Глава 24.
20 марта 2025 г., 23:55
Луна на небе была недостаточно яркой, чтобы хорошо освещать берег, и Женя вряд ли бы узнала Мельцаж, если бы не характерное тявканье Спейса, который, несмотря на свои не внушающие страха габариты, в критических ситуациях всегда пытался изображать грозного пса.
— Молодцы, а теперь дуйте на свою позицию, — отдала приказ Громова, спеша мимо двух застывших силуэтов, желая поскорее оказаться рядом с Катей, всё ещё лежащей на земле.
Спейс приветливо заскулил, узнав Женю, а вот Мирон напротив сделал решительный шаг вперёд.
— Спокойно, чувак, свои, — чуть замедлилась Громова, давая лучше себя рассмотреть.
Плечи молодого мужчины тут же расслабились, и отойдя в сторону он, продолжая пыхтеть, распластался на земле, давая телу отдохнуть. Работа Мирона обязывала его держать себя в хорошей физической форме, но он не был готов к тому марафону, который устроила Катя, и который ему пришлось проделать вслед за ней, чтобы быть уверенным в её безопасности. Теперь ему казалось, что его вот-вот стошнит.
— Какого хера ты тут делаешь? — пряча свою обеспокоенность за возмущением, спросила Женя, опускаясь перед Мельцаж на корточки. — Тебя не должно тут быть.
— Меня? Это ты что тут делаешь? — без привычного спокойствия в голосе, не менее возмущённо отозвалась Катя, пытаясь осторожно подняться с земли. Дыхание всё ещё было неровным, но жжение и боль в тех участках тела, которые жёстко соприкоснулись с землёй, доставляли гораздо больше неудобства.
— Ксюха попросила своего дядю выделить бравых ребят для охраны дачи на пару дней, — начала объяснять Женя, удерживая себя от того, чтобы начать помогать Кате отряхиваться от пыли. — Юрий Иванович, естественно, попросил меня помочь с этим делом. Так сказать, по-свойски. Тем более я тут отлично ориентируюсь.
— То есть, начальник института отправил курсантов охранять семейную дачу по просьбе племянницы? — фыркнула Катя, всё ещё пытаясь уложить произошедшее в уме. — И они без разбора вырубают каждого встречного.
— Юрий Иванович не прям самый главный начальник в институте, — закатила глаза Громова. — Пошли к палаткам, надо на свету глянуть, насколько сильно ты приложилась. Летела ты знатно, — сбилась она со своей речи.
— Проводишь её до участка сама, — прохрипел Мирон, решая, что ему лучше вернуться домой. Там могли начать переживать из-за долгого отсутствия Мельцаж.
— И формально они уже не курсанты, — продолжила Женя, медленно следуя вдоль берега, постоянно оглядываясь назад, чтобы убедиться, что Кате не нужна помощь. — Они все из выпуска этого года, но планируют оставаться работать в институте. Толковые ребята, я сама занималась их воспитанием, — с лёгкой гордостью пояснила Громова. — Ты как? — остановившись, решила уточнить она.
— Нормально всё, просто локти сбила, — отмахнулась Катя, толкая Женю в плечо, чтобы она шагала дальше. — Почему ты не сказала, что будешь здесь?
— Ну, — протянула Громова, пытаясь сформулировать ответ. — Юрий Иванович вызвал меня к себе вчера днём. Я сначала решила, что это какие-то их семейные разборки, или у Ксюхи проблемы из-за работы. Потом со мной созвонилась твоя Романцева и объяснила, что проблемы и правда есть, но они у вас. Сказала, что если желаю тебе добра, должна держать язык за зубами. Потому что если вы все узнаете, что я здесь, не усидите дома, и вся конспирация коту под хвост. И она сказала, что никто из вас не будет покидать участок, а наша задача, следить, чтобы после наступления темноты никто не смог проникнуть на участок деда и Волковых.
Романцева не была для Женьки авторитетом. По сути, она её едва знала. Но что-то в голосе этой женщины дало Громовой понять, что ситуация очень серьёзная. Да и работа, на которой вбивали в подкорку, что полученные приказы не обсуждаются, а выполняются, накладывала определённые отпечатки. От неё требовалось обеспечить безопасность тех, кто ей дорог, не задавая лишних вопросов — это было именно то, что она собиралась сделать, а уже потом разбираться что к чему. О своём присутствии она не сказала почти никому, потому что была уверена, что бабушка начнёт зазывать всю охранную бригаду на пирожки, а дед попробует загнать на вскапывание участка, чтобы рабочая сила не простаивала зря.
Единственным, кто знал о её присутствии был Матвей, потому что она дала себе слабину и захватила его из города, чтобы брату не пришлось терять день и ждать автобус, который не часто ходил из города в этот посёлок. Но младший брат дал обещание, что никому ничего не скажет, и Женя была уверена, что может ему верить.
— Принеси аптечку, — дойдя до палаток, бросила на ходу Громова какому-то рослому пареньку с угловатым лицом, который был одет в такой же серый спортивный костюм, что и она. — И фонарь включи, — добавила она, нащупывая пятилитровую бутылку воды, стоящую около дерева.
— С ума все посходили, — пробормотала Катя, устало опускаясь на знакомое бревно, известное всем, кто хоть раз отдыхал на этом берегу. — Поверить не могу, что ей удалось втянуть в это не только Волкову, но и тебя.
— Ты про Риту? — уточнила Женя. Поляну осветил небольшой прожектор, прикреплённый к веткам, и вслед за этим появился парень, передавший Жене пластиковую коробку с изображением красного креста.
— Нет, про английскую королеву, — съязвила Катя, находясь в подвешенном состоянии. Она никак не могла решить нужно ли ей обидеться на Женьку из-за того, что та ничего ей не рассказала, или стоит обрадоваться появлению подруги. Ведь Мельцаж и сама не стала ей звонить или писать, чтобы рассказать о том, какой абсурд творится в её жизни. Не хотела впутывать, потому что знала, что Женька воспримет всё близко к сердцу и может влезть в неприятности.
— Милейшая была старушка, упокой Господь её душу, — театрально склонила голову Громова, сглаживая шуткой колкость Мельцаж, и после небольшой паузы подняла на Катю уже совершенно другой взгляд. В нём не было и доли обычной Женькиной бесшабашности и дурости, лишь серьёзность и беспокойство. — Ты так быстро неслась, что никто ничего и понять не успел. Мои орлы распределены по всему периметру, у каждого своя зона ответственности. Ну и, когда тебя засекли, видимо, решили задержать. Они, вроде как, именно для этого тут и находятся. Чтобы проверять все подозрительные личности, приближающиеся к участкам, — объяснила Женя. — Это не должно было случиться с тобой, — с сожалением вздохнула Громова. — Меня никто не предупредил, что ты можешь оказаться здесь, да ещё и ночью.
— Моя жизнь превращается в мыльную оперу, — покачала головой Катя, глядя на свои руки. Они были в пыли, но по ощущениям, под слоем пыли скрывались неприятные царапины.
— Надо промыть и обработать, — подходя ближе, прокомментировала Женя. — Я так понимаю, милый вечерок с родителями не задался? — предположила она, откручивая крышку от бутылки. Громова знала Катю как облупленную, и ей не составляло труда прикинуть, кто мог стать причиной спонтанной пробежки в ночи.
