и облегчения — видимо, после встречи с Викой Дима успокоился наконец-то, отогнал свою смерть. Остался тут. Слишком много кругом несостоявшихся покойников, и поневоле возникает мысль: а вдруг рядом с Сашей не окажется такой Вики? — Ещё раз мне в голову залезешь, — Дима рычит, пихает Лину в плечо и отодвигается, смотря волчонком, — убью. Серьёзно. — Прости, — Лина капитулирующе поднимает руки, — но ты иначе мне бы ничего о себе не рассказал. Ты не в том самом лесу пытался закончить всё? — Какое тебе дело? — Это важно, Дим. Мне очень нужно найти Сашу. Вдруг он в твоей же ситуации оказался щас? — В этот лес ни в какой другой ситуации не попадают, — шипит коротко Дима, вскакивая и смотря на Лину как на врага народа. Нет, без спросу в голову лезть не по кармическим законам, безусловно, но Лине нимб уже натирает. Саша сам по себе мудак, его и искать надо мудацкими методами. — Хочешь, Вику спроси. Я о таком не разговариваю. — Почему? — Не разговариваю и всё, понятно? Неинтересно мне. Вику искала, так к ней и иди. Сказать Лина ничего не успевает — Дима ныряет в дом и хлопает дверью. Не истерично, просто громко, с отмашкой, закрывает, но судя по темпераменту Димы, для него это равно обложению трёхэтажным матом. Сама Райдос обнаруживается на заднем дворе с топором в руках. Не потому, что ей очень не нравятся гости, а потому, что она к какому-то ритуалу готовится. Лина уже готовится искать куриные головы и морщиться от вида засохшей кровищи, но оказывается, что Райдос просто разрубает маленькие берёзовые полешки на щепки. Любопытно. — Виктория, можно? — Проходи, — неожиданно миролюбиво откликается Вика, покрутив в руках топор. Лине на ум сразу приходят ассоциации с жрицей какого-нибудь древнего славянского культа, которая сначала нарубит голов древлян, а потом дров для каши на ужин. Ну не женщина, а мечта, была бы Лина на оба фронта, как Олежка, так влюбилась бы непременно. — Я тебе обещала ещё пошаманить, помню. Димку не видела? — Видела, — кивает Лина, решив не уточнять, что не только видела, но ещё и ментально отымела без разрешения. Совращение малолетних, статья телепатическая, особенная. — На крыльце. Вам помочь как-то? — Собери нарубленные щепки, мне длякостра надо. Дай бог, чтоб он в такую сырость разгорелся, конечно. — Костёр для поиска Саши или ещё зачем-то? — Для всего сразу. Поворожим, посмотрим, что нам скажут. Слушай, Лина, ну я по лицу вижу, что спросить что-то хочешь, прям чувствую. Лина хочет в первую очередь спросить, какого хуя она забыла в этой деревне, почему у неё камушек в сапоге и как устроен кожух индукционной тигельной печи. У неё вопросов много к мирозданию. Почему Олег сходит с ума, как Саша мог бросить их одних без своих выебонов, отчего Влад излучает мёртвый душок. Но вместо этого просто уточняет: — Расскажете мне про связь Димы с лесом? Не ожидавшая такого вопроса Вика чуть меняется в лице. Слегка дёргает бровью, не по-королевски, а как обычная нервная женщина. Лина не отрывает взгляд, ощущая, как занозистая щепка впивается в пальцы. Не до крови, так, чуть пронзает кожу — и хорошо, что не до крови, оставлять свою жизненную частичку на ведьминой территории так себе идея, вне зависимости от того, веришь в это или нет. — Пойдём, — Вика понижает голос, втыкает резким и уверенным жестом топор в колун, а после быстро обнимает Лину за плечи, уводя в сторону калитки, — уже что-то знаешь, докопалась, вижу. За это хвалю. Остальное расскажу, пока костровище вместе делать будем. Не то чтобы Костя верит в своё сходство с собакой. Ему, конечно, об этом говорили и Олег, и Лина. И Марьяна упоминала по утрам, когда Костя, отворачиваясь от бьющего в глаза солнца, ворчал-рычал ей в плечо. Костя из тотемных животных согласен быть исключительно аланским барсом, на худой конец — волком, но не собакой. Только когда так называемые друзья исчезают по делам и оставляют его наедине с Владом, Костя ощущает себя на сто процентов псом, которого хозяева привязали у "Пятёрочки" и подозрительно надолго ушли покупать сельдерей. Только что не скулит и не машет ушами. Махать ушами больше по части Саши Шепса, даром что они у него под прямым