прах и кости

                    За Башней Гимнов торжествовала бессветная ночь. Было так темно, что он не мог разглядеть ничего, кроме звездного неба, дерева, цветущего в центре острова, и очертаний Башни Скорбей вдалеке, потому что ее силуэт, казалось, заслонял звезды и прорезал своей твердыней рисунок золотистых и серебряных ветвей. Их свечение даже не касалось этих земель. Так что это были звезды над головой, земля под ногами и абсолютная слепота, когда он едва знал, где находились его собственные руки.       Конь под ним скакал бодро, испытывая крепость его спины и поясницы. Езда верхом была непривычной, резкой и сотрясала его изнутри. Тем не менее, если бы ему пришлось идти пешком, он, вероятно, упал бы где-нибудь на полпути или заблудился бы в этой непроглядной темноте, окруженный черными столбами деревьев, то появляющихся, то исчезающих. В какой-то момент под копытами коня послышался плеск — оказалось, здесь протекал ручей, но было так темно, что Гоуст не разглядел воды ни издалека, ни вблизи. Это нервировало и держало его в постоянном напряжении, в ожидании угрозы.       Но казалось, что кроме равнин и редких лесов вокруг ничего не было. Он ехал по полю, продуваемому ветрами, и холод проникал ему под куртку. Весь он был в поту, одежду покрывала кровь, и он мерз до дрожи. И чем ближе он был к Башне Скорбей, тем яснее видел белый пар, вырывающийся изо рта. На пути ему не встречались люди, одинокие безумные волшебницы не сидели под деревьями, никто не праздновал и не горевал. Только тишина выла вокруг.       Ему невольно вспоминались ночи в пустыне Аль-Мазры. Острый холод, приходящий на смену жаре, звезды такие яркие, что под их светом сверкали пески, и одновременно с тем такая бессумеречная ночь, густая, как нефть, в которой не было ничего, кроме песен пустыни, исполняемых переливами дюн. Впрочем, он провел там всего одну ночь — спокойную, неживую, бесстрастную к человеку. Никогда больше он такой не видел.       По сравнению с Аль-Мазрой эта ночь казалась ненастоящей, искусственной. Тогда было приятно застрять среди нигде, с холодом, кусающим за зад, и песком, застревающим в ресницах. Там, в пустыне, перед тем, как положить свою голову на туго свернутый шарф, он мимолетно и бессмысленно размышлял о том, как должен выглядеть дом для таких людей, как он. Что-нибудь суровое, заставляющее выживать, потому что выживание привлекало его гораздо больше, чем жизнь. Что-нибудь одинокое, без необходимости разговаривать, без необходимости терять, присваивать или отпускать. Что-нибудь красивое; в жизни у него было не много заслуг, и их все он обменял бы на что-то приятное глазу. Он мало во что верил, но все еще верил в удовольствие простых вещей.       Здесь, на Авалоне, все напоминало кару и отвергнутое раскаяние. Темнота была частью наказания, а не гармонии. Что-то в этих землях страдало, и он, ступивший на них, это страдание наследовал.       Вдалеке сверкали крошечные продолговатые огни, вздымающиеся от земли вверх, — окна Башни Скорбей.       Приглядевшись, Гоуст заметил необычную фигуру впереди: белая, крупная и странной формы. Чем ближе он подъезжал, тем крупнее становился силуэт, и вскоре он различил, что это был человек верхом на коне, ожидающий на вершине холма. Он весь был в белом, на белом коне и в белом плаще, с лицом, скрытым шлемом, и тьма как будто не могла коснуться его так же, как его собственная белизна не могла рассеять окружающую тень. Гоуст потянул за поводья, призывая коня перейти на легкий шаг, и положил руку на лук. Всадник в белом тоже направил к нему своего коня.       Гоуст положил стрелу на лук и натянул тетиву, ожидая. Всадник приближался бесстрастно и безмолвно, не давая никаких знаков.       — Остановись, иначе я выстрелю! — предупредил Гоуст.       Белая лошадь разогналась, и всадник обнажил меч — сталь сверкала и переливалась во тьме ночи.       Гоуст выстрелил. Стрела, какой бы магией она ни была насыщена, пробила доспехи и перебросила всадника через коня. Гоуст тут же достал другую стрелу и взял всадника на прицел. Тот медленно поднялся с земли, держа в руке меч. Выпрямился, высокий и статный; откинул плащ и, не дрогнув, обломал стрелу, торчащую из плеча. Она легко треснула под его закованными в металл пальцами, выпустив легкую зеленую искру. По белизне туники скользнула змея крови, почти неразличимая в складках.       — Хорошее у тебя оружие, — произнес всадник. Голос его был глух и полон металла под шлемом. — Я знал человека, который владел им. Как оно у тебя оказалось?       — Отдано добровольно, — ответил Гоуст.       — Кем же?       — Одной из Девяти Дев.       Из-под шлема раздался долгий, как будто бы задумчивый звук.       — Не в моей власти противиться воле Девяти Дев, — произнес наконец всадник. — Однако я не могу пропустить тебя дальше. И если я одолею тебя, то смогу честно забрать твое оружие, дабы вернуть его тому, кто по праву его хозяин.       — Ты знаешь имя этого лука?       Всадник слегка наклонил голову.       — Я знаю. А ты?       — Мне сказали, его называют «не знающий промаха». Значит, следующая стрела пробьет твою голову.       Из-под шлема раздался смех.       — Фейл-нот не отзовется тебе. Ты чужак, и он тебя не признает, даже если ты будешь шептать его имя на грани смерти, покрыв руны его дерева кровью со своих губ.       Рука Гоуста начала болеть от напряжения. Он мельком бросил взгляд по сторонам и остановился на белой лошади.       — Я знаю, что ты задумал, — прервал всадник. — Не трать свои стрелы понапрасну на подлый поступок.       Его рука исчезла за поясом туники, и вдруг яркий свет озарил все вокруг — заискрилась трава, деревья выступили из тьмы, все заплясало в переливающемся голубом сиянии, таком ярком, что Гоуст сощурился. Оно выхватило из темноты десяток волчьих морд и оскаленных пастей, которые окружали их, невидимые, тихие и слившиеся с темнотой. Как только вспыхнул свет, твари отпрянули обратно в черноту и зарычали так, что внутри у Гоуста все похолодело. Лишь глаза их остались сверкать в темноте, хищные и движущиеся.       — Не волнуйся, — произнес всадник. — Пока они здесь не за тобой. Им нужен тот, кто носит кристалл.       Гоуст перевел взгляд на всадника. У того на вытянутой руке висел прозрачный камень на цепочке, светящийся, как огонь, как звезда, упавшая с неба.       — Это то, чего жаждет дева Себил, — сказал он, — и единственная вещь, которую ты сможешь обменять на ее благословение, не упав еще ниже, чем ты уже пал. Не думай о побеге и не уклоняйся от боя. Слезь с коня и сразись со мной. Победи — и продолжи путь. Или проиграй и последуй в Аннун.       — Зачем сражаться? Я отдам тебе лук, если ты отдашь мне кристалл.       — Нет. Я говорил: я не могу пропустить тебя. Это мой…       Гоуст выпустил стрелу. Она пронзила шлем насквозь. Всадник пошатнулся, хотя не упал и не выронил кристалл, но кристалл закачался в его руке, и все вокруг безумно задрожало и задвигалось от колебаний света, тени обрели чудовищность и хищность, то поглощая все вокруг, то отступая, и ночь по-звериному зарычала. Рука всадника потянулась к стреле и одним резким движением обломала ее. Он достал обломок через затылок, и сквозь прорези шлема вырвались вздох и кровь. Гоуст наблюдал за этим, не дыша.       Всадник стянул шлем с головы и отбросил в сторону. Его лицо было покрыто густой струей крови, пачкающей глаза и губы, черные кудри волос прилипли ко лбу вокруг зияющей дыры. Тем не менее, его выражение было лишено боли или ярости. Оно полнилось одной эмоцией — возбуждением перед битвой.       — Мой долг, — закончил он. Его голубые глаза горели в свете кристалла. — Я предупреждал тебя не тратить стрелы. — Без шлема его голос звучал низко и сильно. Дыра в мозгу не мешала ему ни говорить, ни видеть, ни мыслить. Чертовы зомби — это то, чего он действительно не ожидал.       — Ты бессмертен? — Гоуст обнаружил, что его горло дребезжало. В руках, накладывающих следующую стрелу на лук, была слабость.       — Я мертв. Потому, даже если ты убьешь меня, не умру. Однако у меня есть честь; я признаю твою победу, если ты сумеешь нанести смертельную рану в честном поединке.       Гоуст молчал, пробуя тетиву, которая теперь казалась жестче и туже, чем секунды назад. Его глаза искали преимущество, но не видели ни одного. Полный доспех не оставлял места для нанесения точного удара. Все сухожилия были закрыты кольчужной сетью. Шея прикрыта металлическим воротом. Голова была бесполезна, если даже стрела в мозг не могла его убить или вырубить. И весь он был огромен: высок и широк, великан, покрытый острым сверкающим металлом. Гоуст не смог бы ни задушить его, ни повалить на землю — не раньше, чем гигантская рука в латах размозжила бы ему череп.       — Разве ты не знал? — произнес он наконец. — В жизни нет ничего честного.       Он выстрелил, но не во всадника. Стрела разбила кристалл на множество осколков, которые разлетелись вокруг подобно искрам и, испустив свой последний свет, потухли.       — Нет! — закричал всадник.       Но тьма опустилась на них мгновенно, а вместе с ней напали хищники. Резкий лай разорвал ночь, и голоса зверей бешено заметались в ней, доносимые отовсюду сразу. Конь под Гоустом тревожно двинулся в сторону и беспокойно заржал; Гоуст с силой ударил его несколько раз по бокам, призывая скакать во весь опор, и тот, едва не поднявшись на дыбы, помчался во тьму в неизвестном направлении.       Вскоре последний вздох всадника в белом остался лишь памятным эхом, и ночь вновь закуталась в тишину. Гоуст наклонил свое тело ближе к гриве, держась за луку и сотрясаясь вместе с каждым скачком коня. Мысли в его голове путались вокруг сожаления и досады. Но он знал, что не победил бы, и это был самый лучший и быстрый выход. Даже если этот мир повелит ему расплатиться.       Он скакал неизвестно как долго, пока все тело не заныло, как согнутое тяжестью дерево. Глаза блуждали по тьме, ветер несся в лицо, грохот копыт по земле заполнял слух. Наконец витражи на окнах Башни Скорбей стали различимы: паутинчатые, красные, синие и зеленые, с цветами и узорами. Слабый свет забрезжил возле ворот, и вблизи он сумел разглядеть две темные фигуры. Это оказались люди, сплошь покрытые черными доспехами, и они приказали ему остановиться перед Башней.       Он раздумывал, не стоило ли просто ворваться внутрь, но отказался от этого. У него осталось не так много стрел, и он не желал гневить Деву из этой Башни больше, чем разгневил уже.       Он мягко потянул за поводья, останавливая коня перед воротами.       — Назовись, — сказал один из охранников. — Кто ты и зачем явился сюда?       — Человек без имени, — ответил Гоуст. Несмотря на глубокое отвращение, слова слетели с языка легко. В этих землях, для этих людей иного имени у него не было, и многие, похоже, знали его именно под ним. — Я пришел за благословением леди Себил.       Без промедления охранники разошлись в стороны, пропуская его в Башню. Только немного удивленный этой беспрепятственностью, Гоуст послал коня во внутренний двор. Стук копыт гулко отскакивал от черного камня, но даже он не мог заглушить звук, эхом струящийся от самых низов Башни Скорбей к самым верхам и достигший слуха Гоуста еще прежде, чем он преодолел первый арочный коридор. Звук этот летел вместе со всяким движением ветра и пронизывал воздух подобно песне. Это были женские плачи.       