— Как и всегда, — равнодушно пожала плечами Мельцаж, шипя, когда вода попала на царапины.
— На крайний случай, могу предложить ночёвку в своей палатке, — ненадолго перестав поливать Катины руки, проговорила Женя. — Но чур не оголяться и не приставать.
— Не уверена, что смогла бы удержаться, — хмыкнула Катя, подыгрывая их обычным дурачествам. — Всё нормально, — после небольшой паузы заверила она. — На самом деле, мы со Светой немного не сошлись во мнениях, — делая глубокий вдох и возвращая себе привычное спокойствие, призналась Мельцаж. — Поэтому я решила прочистить голову лёгкой пробежкой.
— Ага, — протянула Женя, доставая антисептик и марлю, за неимением ватных дисков.
В переводе с Катиного языка на человеческий, сказанное ею для Громовой означало, что они с Симоновой настолько сильно пособачились, что Катя психанула и сбежала, лишь бы не продолжать разговор. Смочив марлю, Женя принялась осторожно промакивать подбородок Мельцаж, на котором тоже имелся след от падения. Душевные разговоры не были её сильной стороной, поэтому она надеялась, что Катя продолжит сама. Однако Мельцаж молчала, погружаясь в свои мысли, и Жене не оставалось ничего, кроме как продолжать игру в неумелого доктора, чей пациент то и дело морщится и дёргается от неприятных касаний.
— До свадьбы заживёт, — в конце концов, констатировала Громова, убедив Катю закатать штанины и для успокоения облить антисептиком и коленки. Опустившись рядом с подругой на бревно, Женя оставила попытки хоть немного развеселить ту своими дежурными шутками. — Что происходит, Кать? — серьёзно спросила Громова, сжимая собственные колени из-за волнения. Она ненавидела, когда Мельцаж впадала в это своё состояние непроницаемой задумчивости, потому что боялась, что в Катиной голове могут роиться дурные мысли, о которых она никому не скажет.
— Я не знаю, какие-то непонятные бизнес-разборки родителей. Или Риты, — пожала плечами Мельцаж, осторожно упираясь травмированными локтями о бёдра и опуская голову, чтобы попытаться хоть немного расслабить тело, мышцы начинало сводить из-за слишком долгого напряжения, от которого она никак не могла избавиться. Спейс улёгся у её ног, то ли обессиленный долгой пробежкой на своих коротких лапках, то ли ощущая необходимость быть рядом с хозяйкой.
— Я не об этом, — покачала головой Громова, принимая такую же позу, чтобы быть на одном уровне с Катей. — С тобой что происходит?
— Не знаю, — помолчав, искренне проговорила Мельцаж. — Как тебе удалось начать снова нормально общаться со своей мамой? — спросила она, судя по нервному смешку, заставая этим вопросом Женю врасплох.
— Я бы не сказала, что наше общение можно назвать нормальным, — помедлив, ответила Громова.
Чуть нахмурившись, Катя подняла на неё свой взгляд. Им не часто удавалось оказываться у Громовых-старших одновременно, но в те разы, что это случалось, Мельцаж казалось, что отношения между Женей и её мамой стали гораздо теплее. Катя не раз наблюдала за тем, как Анна Георгиевна сидит в своём кресле в тени деревьев, а Женя, рядом с ней, травит байки с работы, заставляя ту легко смеяться. Или как Женя устраивала с Матвеем шуточные гонки по участку, а Анна Георгиевна с теплотой во взгляде смотрела на них со стороны. Для Мельцаж всё это выглядело как-то самое пресловутое «нормальное общение», некая семейная близость.
— Я… — Жене пришлось прочистить горло и оглядеться, чтобы убедиться, что поблизости не ошивается кто-нибудь из её орлов. — Я знаю, чего от меня ожидают остальные. Ну, я имею в виду бабушку, деда. И Вику. Они этого никогда не говорили, но по ним и так видно. Она ведь умирает, — почти шёпотом сказала Громова. Произносить слово «мама» ей по-прежнему было невмоготу. Кажется, она так и не смогла заставить себя ни разу обратиться так к Анне. — И все думают, что этот факт сразу оправдывает всё, что было в прошлом. «На обиды не осталось времени», — процитировала Женя свою бабушку.
— Но ты так и не простила её? — осторожно спросила Катя.
— Я не хочу, чтобы кому-то было неловко из-за меня, — оставив вопрос без ответа, продолжила Женя, нагибаясь, чтобы поднять с земли веточку и хоть чем-то занять руки. — Если бы я перестала сюда приезжать, потому что не хочу её видеть, это бы всех расстроило. Или если бы приезжала и ходила с недовольным еблетом, — ветка сломалась пополам, и Громова отбросила её, отряхивая руки. — Мы с Викой много об этом говорили, — при упоминании Беловой тон Жени неосознанно смягчился. — Наверное, и правда уже нет смысла пытаться выяснять отношения. Ничего не изменить. Так что я просто пытаюсь вести себя как-то дружелюбно что ли. Как если бы на её месте был любой другой человек, — подытожила Женя. — О, сорян, ты ждала душещипательную историю о том, как мы бросились друг другу в объятья и прорыдали три часа? — переводя на Мельцаж взгляд, усмехнулась Женя, демонстрируя свои ямочки на щеках. Прятать чувства за юмором было привычно и просто.
— Ой, да иди ты, — пихая Громову своим плечом, закатила глаза Катя. Между ними снова повисла тишина, но уже не напряжённая, а комфортная.
— Давай я провожу тебя до дома. Но целоваться у порога не будем, мне Вика запрещает, — предложила Женя, поднимаясь на ноги. — Мне нужно вернуться к своим обязанностям.
— Как всё серьёзно, — хмыкнула Катя, но тоже встала, прислушиваясь к ощущениям в теле. Никаких серьёзных травм кроме задетого самолюбия, натёртых ступней и нескольких участков стёсанной о землю кожи она не обнаружила. — Ты же не думаешь, что кто-то в самом деле будет пытаться напасть на нас? — уточнила Мельцаж, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.
— Как знать, — неопределённо пожала плечами Громова. — Как говорит дед: «Лучше перебздеть, чем потом делать клизму», — добавила она.
Вернувшись в сопровождении Жени к участку Громовых, Катя помедлила, не зная, куда ей идти.
— Светлана Викторовна и Василиса разместились на ночь в соседнем доме, — раздался голос из темноты, едва не заставивший Мельцаж закричать от неожиданности. Ей пришлось постараться, чтобы рассмотреть силуэт Мирона, бесшумно отделившийся от одного из деревьев. — Я предупредил всех, что вы в порядке и скоро вернётесь.
— Спасибо, — бросила Катя, не зная, как реагировать на человека, который неотрывной тенью везде следует за ней. Он вроде как должен был выступать гарантом её спокойствия и безопасности, но это всё равно было жутковато.
На первом этаже в доме Волковых всё ещё горел свет, но войдя Катя обнаружила, что там никого нет. Было довольно поздно, так что Симонова наверняка уже уложила Васю спать и осталась с ней, чтобы той не было страшно в незнакомом месте. Родителей тоже не было слышно, и не зная их обычный режим, Катя могла лишь предполагать спят ли они или заперлись в выделенной для них комнате, чтобы поработать.