углом оттопырены. — Шо, Константин, вы на меня смотрите, як чёрт на баню? — уточняет Влад, коварно облизнувшись. — Вона глазик задёргался, ручки трясутся, цвет лица попортился. Вы смотрите мне тутаньки от инсульта не помрите, на кладбище мертвяки все свои и чужаков не любят. — А как черти смотрят на баню? — растерянно уточняет Костя, прежде чем понимает, что вообще-то нахуй можно было послать. — То есть, Владислав, я не понимаю, о чём ты говоришь. Сначала вешаешься, потом приходишь ночью... — Кто приходил? — Ты. — Не понимаю, шо ты мне тут за шелуху втираешь. Нет, Костя точно его удушит. Даром что у Влада на это фетиш. Сон слишком реалистичный, ну не снятся такие с нихуя, тем более с предупреждениями. Пропадёшь. Почему Костя должен пропасть? Его под землю утянуть проблематично, бегать по потолку, как Олег, он тоже склонности не имеет. Если только пропасть с Владом дня на два для повторения ночного эксперимента, но это, Костик, открывай участник по сексологии, читай про влияние адреналина на последствия полового акта и возникающую эмоциональную привязку. У тебя же всё по учебнику, ты умный логичный душный хуй, как говорила Марьяна в моменты, когда раздражённо отмахивалась от попыток Кости логически уточнить и провести исследование, почему у его жены плохое настроение. Влад в учебники не вписывается. Влад так ярко улыбается, что Косте страшно: вот-вот взорвётся, как слишком активно горящая лампочка. — Влад, я не знаю, кто ко мне приходил ночью, но если ты, — Костя серьёзнеет донельзя и пытается поймать чужое плечо, но Влад, как кот (а коты, всем известно, жидкость), ускользает и таинственным образом оказывается у Гецати за спиной, — то давай проясним обстановку наших товарищеских отношений. — Ночью к тебе приходил твой Олег, — хихикает Влад, — перепутал с братом и трогал за всякое. Покажи мне на куколке, где тебя трогал тот дядя. Кстати, о подозрительных дядях. Я иду Марата ещё раз опрашивать. Он не особо опасный алкаш, так, миролюбивый, но если хош, пошли со мной, а то он, ходит слухи, жену по синьке до смерти забил, а я такой же красивый, как его жена, может спутать! Влад подозрительно спокойно об этой смерти говорит — Костя насмотрелся на практике на таких избитых детей и подростко. Которые спокойно описывали, как отец разбивал об голову матери пустую бутылку, а после таскал за волосы и колотил лицом об батарею. Один такой пацан на показаниях, совсем не переживая, рассказал, что, когда наступала тишина, это обычно значило, что отец успокоился, а мать идёт ему ужин разогревать. Поэтому, когда в такой тишине нашёл материнский труп, очень удивился. У Влада такие же вибрации. Говна хлебнул двумя ложками, что ли. Впрочем, кто из них не.Дом Марата и сам Марат оказываются почти симбиотами. Возможно, когда-то здание неплохим было, цветастым, но сейчас белая краска вымылась в серую, голубая висит хлопьями, забор распался, как зубы сгнившие, и впечатление в целом малоприятное. Марат так же, в принципе, выглядит. Когда-то наверняка не особо страшно выглядящий мужик, а сейчас вовсе и не мужик, а что-то непонятное. Пиджак, дорогой лет тридцать назад, запах спирта и кислой нестиранной одежды в хате, скрипящее гнилое крыльцо. Костя прям как по методичке вспоминает все бытовые убийства, которыми ему давали заниматься в начале службы. Однообразные и жуткие в этой однообразности. Серая масса. От всех тел так пахло. — День добрый, Марат Алимжанович, день-то какой добрый, ё-моё! — радостно врывается в чужую хату первым Влад, даже ксиву не показывая. Его, видать, и так помнят. Костя бесшумно, насколько это возможно при его комплекции, проскальзывает следом и встаёт в углу. Не здороваясь. Почему-то знает, что сейчас можно и не, тут Влад на сцене пляшет. — Это тоже наш ментовский друг, Константин Константиныч. Из столиц. А теперь расскажите мне, товарищ Башаров, какого хуя у вас оказался телефон товарища Шепса, ещё раз — а если вы мне напиздите, я вас по любой статье закрою, страничку с которой мне Константин покажет. Гадание, ёптыть! Святошное! Сначала Костя давится беззвучным смехом, потом самому себе напоминает, что это вообще-то полицейский