Он никогда прежде таких не слышал. Рыдания, всхлипы, крики, мольбы, все полные страданий, горечи, отчаяния — красивых слов с некрасивыми лицами и историями. Но никогда ничего, что возводило бы страдание и печаль в красоту и чистоту звучания. В детстве по дороге из школы он иногда проходил мимо церкви. Временами там пели. У него не хватало смелости войти — что-то в церквях смущало его, и он чувствовал, помимо притяжения любопытства, полную непричастность и какую-то недостойность, — но в то же время он останавливался и слушал пение, потому что это была молитва, а в молитве звучало и раскаяние, и печаль, и радость, и благодарность, чувства глубокие и разные, но все полные величия души, как это принято было понимать детям.       Башня Скорбей исполняла религиозные пения наоборот. И он слушал их звучания так же, как и в детстве.       Гоуст оставил коня во дворе, обвязав поводья вокруг колонны одной из арок, и направился к дверям Башни. Они были распахнуты и приглашали внутрь, где тускло сиял свет. Войдя, Гоуст оказался в причудливом крестовом коридоре, по сторонам которого находилось четыре небольших зала, отделенные от коридора колоннами и трепещущими прозрачными занавесами. Но вокруг не было ни души и ничего, что говорило бы о присутствии. Плитка под ногами была гладкой и разносила эхо его шагов повсюду, пока он шел и внимательно осматривался по сторонам. В конце коридора он нашел лестницу, тянущуюся вокруг Башни, и начал подниматься наверх.       Лестничный коридор был отделан богатыми рельефами с драгоценными вставками. Камни внутри призрачно поблескивали, рассеивая тьму. В их свете он ясно видел ниши, где на постаментах стояли жуткие фигуры. Половина их тела была сделана из камня, другая — из плоти, и человеческие глаза, те, что не заволокло белесой пеленой слепоты, наблюдали за ним, когда он проходил мимо. Он держал в руках нож, но они, похоже, не собирались нападать.       Витражи на окнах казались холодными, застывшими, и даже их цвета были лишены жизни. Все вокруг было мрачным и чужим, древним и неприкасаемым. По ступеням гулял ветер, под потолком дремали женские стенания. Однажды он слышал, как его мать плакала за закрытой дверью. Это было похоже, но только если бы мать и его тогда разделяла не дверь, а бездна.       Прежде чем он добрался до конца лестницы, черные птицы выпорхнули из тени и пронеслись у него над головой. Он инстинктивно закрылся руками, но они не стали нападать, а лишь унеслись ниже, испуганные его присутствием. Затем в темноте показался тускло освещенный проем, украшенный каменными цветами. Так он вошел в тронный зал Себил.       Из всех помещений, которые он видел в Башне Грез, ни одно не было таким огромным и пустым, как тронный зал Башни Скорбей. Оно было богатым, но в то же время в нем не было ничего, кроме единственного кресла, стоящего на пьедестале и освещенного серебристо-голубым светом, что струился из громадного окна позади. Витраж на окне изображал голое дерево и падающие звезды — в прозрачных, синих и бирюзовых цветах. В центре зала плитка была выложена сложным узором — тугие кельтские сплетения с мотивами растительного и животного мира. Высокие своды поблескивали светящимися камнями, похожими на звездное небо с перекрещивающимися созвездиями. Сама Себил восседала в своем кресле, положив подбородок на руку, в мирной и в то же время глубоко задумчивой и недвижной позе, и казалось, что так она замерла столетия назад. Ее светлое платье струилось по ступеням тяжелыми складками, подобно ручью, словно она истекала тоской. Темные волосы обрамляли ее бледное стылое лицо, которое, казалось, было неподвластно ни горечи, ни сожалениям, ни страданиям.       