Сумку со своими вещами Катя обнаружила в гостиной, словно кто-то специально оставил её там, чтобы Мельцаж могла принять решение что она собирается делать дальше: уйти к Громовым или спать здесь же, на диване. Свой выбор Мельцаж сделала ещё не входя в дом, так что без колебаний вытащила из сумки одежду и пошла в ванную, чтобы смыть с себя прошедший день, а заодно лучше рассмотреть, какой ущерб ей принесла встреча с бравой командой Женьки.
После освежающего душа, в чистых спортивных штанах и футболке Катя не то чтобы чувствовала себя лучше. И дело было вовсе не в царапинах и мелких ссадинах, которые покрывали её тело. Нестерпимый зуд был не снаружи, а внутри. Этот зуд был ей прекрасно знаком, и она знала, что есть лишь один способ от него избавиться.
Комната, в которой разместились Симоновы, освещалась лишь тусклым светом уличного фонаря, проникающим через не задёрнутые шторы. Тихо войдя и прикрыв за собой дверь, Катя несколько мгновений стояла в нерешительности рассматривая силуэты на двуспальной кровати, придвинутой к одной из стен. Маленький человечек лежал у стены, забавно вытянув руки над головой и во сне чуть хмуря бровки. Света лежала на боку, спиной к двери, подтянув колени к груди и как-то сжавшись. Её лицо Мельцаж видеть не могла, но это и не требовалось для того, чтобы от вида фигуры, кажущейся особенно хрупкой и беззащитной, у Кати ещё сильнее начало саднить внутри.
Осторожно опустившись на край кровати позади Светы, Мельцаж легла, прижимаясь к ней своим телом, надеясь, что не потревожит её сон. Прикасаясь лбом к основанию шеи Симоновой, Катя делала глубокие вдохи, сильно жмуря глаза, давая знакомому аромату заполнить лёгкие и успокоить расшатавшиеся нервы.
— Прости, — едва слышно выдохнула Мельцаж, потому что это слово слишком сильно давило на неё изнутри, вырываясь наружу.
Ответом ей была лишь тишина и размеренное Васино сопение. Но затем Света зашевелилась, ладонью не оборачиваясь нащупывая Катину руку и утягивая её на себя, чтобы Мельцаж её обняла. Их пальцы переплелись, и Катя не смогла удержаться от того, чтобы прижаться ещё сильнее, выпуская облегчённый выдох. Она облажалась. Так сильно облажалась. Чуть не сорвалась на Свету, позволив себе превратиться в маленького обиженного ребёнка. Но она уже не была ребёнком и, благодаря бесконечным походам к психологам, о своих обидах как будто бы знала всё, что только можно, вот только это почему-то не помогало.
— Прости, — чуть громче повторила Катя, ощущая, как Света поглаживает её костяшки большим пальцем.
Шумно вздохнув, Симонова осторожно, чтобы не разбудить Василису, перевернулась, оказываясь лицом к лицу с Катей, и прежде чем та успела сказать что-то ещё, крепко поцеловала её в губы, болезненно прикусывая нижнюю перед тем как разорвать поцелуй.
— Никогда больше не смей вот так убегать, — тихо прошептала Света, но Мельцаж поняла, что если бы не обстоятельства, не позволяющие повышать голос, возможно, это был бы один из тех редких случаев, когда Симонова переходит на крик.
Света могла бы начать объяснять, как её сердце чуть не выскочило из груди, когда спустя пару мгновений она осознала, в каком именно направлении побежала Катя. Но ни одной из них это не требовалось. Фантомные болезненные воспоминания тёмным сгустком скользнули между ними. Сколько бы времени не проходило, но мысли о том, что Катя однажды шагнула вперёд, решая позволить воде утянуть её на самое дно, не становились менее страшными. Если бы не Мирон, который вдруг пронёсся мимо, на ходу бросая, что присмотрит за Катей, Света понятия не имела, чтобы делала.
— Я не хотела, чтобы мои слова тебя так сильно расстроили, — давая себе время взять эмоции под контроль, снова зашептала Симонова.
— Ты не сказала ничего плохого, — нехотя признала Катя. — Просто… это сложно.
— Я знаю, — печально выдохнула Света. Её отношения с собственной матерью было сложно назвать идеальными, так что она понимала, что тема общения с родителями может быть малоприятной. — У нас же всё хорошо? — уточнила Симонова, решая, что этот вопрос стоит сразу проговорить.
— Я очень на это надеюсь, — крепче обнимая Свету, ответила Мельцаж. — Я не собиралась… — она замялась, не завершив предложение. «Я не собиралась топиться в пруду» звучало одновременно комично и больно. — Мне нужно было прочистить голову. Я бегала, — сменила выбор слов Катя. — Свет, я никогда с вами так не поступлю. То, что тогда произошло было огромной ошибкой, о которой я жалею каждый день, — зажмурившись, чтобы было легче заставить себя произнести это вслух, торопливо прошептала Мельцаж. Ей больше нравилось делать вид, что ничего не было. — Прости, — добавила она, извиняясь то ли за их прошлое, то ли за своё глупое бегство.
— Я тебя очень сильно люблю, — всё что ответила Света, прежде чем прижалась губами к уголку губ Кати, замирая так, позволяя им обеим обрести почву.
Сбитую кожу жгло там, где она была прижата к кровати или телу Симоновой, но Катя упрямо игнорировала это. Ни что не имело значения. Здесь были лишь они и маленький человечек, сопящий рядом. Вся Катина вселенная сжалась до размеров одной комнаты, и внутри неё ей было хорошо и спокойно. Все проблемы были не здесь, а снаружи, и с ними она обязательно разберётся, но не сейчас.
— Утром тебя ждёт серьёзный разговор с Василисой Викторовной. Она сказала, что поставит тебя в угол за то, что ты ушла гулять одна и не почитала ей перед сном, — спустя какое-то время, уже мягче зашептала Симонова. — Её, между прочим, лишили водительских прав.
— Почему? — не поняла Катя. То, что Вася была расстроена её отсутствием, когда ложилась спать, с одной стороны, согревало душу, а, с другой, заставляло испытывать вину.
— Она вроде как сбила твоего отца, — явно сдерживая улыбку, пояснила Симонова. — Дважды, если быть точными. И если уж на то пошло, я уверена, что оба раза она сделала это осознанно.
Кате пришлось переместиться и вжаться в плечо Симоновой, чтобы заглушить смех, который норовил вырваться наружу, когда она представила, как Василиса на своей маленькой машинке гоняется по участку за её отцом, а тот с каменным выражением лица безуспешно пытается скрыться.
— Надо купить ей машину побольше, — наконец, смогла выговорить Катя, зарабатывая лёгкий толчок в живот от Симоновой за поощрение безрассудств маленького человечка.
— Почему ты в одежде? — спросила Света, когда тема вечерних приключений Василисы была исчерпана. Своими голыми ногами она ощущала ткань штанов Мельцаж.
— Боялась, что ты пошлёшь меня спать на коврик к Спейсу, — смущённо призналась Катя.
— Я не могу без тебя уснуть, — сделала ответное признание Симонова, шевелясь, чтобы удобнее устроиться в Катиных объятьях. Василиса в позе звёздочки занимала едва ли не большую часть кровати.