беспредел, но молчит, не занудствует. Только ещё раз ухмыляется в бороду. И в заметки себе фиксирует показания. Фиксировать, правда, особо нечего, потому что Марат половину слов то ли от ужаса, то ли по синьке, проглатывает. Влад всё понимает, судя по весёлому лицу — и схема образуется следующая: Саша действительно впихнул Марату телефон, перед этим, правда, вытащив симку и раздавив её каблуком (Костя кивает, потому что Саша вечно ходит на каблуках, кажется, исключительно с целью пафосно топтать вещи), потом зашёл в магазин, взял бутылку водки и ушёл в никуда. Вот на моменте с водкой Костя недоумевающе покашливает и ставит в заметках знак вопроса: Саша не пил. Саша цедил. Что-нибудь по стоимости небольшой квартиры в центре Самары. Водка в ценовой сегмент не вписывалась, да и практиковал Саша вроде не чернокнижие, непонятно, кому и зачем спиртосодержащие откупы требовались. — Вы уверены, что водку, Марат? — негромко вмешивается Костя и Влад с одобрением на него косится, мол, давай, веди теперь ты, моя очередь похихикать в уголочке. — Александр не пил. У него были другие способы расслабиться. А, как вы сказали, раненым он тоже не был, следовательно, это не для обработки. — Да я и сам говорю, — видимо, видя в Косте авторитет похлеще, чем у Влада, потому что Москва определённый нимб накладывает, даже если ты осетин, — ну куда ему пить-то, он же как педик выглядел, товарищ следователь. Тощий такой, манерный, крашеный, как баба. Ну не пьют тута такие. — Как кто? Костя аж дёргается, услышав неожиданную нотку в голосе Влада. Стальную. Никакого смеха не остаётся. Влад резко начинает напоминать что-то холодное, кованое, чужеродное. Костя не из пугливых, но когда Череватый смотрит пустыми и внимательными глазами на безоружного человека из расслабленной позы кота, который бросится и сожрёт через секунду, зрелище жуткое. Горячее. Но жуткое. — Да как педик, — отмахивается Марат, видимо, не придав никакого значения своим словам, — говорю же, товарищ следователь, такие у нас все дохнут и туда им и дорога... — Куда-куда дорога? — уточняет Влад, коротко рассмеявшись и встав с места. Костя с удивлением понимает — Владу действительно не срать на местячковую гомофобию. Нет, это можно было догадаться после ночного наваждения, но чтоб вот так, до рукоприкладства... — Ты со словами поосторожней. А то вдруг ты его за телефончик и грохнул? — Владислав Анатолич, да ну я... — Головка от хуя, сука заблёванная! Костя не успевает отследить перепады настроения Влада (тут аттракцион похлеще, чем с Марьянкой), но реакцию бывшего почти профспортсмена не пропьёшь, потому что когда Влад ствол вытаскивает, в морду Марату тыкая, Костя успевает заломать ему руку. И к себе прижать. Холодный. Почему ночью был горячий? Почему взбеленился с нихрена? Так много вопросов и так мало ответов. — С-сука, — коротко матерится Костя и сам себе удивляется. Неожиданно. Он собирался сказать "спокойно". — Влад, Владислав Анатольевич, пойдёмте на улицу, не тыкайте стволом в свидетеля, он даже не подозреваемый! Влад не слушает, Влад второй рукой как-то неудачно отбивается и Косте приходится резко повернуться. Шея оказывается поцарапана до крови об какой-то торчащий из стены гвоздь, и Костя шипит, но не отпускает Влада, невозмутимо идя с ним в захвате к двери. Как кота к ветеринару волочит. Бешеного и драного. — Марат, прошу прощения, что у меня коллега с ума сходит, — напоследок спокойно произносит Костя, уже у двери, не прекращая тащить Череватого на воздух, — он больше так не будет. Но показания у вас говно, конечно, верится с трудом. Вне дома Влад вроде успокаивается. Ещё пару секунд фыркает, потом выдыхает и обмякает в Костиных руках. — Пускай, всё, — отмахивается, не открывая глаз, — я нормально, извиняй. Психанул. Он это, довёл. — Чем? — обеспокоенно интересуется Костя, стерев кровь с шеи. Влад, который только успел перестать вести себя, как ебанутый, вдруг замирает. Смотрит на то, как тоненькая алая струйка стекает вниз, на горловину кофты, приоткрывает рот и молчит. Зачем он это делает? Непонятно. — Влад, меня пугает, что ты так смотришь на мою кровящую шею. Ты упырь? — Нет, — плохо