Гоуст ступил в круг света. Но Себил не пошевелилась, не направила на него взгляд, все еще устремленный куда-то в сторону и в никуда. Но она заговорила.       — Все в мире продолжает цвести и отцветать. Созвездия путешествуют и возвращаются. Люди рождаются и умирают. И ты, человек без имени, приходишь и уходишь.       Она едва шевелила губами, женщина с картины, не тронутая ничем, кроме красоты и любви художника. Однако ее голос доходил до Гоуста ясным и чистым. Она была похожа на прекрасное сновидение. И все же он не чувствовал ничего, кроме холода в этом одиноком зале.       Себил чуть повернула голову и показала ему свои серо-голубые глаза, смягченные светом.       — И продолжаешь забирать у меня, — продолжила она не злобно и не грустно, а смиренно и пусто.       — У меня нет ничего твоего, — ответил он.       Она смотрела на него мгновение, а потом рассмеялась, слабо и без веселья, несмотря на то, какой добротой преобразилось ее лицо.       — Гордыня и эгоизм по-прежнему ведут тебя. Полагаю, это прекрасно. Любовь тем сильнее, чем сильнее эгоизм.       Гоуст ничего не ответил. Себил просто смотрела на него в раздумьях.       — Мой кристалл потерян, — произнесла она наконец. — Он был сделан из слез двух сотен мужчин, куда более достойных и благородных, чем ты. Но их больше нет, а ты вернулся и требуешь все то же, что и прежде. Потому тебе я сопротивляться не стану и дам свое благословение. Но цена этого обмена будет дорога для тебя.       Гоуст только наклонил голову, предлагая продолжать. Не увидев в нем сопротивления, она сказала:       — Мне всегда была интересна природа любви. Многие мои сестры и женщины, которых я знала, верили в абсолютность чувства. Я не столь наивна, хотя и потому, что никто меня никогда не любил. Я знаю, что любовь не идеальна и разрушительна. Я потратила сотни лет и потратила бы еще тысячи, разбирая ее на части. Поэтому я хочу посмотреть, из чего состоит твоя любовь. Условие таково: ты получишь благословение только в обмен на воспоминание, полное любви. Тогда я увижу, отправишься ли ты дальше или забудешь вовсе, зачем начал путь.       Гоуст долго молчал.       — Нет, — сказал он.       Это, казалось, ее удивило.       — Это отказ?       — Нет, — повторил Гоуст. — Это не отказ. Это значит: нет, я не отдам тебе ничего из своей головы. Даже если это возможно.       Себил чуть улыбнулась. Вновь к ее лицу прилипла маска доброты, будто она смотрела на лесного зверя, проявившего наивность и приблизившегося к ней достаточно, чтобы в ее власти было его придушить.       — Тем охотнее мне получить то, что прошу. И поскольку отказать ты не можешь, я предложу иной путь: оставайся со мной. Согрей мою постель. Притворись, что любишь меня. Служи мне, как и полагается воину. Ровно сто лет. После этого я отпущу тебя.       — Разве это не жалко? — спросил Гоуст. — Для тебя.       — Конечно, я сама себе постыдна, — она продолжала улыбаться, мягкая, красивая, неподвижная. — Такова любовь, которую мне предназначено испытывать. Твоя любовь обрекает тебя на страдания и потери. Все мы что-то отдаем, чтобы что-то иметь, и редко получаем от этого счастье. Это наше выживание.       — Я не отдам тебе свою память, — сказал он. — Мой мозг — не яма, из которой можно достать что хочешь.       — И я, конечно, не вскрою твой череп, чтобы отрывать куски от твоего мозга. Все, что мне нужно — это чувство, испытанное однажды. Не опасайся за свой разум — ты останешься тем же, кем и был, но без воспоминания о моменте, когда любил больше всего. Твоя душа изранена, но она выдержит это. Вопрос лишь в том, выдержит ли любовь.       — Да, ведь ковыряться в душе, — он выплюнул это слово, — это другое, блядь, дело.       Лицо Себил перекосило.       Он захлопнул свою пасть, чтобы злость еще острее и грубее не вырвалась из его нутра. Сжал и разжал кулаки, нервный, раздраженный и оскорбленный. Он думал: удача, что я не верю в это дерьмо. Потому что если бы поверил, то дрожал бы от страха за свою голову.       — Всего лишь одно? — он выскребал слова из горла.       — Лишь одно, — выражение Себил вновь разгладилось, и что-то в бесстрастности ее губ тревожило.       — Ты клянешься? — надавил Гоуст. — Лишь одно.       — Я клянусь, — спокойно произнесла она. — Одно, самое дорогое и полное любви. И больше ничего. Это меньшее, что я просила и у более достойных.       — И как это будет? Как ты узнаешь, какое то, которое тебе нужно?       — Это не будет зависеть от меня. Это будет зависеть от тебя.       Себил чуть пошевелилась, и он увидел, что в одной из ее рук, лежащих на коленях в складках платья, был кристалл. Тот же самый, что и у всадника в белом, прозрачный, как стекло, но совершенно лишенный света. Себил показала кристалл ему и чуть выпрямилась, приглашая его подойти ближе. Настороженный, он сделал несколько шагов вперед и остановился у подножия лестницы, где край ее платья растекся возле носков его кроссовок.       — Возьми, — она протянула ему кристалл.       Гоуст не спешил забирать его.       — Что будет?       — Возьми, — приказала Себил. — Твое неверие начинает утомлять меня, человек без имени.       Он взял кристалл из ее ледяной ладони. Тот оказался легким, твердым, с острыми гранями. Реальность в нем преломлялась множеством осколков, создавая разбитый, неверный мир. Гоуст настороженно рассматривал его и прислушивался к себе секунду, две, но ничего происходило. Он поднял глаза на Себил, но так и не смог ничего сказать. Его рот не открылся, он замер, сам не зная почему, ничего не чувствуя и не понимая.       Через мгновение ничего этого не было. Его зрение застилал яркий свет кристалла, а ресницы у него были влажные и слипшиеся. Он не мог закрыть глаза, онемевший от чего-то, чего не мог назвать.       — Вот и все, — мягко сказала Себил, протягивая руку за кристаллом.       Лишь на секунду Гоуст подумал о том, чтобы разбить его. Но вместо этого крепче сжал в ладони.       — Благословение, — ровным голосом сказал он.       Себил прикоснулась к его костяшкам и произнесла неясные слова, изгибистые, словно корни растений, и, когда его хватка ослабла, забрала кристалл, прижала к груди и улыбнулась. Было что-то неоспоримо больное в любви и радости, с которыми она вглядывалась в этот кусок стекла. Гоуста тошнило от одного взгляда на нее и на то, что он ей отдал. Его тошнило от себя, от того, кем он теперь был, хотя даже не знал, что в нем изменилось.       — Теперь отправляйся, — сказала Себил, не глядя на него, прикованная к кристаллу. — Мое благословение ты получил. Уходи же.       Не говоря ни слова, с одним только желанием в сердце — разбить кристалл, — он ушел.       Конь ожидал его там же, где Гоуст его оставил, и раздраженно фыркнул, когда поводья были отвязаны. Гоуст нерешительно провел по его шее, и конь затих, но было непонятно, подействовала на него ласка или нет. Повозившись, Гоуст забрался в седло и направил коня дальше по внутреннему двору Башни, через ряд примыкающих построек и высоких стен без окон. Призраки женских голосов продолжали свои плачи.       Задние ворота были открыты, и никто там не встретил его и не остановил. Он покинул Башню Скорбей и отправился в бесплодные земли, где правила Королева Пустошей.       