Они ещё какое-то время перешёптывались, пока Света не заснула, окончательно расслабляясь рядом с Мельцаж. Сама Катя хоть и ощущала себя гораздо спокойнее, уснуть не могла. Возможно, виной тому были ссадины, которые саднили и ступни, ноющие в тех местах, где были стёрты в кровь о неподходящую для такого бега обувь. Или же спать не давали все те переживания, которые Катя подавляла в себе в течение дня. В любом случае, Мельцаж была абсолютно уверена, что звуки, доносящиеся сквозь приоткрытое на проветривание окно, ей не приснились. Они были едва уловимые, но отчего-то Катя не сомневалась, что их источником был кто-то вошедший сквозь забор и теперь крадущийся по участку.
Объясняя Симоновой почему она в одежде, не предназначенной для сна, Катя не врала, но и всю правду не озвучила. Помимо того, что она боялась, не пошлёт ли Света её куда подальше, была ещё одна причина почему Мельцаж хотела быть готовой в случае необходимости быстро покинуть дом. Она не доверяла Рите, вернее пыталась себя заставить не доверять ей. Но, в глубине души, Катя знала, что Романцева не из тех, кто стал бы втягивать в дело Волкову, её дядю и Женьку, если бы всё не было серьёзно. Да даже если бы захотела, зная Оксану, у неё бы ничего не вышло. Наверное.
Ощущая чужое присутствие на участке, скрипы и шорохи, которые вдруг заполнили сам дом, Катя не могла списать всё на Мирона, Спейса или кого-то ещё. Даже крошечный шанс, что кто-то может желать причинить им вред, и сейчас находится совсем рядом, заставил волну страха захлестнуть встревоженный разум Мельцаж.
Выскользнуть из постели не потревожив сон Симоновой оказалось не просто, но Кате это удалось. Стараясь двигаться бесшумно, но быстро, она босиком сбежала вниз по лестнице, осматривая каждый уголок пространства, который попадал в её поле зрения. Замешкавшись в прихожей, она схватила увесистую металлическую ложку для обуви, решая, что лучше уж такое средство защиты, чем никакого. Ступни запротестовали, когда Катя сунула ноги в кроксы, но ей было не до поисков пластыря. Сонный Спейс, появившийся из глубин дома, хотел было пойти за неугомонной хозяйкой, но Катя шикнула на него, отдавая команду сидеть на месте.
Оказавшись на улице, первое что отметила Катя — освещение выключено, хотя, когда она возвращалась, свет точно горел. Спустившись с террасы, она заметила силуэт, вдоль стены юркнувший за угол. С колотящимся сердцем она рванула за ним и едва не закричала, когда, повернув за угол, почти нос к носу столкнулась со своим отцом. В руке он сжимал трость, и Катя могла поклясться, что днём видела её стоящей в углу прихожей.
Они одновременно открыли рты, намереваясь задать очевидный вопрос, но так же одновременно передумали. Им не требовалось спрашивать: «Что ты здесь делаешь?», чтобы знать ответ. Они оба были здесь потому что хотели защитить тех, кто им дорог. Вероятно, Андрей Войтекович тоже услышал шум на улице и решил выйти, чтобы проверить, по пути став источником дополнительного шума внутри дома.
— Вернись в дом, — выйдя из ступора, твёрдо прошипел Андрей Войтекович, перекладывая трость в другую руку.
— Сам вернись, — упрямо качнула головой Катя. Если бы не скрип и скрежет, повторившиеся с другой стороны дома, она бы непременно усмехнулась, увидев, что на ногах отца пушистые тапки с розовыми помпонами, которые были на пару размеров меньше нужных ему.
Толкаясь плечами, чтобы решить, кто пойдёт первым, они нерешительно двинулись на повторяющийся звук, со стороны, наверняка, выглядя весьма комично. Кате хотелось верить в то, что она является образцом храбрости и смелости, что нет ничего, способного напугать её, когда она думает о защите тех, кто спит в доме. Но на деле от смелости не осталось следа и ложка с оглушительным в ночной тишине лязгом упала на плитку, потому что она разжала руки от неожиданности, когда им в глаза ударил ослепляющий луч фонаря. Андрей Войтекович рядом издал полу вскрик полу писк. Катя вообще не думала, что он способен на такие звуки. Помимо этого, он неловко отшатнулся назад, спотыкаясь о садового гнома и, всплеснув руками, падая в клумбу.
— Тьфу ты, — донёсся знакомый голос. Свет фонаря исчез, но ещё какое-то время Катя оставалась ослеплённой, перестав различать что-либо вокруг. — Чуть солью ваши бёдрышки не приправил, — тем временем усмехнулся Георгий Константинович.
Наконец поняв, кто всё это время был источником странных звуков, Катя смогла облегчённо выдохнуть, в который раз за ночь заставляя себя сбросить с плеч сковывающее напряжение. Пока отец, издавая нехарактерное для него недовольное бормотание, выбирался из клумбы, Катя успела приблизиться к Георгию Константиновичу, чтобы лучше его рассмотреть. С ружьём в одной руке и надкусанным пирожком в другой он сидел на перевёрнутом железном ведре, установленном на несколько сложенных друг на друга плиток, чтобы его наблюдательный пост был выше и удобнее. На земле рядом стоял фонарь, большой термос и лежал целлофановый пакет с пирожками.
— Мальчонка ваш с другой стороны дома, так что нормально всё будет. Мышь не проскочит, — подмигнул Георгий Константинович, откусывая от своего пирожка.
Что здесь делает Громов, спрашивать тоже не имело смысла. Какими бы разными они не были, было то, что их всех объединяло. Каждый из них на первое место ставил семью. И для Георгия Константиновича понятие семьи не ограничивалось наличием кровного родства.
От их компании Георгий Константинович отказался, но и вернуться в постели они бы вряд ли смогли, так они и оказались плечом к плечу сидя на небольшом плетёном диване на террасе. Облачённые в тёплые куртки, позаимствованные из шкафа в прихожей и подозрительно похожие на те, которые выдавали в Женькином институте вместе с зимней формой, они молча жевали пирожки, которые им с собой выдал Георгий Константинович.
Только теперь Катя поняла, что во дворе не хватает машины, на которой утром приехали родители, да и Романцевой нигде не было видно.
— Рита уехала? — нарушила тишину Катя. Пирожки были съедены и теперь молчание начинало всё больше усугублять неловкость между ними.
— Да. Почти сразу после того, как ты ушла, — своим спокойным голосом ответил Андрей Войтекович, глядя перед собой.
— Разве не она внушала всем, как нам опасно покидать участок? А потом просто уехала, вместо того, чтобы всё контролировать? — скептически продолжила Катя. Ситуация и до этого казалась ей непонятной и абсурдной, а теперь она вообще перестала что-либо понимать.
— Она знает, что делает, — без подробностей пожал плечами Андрей Войтекович.
— И что именно? — не отставала Катя, потому что это была единственная тема, на которую они могли говорить, не рискуя оказаться на грани нового скандала.
— Есть вещи, о которых она меня не информирует. Я просто знаю, что сейчас она делает всё что нужно, чтобы как можно скорее разобраться с возникшей проблемой…
— Она работает на тебя, но ты не знаешь, что происходит? — хмыкнула Катя, и отец впервые за весь разговор перевёл на неё серьёзный взгляд.