дело, Владислав Череватый на шутки не отвечает. — Заклей. Убери. Убери. Слышишь? — Кого убрать? Кровь? Да там неглубокий порез остался, царапинка просто. Столбняк не пристанет. — Убери. Убери, я сказал. Заклей. Убери. Сука, ты по-человечески не понимаешь? Кровь с горла убери быстро! Влад не пугающий и не жалкий — Влад нечто между, и Костя послушно дёргает ворот выше. У Череватого перед глазами как будто летают вражеские вертолёты, и единственное, что сейчас можно сделать, это поймать его трясущиеся руки в свои, посмотреть в глаза и глубоко вдохнуть. Дождаться, пока Влад повторит. Потом выдохнуть. И снова. Раз семь. Может, десять. Косте это помогло, когда ему, неподготовленному, первый раз показали распотрошённое тело — спасибо однокурснице, которая держала его за руки точно так же и считала выдохи-вдохи. Влад видит всего лишь порез, а не кровь-кишки-распидорасило, но эффект едва ли не хуже. — Владик, — тьфу ты, откуда взялось это дурацкое "Владик"? Как детсадовца успокаивает. Но работает, Череватый перестаёт шататься. Неужели крови боится? Мент-то? — Посмотри на меня. — Ненавижу. — Кого конкретно? Ощущение, что всех. — Шо ты вот блять начинаешь. Ты нормальный. А эти, которым все педики мира шо-то там сделали, лично в суп нассали, и поэтому жить не заслуживают... Не могу. Ненавижу. Не выдерживаю иногда. Ладно ты меня долбаёбом назовёшь, но педики-то шо, блять, вот какое тебе дело, кого человек ебёт, не тебя ж... У меня так друг умер. Близкий. Тоже сначала обозвали, потом в горло, я поэтому так на тебя... Звиняй. Косте внезапно горько и окончательно становится понятно, что нихуя это не друг был. Что он и сам бы на месте Влада сорвался, потому что триггеры штука непредсказуемая. И что Влад очень маленький, несмотря на то, что с него ростом — вон как плечи нахохлил и в пол смотрит. — Мне очень жаль твоего друга, — кивает Костя и даже не лукавит. Влад с кем попало бы встречаться не стал, вон какой язвительный. – Можно? — Что? — Обнять. — Обнять? — Ты какой-то дурачок. Прекрати переспрашивать. Так разрешишь? Влад совсем замолкает и мотает головой. Мол, нельзя. Костя принимает ответ — неприятно, но Череватый имеет полное право. Хотя вот жук этот Влад. Ему дрочил без спроса, а тут и обнять нельзя. Но Костя добрый, Костя тактично отворачивается, дав Череватому время на продышаться самому. И ухает, поняв, что его стискивают со спины. Влад выдыхает Косте между лопаток, стискивает так, как будто пытается в лице Кости найти объект для извинений перед тем самым другом — Гецати, чем чёрт не шутит, пытается друга визуализировать, но в голову ничего не приходит, кроме карих, как у него, глаз — молчит и сопит. Как маленький советский чайник на маленькой советской плите. — Постой так ещё чутеньки, Кость, — без следа прежней шутовской язвительности просит Влад, кажется, то ли нюхая спину Гецати, то ли пытаясь не реветь, — а потом пойдём твою шею бедовую клеить. А то мало ли чем у Маратика в доме можно заразиться-то, ё-моё. — Постою, — Костя улыбается и кивает, — пластырь мне выдашь потом. Разрешаю под ним нарисовать зелёнкой гадости. Но не поверх! — Тогда скучно, — смеётся Влад сквозь хлюпанье. Нихуя себе. Плакать умеет. Цензурней не скажешь. — Давай тебе хуй зелёнкой на лбу. Писк моды. — С тобой вообще никогда не скучно, и с хуями, и без. Ты чуть не убил свидетеля. Просто потому что. А он не при чём, я ему верю. — Да я тоже. Просто прикалываюсь. Приколы к вечеру не заканчиваются, потому что из лесу возвращается мокрый, грязный и испуганный Олег, которого тоже приходится успокаивать. Костя ответственно подходит к делу, но в голову постоянно некстати лезет прикрывающий пластырем порез Влад. Влад тыкается в спину, Влад показывает слишком много души сегодня и наверняка, пока сейчас едет в Самару, где у него какое-то срочное дело нашлось, грызёт себя. Костя тоже грызёт себя. А лучше бы Влада. — Вы, короче, охуеете, — слышится из прихожей голос Лины, которая, судя по звукам, разувается и ботинки швыряет в стену, — но Дима это практически Саша. Спорное заявление. Проверять его Костя не очень хочет, но кто ж его, бедного и несчастного, спрашивает.