— Рита была с нами с самого начала. И у меня нет причин не доверять её компетенции, — чётко проговорил Андрей Войтекович, не позволяя воспоминаниям о том, как он несколько месяцев назад в сердцах угрожал Романцевой увольнением после того, как понял, что она делилась не всей информацией о Кате. Если быть откровенным, Рита никогда не была просто сотрудницей. Она скорее часть семьи. Человек, ответственность за судьбу которого Мельцаж-старший однажды поклялся взять на себя и с тех пор никогда не нарушал эту клятву.
Скрип входной двери не позволил Кате задать новый вопрос.
— Андрей? — раздался встревоженный голос Елены Александровны, которая кутаясь в халат щурилась после того, как выглянула на неосвещённую террасу из освещённой прихожей.
— Я здесь, всё в порядке, — тут же отозвался Андрей Войтекович, звуча непривычно мягко. — Ложись спать, я вернусь чуть позже.
— Если вы решили продолжить вечернюю ссору… — строго начала Елена Александровна.
— Мы не ссоримся, мам, — заверила Катя.
— Ладно, — нехотя кивнула Елена Александровна, скрываясь в доме после ещё одного долгого взгляда, которым окинула мужа и дочь.
— Она хочет, чтобы я перед тобой извинился и не давил на тебя, — не глядя на Катю, сообщил Андрей Войтекович. Извиняться он конечно же не собирался, потому что не чувствовал себя в чём-то виноватым.
Во вновь возникшей тишине Катя не ощущала прежней неловкости, потому что погрузилась в раздумья о том, считала ли она сама, что перед ней кто-то должен извиняться. В чём именно она винила родителей? По сути, вряд ли их поведение можно считать серьёзным давлением или вмешательством в её жизнь. Она хотела заниматься музыкой — они с этим смирились. Она не хотела переезжать в другой город — они это приняли. Она хотела зарабатывать на жизнь сама — за некоторым исключением так и было. Катя не пускала их в свою жизнь, и их в ней не было. Возможно ли, что Симонова права, и она смотрит на всё с позиции обиженного ребёнка, который при этом ещё и избалован, но не понимает этого?
Снова услышав скрип входной двери, Андрей Войтекович вздохнул, готовясь заверять жену, что той стоит перестать беспокоиться и вернуться в постель, но проглотил слова, потому что из-за двери показалась не Елена Александровна.
— Кать? — осторожно позвал чуть хрипловатый ото сна голос Симоновой, которая так же, как до неё Елена Александровна, щурилась, пытаясь рассмотреть силуэты не террасе. — Всё хорошо?
— Я в порядке, — отозвалась Катя. — Скоро приду.
— Не мёрзни тут, — нехотя кивнула Света, закрывая за собой дверь.
Андрей Войтекович неопределённо хмыкнул, качая головой, и Катя не могла понять забавляет ли отца эта ситуация или злит. Саму Катю, с одной стороны, повеселило то, что её мать и Симонова вот так вот по очереди ходили искать их, проснувшись и не обнаружив рядом. А с другой встревожило. Потому что она кожей ощущала, что фокус отца сместился на Свету, и он должен как-то прокомментировать её появление. Ни он, ни мать за весь день так и не спросили почему Симоновы приехали вместе с ней, но прожигающий взгляд отца Катя ощущала постоянно.
— Ты понимаешь, какими могут быть последствия того, что ты делаешь? — медленно отчеканил Андрей Войтекович, и Катя почувствовала, как воздух вокруг сгущается, а напряжение снова болезненно сковывает плечи.
— И что же я, по-твоему, такого делаю? — уточнила Катя, сжимая руки в кулаки, замыкая все эмоции в себе. В висках пульсировало: «Он знает», но ей требовалось услышать, как отец скажет это вслух.
— Если отношения с этой женщиной — всего лишь попытка привлечь внимание… — продолжил Андрей Войтекович, игнорируя вопрос дочери.
— У этой женщины есть имя, — перебила Катя, ощущая, как внутри всё начинает опасно вибрировать.
— Она женщина! — теряя спокойствие, прошипел Андрей Войтекович, бросая на дочь колючий взгляд, который можно было различить даже в ночном сумраке. В его тоне Катя не обнаружила презрения, но он был полон негодования.
— И что? — уверенно выдерживая взгляд отца, спросила Катя, не собираясь начинать отрицать что-то или оправдываться. Она не стыдилась ни Светы, ни их отношений. Наверное, и с собой Симоновых потащила подсознательно желая показать, что у неё в жизни всё прекрасно, что рядом есть такая замечательная женщина и такой очаровательный маленький человечек, что рядом с ними она становится другой.
— И что?! — переспросил Андрей Войтекович, мотая головой.
Катя могла припомнить считанные разы, когда её отец выходил из себя. По-настоящему страшно это выглядело, пожалуй, лишь однажды. Когда Рита привезла Катю в Москву после передозировки, и он разбил журнальный столик, бросив на него что-то в порыве ярости, пока, срывая горло, кричал на свою дочь. Кричал он не столько потому что был зол, сколько потому что как никогда в жизни испугался. Испугался, что его единственный ребёнок умрёт из-за собственной безрассудности. Глядя сейчас на отца, Кате казалось, что он вот-вот перейдёт на крик и перебудит всех соседей.
— Сейчас тебе весело, но ты хоть раз задумывалась над тем, что будет потом? — делая глубокий вдох, чтобы успокоиться, продолжил Андрей Войтекович. — Мало того, что тебе придётся ввязываться в грязные разборки, когда скажешь этой женщине, что между вами всё кончено, так ещё и в будущем могут быть неприятности, если твоя карьера продвинется, а она решит заработать на шумихе, вороша грязное бельё. Ты ведь уже не ребёнок, когда ты начнёшь думать головой?
— Ты сам-то слышишь, что несёшь? — опасно низко проговорила Катя.
— Послушай, если ты таким образом пытаешься чего-то добиться или что-то доказать, то ничего хорошего из этого не выйдет. Найди другой способ проявлять своё бунтарство. Твои игры заходят слишком далеко. Пора научиться смотреть на вещи в перспективе, а не жить сиюминутными порывами. Если продолжишь делать всё на зло нам, в итоге поймёшь, что сама загнала себя в угол, — почти примирительно заговорил Андрей Войтекович. — Если же тебе нравится развлекаться подобным образом… с женщинами, то хотя бы найди что-то более подходящее. Наверняка вокруг тебя полно девушек из музыкальной среды. Найди какую-нибудь певичку или танцовщицу, достаточно симпатичную, чтобы угодить твоему вкусу, но недостаточно умную, чтобы потом догадалась отсудить у тебя кучу денег за своё молчание о ваших отношениях, — рассудительно продолжал он, будто говорит о каком-то бизнес процессе. — Эта женщина явно не из простых, — всё ещё не называя Симонову по имени, подметил Андрей Войтекович. — Она не идиотка с ветром в голове. Она уже была замужем. У неё есть ребёнок. Она может вертеть тобой как хочет. И, в конечном итоге, может оставить тебя ни с чем.
— В твоём мире всё сводится к деньгам? — вспыхнула Катя, неосознанно вскакивая на ноги, готовая сорваться с места, невзирая на боль в ступнях, лишь бы оказаться как можно дальше от отца и его слов, в которых не было и крупицы истины. — Ты бы хоть определился, я использую Свету, чтобы поразвлечься, или она меня, выжидая, пока я стану суперзвездой или решу отобрать у вас семейный капитал, — она сделала несколько шагов, почти достигая ступенек и исчезая в ночи.
Хотелось сбежать, потому что иного способа самостоятельно справиться с эмоциями сейчас не было. Но вместо бегства Катя заставила себя остановиться и развернуться обратно к отцу. Какого хрена? Она не может просто взять и сбежать с этого импровизированного поля боя. Только не тогда, когда в деле замешана Света. Отец мог думать и говорить о самой Кате что угодно, но она не собиралась отмалчиваться после того, как он почти прямым текстом назвал Симонову алчной искательницей наживы.
— Давай-ка с тобой проясним несколько вопросов, — приближаясь к отцу, голосом чуть громче шёпота, так спокойно, как только могла, заговорила Катя. — Я не живу только ради того, чтобы насолить вам. И если ты всерьёз думаешь, что я из тех, кто может использовать людей ради собственной забавы, то ты знаешь меня ещё хуже, чем я предполагала. Как ты сам заметил, Света не какая-то легкодоступная идиотка. И ей не нужно вертеть мной, потому что я сама готова сделать ради неё что угодно. И да, у неё есть дочь — прекрасный маленький человечек, без которого я больше не представляю свою жизнь. Если бы ты знал, как сильно я мечтала, чтобы они обе стали частью моей жизни, то не нёс бы всю эту чушь, — с горечью хмыкнула Катя. — Эта женщина и этот ребёнок — моя жизнь. Если бы не они, я даже думать не хочу, где бы я сейчас была. Глядя на них, я понимаю, каким человеком должна быть. И если ты ещё раз попробуешь заикнуться о том, что Света со мной ради денег, я больше с тобой вообще никогда не заговорю. У тебя же везде всё схвачено. Пробей, сколько зарабатывал муж, от которого она ушла. Узнай, где она работает и сходится ли эта картинка с алчной искательницей толстых кошельков.
Андрей Войтекович молча слушал дочь, не выдавая никаких эмоций выражением лица. Он давно всё узнал и всё пробил. И да, эта Симонова совсем не походила на одну из тех аферисток, которые разрушали браки его знакомых, вращающихся в мире больших денег. Но от этого было только хуже. Принять тот факт, что увлечение дочери какой-то женщиной — это не что-то временное и несерьёзное было невозможно. Андрей Войтекович переживал из-за многих аспектов жизни Кати, но в их число никогда не входила личная жизнь. Даже когда она встречалась с Тимофеем он был уверен, что это временный этап, и что потом она встретит кого-то гораздо лучше. Выйдет замуж, родит детей…
— Твоя мать сойдёт с ума, если узнает, — покачав головой, выдохнул Андрей Войтекович и весь тот огонь, который так сильно бурлил в Кате вдруг иссяк. Она была готова кричать, спорить, доказывать, что отец ошибается на счёт Светы, но не была готова к тому, что он опустит голову и ссутулится, будто на его плечи опустилась тяжесть всего мира. На мгновение ей даже показалось, что он рыдает, но, к счастью, это оказалось не так, иначе она бы понятия не имела что делать.
Растеряв все силы, Катя вернулась на диванчик, молча садясь рядом с отцом, но не глядя на него.
— Я люблю её, пап, — одними губами прошептала Мельцаж, зная, что он всё равно услышит. Глаза почему-то жгло. — По-настоящему. Это не какая-то игра и не бунт. Рядом с ними я больше не боюсь, что снова сорвусь. Мне больше не нужно ни чем накачиваться, чтобы выносить саму себя. И я прекрасно понимаю, что мы живём не в сказке, что из-за наших отношений нам может быть сложно, что это может повлиять на Василису. Ты не прав, когда говоришь, что я не думаю о будущем. Я только этим и занимаюсь. Даже Света не знает, как много я думаю о нашем будущем, потому что, если узнает, точно начнёт переживать и говорить, что я пытаюсь взять на себя слишком много. А я этого хочу. Хочу взять ответственность за них на себя.
— Я не понимаю. Почему она? — вздохнул Андрей Войтекович. Он никогда не видел дочь вот такой открытой, а потому не мог не верить её словам. Но и понять их до конца не мог.
— Если бы я знала, — усмехнулась Катя. — Было время, когда я твердила себе этот же вопрос, и надеялась, что смогу выбросить её из головы. Потому что даже разрешить себе думать о том, чтобы быть с ней, казалось безумием. Она — самый сложный и в тоже время простой выбор в моей жизни. Хотя, выбора, наверное, и не было. Я просто увидела её и всё, больше уже никто был не нужен, но понадобилось время, чтобы это понять. Я не знаю, как это объяснить, — в конце концов сдалась Катя. Это был едва ли не первый откровенный и обстоятельный разговор с отцом, и, как на зло, вместо чётких аргументов в голове был полный кавардак.
— Родители запретили мне жениться на твоей матери, — помолчав, вдруг произнёс Андрей Войтекович.
— А? — вырвалось у Кати от неожиданности. Она помнила родителей отца как милейших и добрейших людей, с которыми она проводила много времени в детстве, и не могла себе представить, что они кому-то что-то запрещают.
— Они хоть и прожили большую часть жизни в России, но всё равно хотели, чтобы я сохранил кровь чистой. Хотели отправить в Польшу к родне, чтобы я пожил там и нашёл себе невесту, — пояснил Андрей Войтекович.
Катя смотрела на отца как на незнакомца, потому что он никогда не рассказывал никаких семейных историй, да ещё и таким будничным тоном. А спрашивала ли она сама у него хоть что-то?
— Но ты их не послушал? — подтолкнула отца к продолжению Катя, жадно ловя каждое его слово.
— Мне никто кроме неё был не нужен, — пожал плечами Андрей Войтекович, и Катя была готова поклясться, что в этот момент он улыбался. Не той вежливой и искусственной улыбкой, которой приучил себя, чтобы не выглядеть манекеном на фотографиях, а искренне, как обычный человек.
— И с тех пор что-то изменилось? — решившись, спросила Катя. Иногда ей было сложно понять, что связывает её родителей. Любовь ли это или привычка. Не превратились ли они в большей степени в деловых партнёров, чем в мужа и жену? — Я имею в виду, ты когда-нибудь… — пришлось прочистить горло, прежде чем удалось заставить себя закончить вопрос. — Когда-нибудь хотел кого-то другого? Влюблялся в других женщин?
— Нет, — без раздумий просто ответил Андрей Войтекович. — Когда встречаешь своё, чужого больше не надо.
Как бы дико для него не было то, что дочь предпочла отношения с женщиной, в остальном Андрей Войтекович мог её понять. Если абстрагироваться от половой принадлежности, то ему не нужно было дополнительно объяснять каково это встретить человека и потерять интерес ко всем остальным. Где-то глубоко внутри его даже грела мысль, что Катя в вопросе любви может быть так на него похожа. Но её отношения с женщиной… Это было сущим безумием.
— И что делать будем? — помолчав, спросила Катя. Внутри стало так легко, будто из груди вытащили пару камней, которые прежде давили и мешали дышать.
— Не знаю, — признался Андрей Войтекович. Человек, который привык всё предугадывать и планировать, оказался в ступоре. Давно забытое и неприятное чувство. — Лене пока лучше ничего не знать. Не нужно её так сильно волновать.
Они бы так и продолжили сидеть, позабыв и о мнимой опасности, и о ночной прохладе, и о ссадинах, которые болели у обоих. Одинаково сильно потрясённые этим откровенным разговором и теплом, окутавшим их после него. Но спустя какое-то время до них донеслись едва различимые жалобные хныканья, и Катя тут же вскочила на ноги, осознавая, что это Вася проснулась наверху.
— Я пойду, — неловко бросила она отцу. — Василиса может не захотеть засыпать обратно, пока не выяснит, почему меня нет рядом.
Андрей Войтекович лишь кивнул, молча глядя, как она торопится в дом. Его единственная дочь. Живёт с женщиной. Спит с женщиной. Воспитывает дочь этой женщины. И, кажется, счастлива.
Вернувшись к Симоновым, Катя застала ожидаемую картину: Света что-то тихо нашёптывала Василисе и успокаивающе поглаживала её по спине, пока девчушка ёрзала посреди кровати ворча, как крохотная старушенция.
— Нужно спать, иначе завтра не будет сил на игры, — перелезая по кровати ближе к стене, чтобы оказаться с другой стороны от Васи, воспитательным тоном проговорила Катя.
Василиса вскинула голову, во мраке комнаты вглядываясь в неё, будто желая убедиться, что это действительно «её Катя». А затем молча подползла ближе, хватаясь рукой за Катину футболку и облегчённо выдохнув улеглась и затихла.
— Вот уж действительно, зачем нужна мама, если есть Катя, — шутливо проворчала Симонова. Она уже привыкла к тому, что у этой парочки есть своя особая связь. — Я так понимаю, захвата участка сегодня не будет?
— Видимо, что-то не срослось, — улыбнулась Мельцаж.
— Вы с отцом шипели как две змеи. Я даже здесь слышала. О чём вы говорили? — стараясь за шуткой скрыть беспокойство, спросила Света.
— О жизни, — немного подумав, ответила Катя.
Она очень хотела поделиться с Симоновой тем, какой необычный разговор получился у неё с отцом, но для начала ей нужно было самой его переварить. Да и Василиса, которая не глядя легко хлопнула Катю по лицу, красноречиво давала понять, что для разговоров сейчас не время. Так же не отрываясь от подушки, Вася протянула руку назад, пытаясь нащупать ладонь Симоновой и притянуть к себе для объятий. Сон между мамой и Катей, когда обе обнимают её, был для Василисы самым сладким.
— Сладких снов, — усмехаясь, прошептала Света, целуя сначала дочь в макушку, а потом вытягиваясь, чтобы оставить поцелуй на Катиных губах.
Закрывая глаза Катя знала, что ей не потребуется много времени, чтобы уснуть. И телу и разуму требовался отдых. Тем более что, судя по отсутствию Романцевой, опасность им никакая на самом деле не угрожала, иначе она бы как сторожевой пёс нарезала круги по участку. Получается, все россказни всё же были блефом. Не то чтобы Катю это удивило.
Если бы Мельцаж могла во сне переместиться на сотню километров и посмотреть, чем занимается Рита, вероятно, ей пришлось бы пересмотреть своё мнение. Но она не могла. И это было к лучшему. На самом деле, большую часть времени Романцева была рада тому, что Катя дистанцируется от бизнеса родителей, потому что этот мир мог оказаться слишком жесток для неё. Был ряд вопросов, в которые даже Андрей Войтекович и Елена Александровна предпочитали не вникать. Вопросы, которые относились к исключительной компетенции Риты.
Романцева не хотела уезжать, особенно после того, как между Катей и родителями вспыхнула ссора, но от плана отступаться было нельзя. Да и то, как Симонова почти за шкирку вытащила Катю из беседки, уводя остыть, Рите понравилось. Она надеялась, что хотя бы Свете удастся держать в узде эту строптивую творческую душу.
Бок предательски ныл всю дорогу, заставляя закинуться новой порцией обезболивающих. Мысль о том, что после того, как всё закончится стоит взять пару дней выходных и отлежаться посещала всё чаще. Было бы неплохо как следует отоспаться, а потом пригласить Оксану в какое-нибудь небанальное местечко. Провести с ней вечер. А ещё лучше ночь. А может плюнуть на всё и попытаться сделать из этого что-то большее? Смешно.
Когда Рита добралась до арендованного коттеджа, стоящего на окраине небольшого недавно начавшего строиться посёлка, уже стемнело. У ворот была припаркована всего одна машина — та, на которой обычно ездил сам Андрей Войтекович. Сегодня на ней сюда приехала Волкова, как они и договаривались.
Сам коттедж ничем не отличался от десятка других, построенных неподалёку. Идеальный газон с высаженными ровными рядами пушистыми деревьями, идеальное освещение, идеальная планировка… Скука смертная. На вкус Романцевой, здесь было слишком бездушно. После участка Громовых, на котором кипела жизнь, ощущался резкий контраст.
Дверь была не заперта, так что, разувшись, Рита пошла на звук, доносящийся из глубины дома. Волкову она нашла в гостиной, площадь которой превышала площадь стандартной однушки в панельном доме. И при других обстоятельствах Романцева мысленно снова закатила бы глаза, подмечая слишком вычурный дизайн комнаты, непрактичный пушистый ковёр на полу, камин, который всегда казался ей чем-то чуждым для русского духа и сошедшим с экранов иностранных фильмов. Вот только ничто из этого сейчас не имело значение, потому что всё внимание на себя перетягивала Оксана. Сидя на огромном мягком диване с кружкой в руках, она выглядела удивительно уютно в приглушённом свете и с телевизором работающем на фоне.
— Ты долго, — не особо довольно прокомментировала Волкова, отвлекаясь от экрана своего телефона.
И Рита бы обязательно как-нибудь смешно пошутила или съязвила в ответ, но её мысли были заняты. На одно лишь мгновение она позволила себе представить, каково это — вот так вот возвращаться с работы домой и видеть там другого человека, который ждёт тебя. Делиться новостями, вместе ужинать, смотреть глупые сериалы, укутавшись в плед. Смеяться над ерундой, понятной лишь вам. Ссориться из-за пустяков, а потом обязательно мириться. Целовать по утрам и оправдываться за долгие командировки. У Романцевой никогда не было такой обычной жизни. Отношения, конечно были. И любовь, возможно, была, какая никакая. Но всё это было всегда приправлено безумием и какими-то хаотичными скитаниями. И сейчас ей просто стало на одно мгновение любопытно… что если она бы смогла выбросить прошлое из головы и начать жизнь с нуля? Смешно.
От вспышек идиллической жизни, которой у неё никогда не было и не будет, потому что она для неё не создана, Рита почувствовала, как внутри вспыхивает злость, появляющаяся всякий раз, когда она позволяла себе отвлекаться на ерунду. Вместо бессмысленных фантазий, она решительно подошла к Волковой, которая успела подняться с дивана, видимо, намереваясь пойти на кухню, забрала кружку из её рук, отставляя на журнальный столик и попыталась поцеловать. Оксана, конечно же, увернулась от поцелуя, а Рита успела ловко перехватить её руки, прежде чем она смогла повторить трюк, который проделывала днём.
— Оттолкнёшь меня ещё раз, и я больше не буду пытаться приблизиться, — чётко проговорила Романцева, глядя Оксане в глаза. И они обе знали, что это не блеф.
Взгляд Волковой блеснул такой злостью, что внутри Риты всё перевернулось из-за смеси восторга и напряжения. Когда Оксана выдернула свои руки из её хватки, кожа на щеке фантомно запылала, заранее готовясь получить звонкую пощёчину, но Волкова шумно выдохнула и сама подалась вперёд, за шею притягивая Романцеву для жадного поцелуя. В конце концов, было ещё кое-что, что они обе понимали. Сколько бы Волкова не играла в обиженную недотрогу, она не хотела, чтобы Рита оставляла её в покое.
Впервые в жизни становясь инициатором поцелуя с женщиной, Оксана ощутила, как внутри ломается какой-то предохранитель. Она хотела утонуть в этом поцелуе полностью, но сделать это не удавалось из-за того, что Романцева отвечала рассеянно, будучи слишком сосредоточенной на том, чтобы расстегнуть все пуговицы на рубашке Оксаны одну за другой, а не оторвать все разом.
Наконец, разобравшись с пуговицами, и стянув рубашку с плеч Оксаны, Рита уверенно подтолкнула Волкову к дивану, чтобы уложить на мягкие подушки, приветливо встретившие их тела. За зажмуренными веками вспыхнули звёздочки из-за острой боли, пронзивший бок, когда Романцева слишком резким движением попыталась оказаться сверху Оксаны. Благо звук, который из неё вырвался, можно было списать на стон удовольствия от прикосновения к груди Волковой, в которую она уткнулась, потеряв равновесие. Рите было необходимо почувствовать, как она обладает Оксаной, заставить стонать, извиваться и дрожать на кончиках её пальцев. Чтобы понятный процесс удовлетворения физических желаний вытеснил все ненужные мысли.
Находя ладонями и коленями устойчивую опору на диван, Рита оторвалась от тела Волковой, чтобы снова дотянуться до её губ. Оксана хаотично шарила руками по её телу, пытаясь зацепиться за футболку, вытянуть из брюк, в которые она была педантично заправлена, и избавиться от неё, как от ненужной преграды. Губами ощущая усмешку Романцевой, Оксана выругалась, несдержанно дёргая за ткань, которая, наконец, поддалась. Рите пришлось встать на колени, чтобы снять футболку, безуспешно пытаясь игнорировать боль в боку усилившуюся, когда она подняла руки. Шумный возбуждённый вздох, который издала Волкова, устремив взгляд на грудь Риты, скрытую поддерживающим спортивным топом, был лучше любого обезболивающего.
Из-за ранения Романцева была не так грациозна как обычно, так что не смогла быстро склониться к Оксане и продолжить начатое. Нескольких мгновений промедления, пока она искала новую опору для рук, хватило, чтобы взгляд Волковой автоматически скользнул ниже по подтянутому животу, останавливаясь на повязке. Небольшой квадрат телесного цвета, закрывающий рану на боку Риты здорово отрезвлял.
— Стой, — запротестовала Оксана, упираясь руками в плечи Романцевой, когда та снова оказалась сверху. — Мы не можем… твои швы, — было сложно чётко сформулировать мысли, когда Рита уверенно сдвинула её бюстгальтер и слегка прикусила сосок.
— Мы будем очень осторожны, — промурлыкала Романцева, явно не собираясь оставлять грудь Оксаны в покое. Пышные формы и нежная кожа притягивали её как магнит. Хотелось покрыть поцелуями каждый сантиметр груди Волковой, но проклятая застёжка бюстгальтера никак не поддавалась — расстегнуть её одной рукой в неудобной позе оказалось невозможно.
— Ты сумасшедшая, — выдохнула Оксана, сдаваясь и переставая пытаться отстраниться. Она сама приподнялась и дотянувшись до застёжки помогла Рите избавить себя от мешающего элемента одежды.
На этом месте Романцева должна была выдать пафосную фразу из разряда: «Это потому что ты сводишь меня с ума», но, честно говоря, она вообще не вслушивалась в то, что говорит Оксана, слишком сосредоточенная на том, чтобы держать своё тело в наименее болезненном положении, и при этом получать то, что хочет. Ещё одним испытанием стали джинсы Волковой. Сначала пришлось повоевать с пуговицей, а затем тратить время та то, чтобы приспустить обтягивающую ткань и получить больше доступа к месту, которое заждалось ласк.
Почувствовав насколько Оксана влажная и готовая, Рита не смогла сдержать самодовольной усмешки. Такие моменты всегда тешили её эго. Она бы очень хотела раздеть Волкову полностью и хорошенько ей отлизать, но для этого требовалось слишком много телодвижений, к которым она не была готова. Поэтому, удобнее устроившись на диване около Оксаны, чтобы не напрягать мышцы пресса, и коленом чуть сильнее раздвинув ноги Волковой, Рита погрузила в неё пальцы, ища правильный угол и экспериментируя с темпом. Оксана жалась к ней и извивалась, стараясь глубже насаживаться на пальцы. Постепенно её дыхание становилось всё более сбивчивым, а негромкие стоны хаотичнее.
Рита всегда испытывала слабость к женщинам, которые умели полностью растворяться в моменте во время секса и красиво кончали. И Романцева бы обязательно насладилась этим моментом, если бы не грёбаный бок, отдающий болью на каждый её толчок, и грёбаные мысли, которые упрямо лезли в голову. Оксана лежала перед ней такая чувственная и беззащитная. Она подпустила Риту к своему телу, а значит доверяла. И как же Романцева собирается поступить с этим доверием? Настолько ли Рита ужасный человек, что сможет спокойно врать ей в глаза? Смешно. Она гораздо хуже.
Движения затёкшей кисти стали жёстче и чаще. Пот покрывал их тела, диван поскрипывал, комнату наполняли пошлые звуки и запах секса. Чтобы отвлечь себя от мыслей, Рита начала покрывать поцелуями все участки тела Волковой до которых могла дотянуться, едва сдерживаясь, чтобы не начать кусать её, выплёскивая злость на саму себя. Было неправильно использовать Оксану для того, чтобы просто выплеснуть эмоции. Нет. Не так. Было неправильно использовать Оксану. И точка. Романцеву сложно было назвать моралисткой, но в том, что касалось Волковой, ей самой становилось тошно от себя.
Когда Волкова издала особенно протяжный стон, и сжала бёдра, Рита прижала пальцы к её клитору, создавая лёгкую вибрацию, чтобы продлить для Оксаны этот момент.
— Безумие, — приходя в себя, покачала головой Волкова. На языке вертелся избитый вопрос из заезженных мелодрам: «Что мы творим?», но ему вторил уверенный голос Романцевой, отпечатавшийся в памяти навечно: «Я всегда получаю то, чего хочу». Оставалось лишь догадываться, исчезнет ли Рита и на этот раз, и если да, то на сколько.
Спустя двадцать минут, приведя себя в порядок, они сидели на кухне, молча переглядываясь и потягивая минералку, чтобы восполнить потерянную организмом жидкость. Обе вздрогнули от неожиданности, когда рация, стоящая между ними, противно зашипела. Кажется, они почти забыли, зачем вообще оказались здесь. «Зона три. Проникновение», — доложил чёткий мужской голос.
— Могу ли я пошутить о том, что у тебя сегодня получается двойное проникновение? — поднимаясь из-за стола самодовольно ухмыльнулась Романцева. Волкова лишь закатила глаза, торопясь надеть бронежилет.