Свет снова озарял мир вокруг, и Гоуст почувствовал облегчение, когда увидел окружающее ясно, а не как полуослепший старик, заблудившийся ночью в лесу. Но то, что он увидел, не принесло ему спокойствия: выжженная земля, покрытая жухлой коричневой травой, деревья с расколотыми стволами, лишенные листьев и плодов, пересохшие русла рек, смердящие от всей погибшей там живности, и белокаменная Башня вдали, почти оскорбительно цельная по сравнению с разлагающейся природой.       Здесь не было ни хищников, ни птиц, ни насекомых — ни одного зверя он не увидел на своем пути, даже когда остановился передохнуть у большого камня, покрытого отвердевшим лишайником. Ни плачущих, ни смеющихся голосов, ни песни, ни шума — только беззвучный ветер, беспокоящий уже мертвую траву. Его конь бродил вокруг, оглядывая землю в бессмысленных поисках пропитания, и то и дело мотал головой, словно не мог поверить во всю эту пустоту.       — Поверь, приятель, — сказал ему Гоуст, — ты здесь не один такой.       Но конь только дернул ухом, в остальном даже не признав его.       Они путешествовали по пустым землям, казалось, несколько часов, когда наконец добрались до Башни. Перед открытыми воротами его встретили две девушки, одетые в цветные платья. У одной было бельмо на глазу, у другой не хватало кисти руки.       — Приветствуем вас в Башне Лишений, — сказала та, что с бельмом. — Госпожа приказала встретить вас, потому как сама она сейчас занята и просит прощения.       Гоуст подумал, что ослышался. Местная госпожа просила у него прощения, а не посылала проклятья?       — Ей не о чем беспокоиться. Это самый дружелюбный прием, который я получал за последнее время.       Они, казалось, не поняли, что он имел в виду, только взяли его коня под уздцы и повели через ворота. Во дворе женщины носили тазы с водой и тяжелые корзины, казалось, все куда-то спеша. Они бросали на него взгляды, но быстрые и лишенные интереса, и проходили мимо, словно явление чужаков давно их не удивляло. Он спешился и отправился вслед за девушкой с бельмом, в то время как другая пообещала позаботиться о его коне.       Башня Лишений была обыкновенна на вид, хотя ее архитектура казалась запутанным лабиринтом. Никаких украшений, сложных барельефов или магии — в светильниках на стенах горел огонь, хорошо освещающий коридоры, и вместо витражей на окнах было мутное лунное стекло в свинцовых оправах. Однако знаки величества — флаги и гобелены — висели на стенах в гордых желтых и черных цветах, украшенные иногда грубоватыми мозаиками крестов. Все это можно было, вероятно, увидеть на какой-нибудь экскурсии в старых замках Англии.       Они преодолели несколько коридоров и лестниц, то и дело встречая самых разных женщин: молодых и старых, хромающих, наполовину облысевших, с заячьими губами и горбами, и ни одна из них не обладала той мистической, почти картинной красотой, которую он видел в женщинах из других Башен. Более того, в одном из залов им встретилась женщина, у которой голова была вывернута так, что лицо смотрело назад, а затылок — вперед, и она шла, стуча перед собой тонкой тростью, и даже улыбнулась Гоусту, когда он обернулся.       — Не вглядывайтесь в наши уродства, — сказала ему девушка с бельмом. — Не все из нас еще смирились с ними, особенно перед мужчинами.       — Дело не в уродствах, — ответил Гоуст. — Это выглядело болезненно.       — Это проклятье одного бродячего шута. Дама, которую вы увидели, была почтенной правительницей на Островах. Однажды она приехала на рыцарский турнир ради своего возлюбленного, и королевский шут все желал добиться ее внимания. Но она всякий раз отворачивала от него лицо. Тогда он просил у ведьмы развернуть ее голову так, чтобы она больше не могла ни на кого смотреть высокомерно, как прежде.       К концу этой речи у женщины из глаза потекла слеза. Она сочувствовала горю другой, как своему собственному.       — Все здесь такие, как вы? — спросил он.       — Разной волей судьбы, и всё же все мы здесь несчастные души, — отвечала девушка. — Башня Лишений — наш приют. И госпожа дала нам дом и место, где мы можем уважать и любить друг друга, когда никто другой нас больше не полюбит. Потому прошу вас, как есть вы благородный муж: ни словом, ни делом не оскорбите нашу госпожу. И если она найдет в вас уродство, как в нас, то, быть может, как и к нам, проявит великую милость.       Они свернули за угол и оказались перед высокими раскрытыми дверями, ведущими в маленький зал. Деревянные полы там были застелены узорчатыми коврами, свернутыми теплыми тканями и подушками. Высокие окна впускали тусклый свет, и все же внутри было светло, как днем, от множества горящих в огне кристаллов. На маленьких столиках дымились благовония. Было тепло, душно и пахуче.       Окруженные белыми полупрозрачными пологами, на подушках расположились две женщины. Девушка, что сопровождала Гоуста, присела перед ними в глубоком почтенном реверансе.       — Госпожа, к вам прибыл чужестранец, как вы и ожидали.       Среди этих двух женщин узнать госпожу Башни Лишений не составляло труда. Одна из них лежала среди одеял и была покрыта красными язвами, другая же ласково омывала ее, белокожая и прекрасная собой, лишенная всякого изъяна.       — Пусть подойдет, — сказала госпожа Башни Лишений, не отрываясь от промывания кровоточащих ран на лице другой женщины. Когда он подошел, она приказала: — Сядь и помоги мне, человек без имени. Потом я как следует тебя поприветствую.       Гоуст опустился на колени перед лежащей женщиной и оглядел ее. Язвы покрывали ее плоть от головы до пят — он мог видеть красноту на обнаженных ступнях, не укрытых бархатом платья. Женщина безмолвствовала, хотя была в сознании. Ее глаза то открывались, скользя вокруг, то закрывались, когда она видела рядом с собой свою госпожу, словно успокоенная ее присутствием.       — Бедняжка страдает каждый день своей жизни, — тихо произнесла госпожа Башни Лишений. Гоуст взглянул на ее лицо и обнаружил, что ее черты были сильными и острыми, выражение — серьезным, а красота — суровой. Она смочила ткань красноватой водой из таза и протянула ему. — Было бы радостней, если бы она попросила о смерти. Но она так хочет жить, что я ни за что не лишу ее этого страдания.       — Что с ней? — спросил Гоуст. Он послушно протер лоб женщины там, где из язв потекла кровь.       — Чума, — ответила госпожа Башни Лишений. — Это очень жестокое проклятье. Всякий, кто прикоснется к ней, обречен на смерть. Но пусть тебя это не отвратит: в моем доме нет болезней, кроме тех, которые порождены магией.       Она положила руки на шею женщины и произнесла несколько тихих слов на том же шероховатом, изгибистом языке, на каком Гоуст получал благословения. Женщина вздохнула с облегчением, поглядела на госпожу блестящими от слез и благодарности глазами и заснула. Гоуст вспомнил девочку в Урзыкстане, которая умирала у него на руках от потери крови — пуля задела ее ключицу и разорвала артерию. Медик пытался оказать ей помощь до прибытия эвакуации, но все было бесполезно. Весь песок под ней был грязен от крови, но сознание покинуло ее гораздо раньше, чем остановилось сердце.       Госпожа Башни Лишений обвела пальцами челюсть женщины и линию лица.       — Я не могу ее излечить. Только ненадолго облегчить ее боль.       — Магия не способна излечить чуму? — спросил он.       — Нет, если чуму создала одна из Девяти Дев.       Она не объяснилась, но он ясно понял, что она хотела сказать. Если бы она излечила чуму, то навлекла бы на себя гнев других.       Госпожа Башни Лишений поднялась и жестом пригласила его следовать за собой. Ее место заняла девушка с бельмом. Гоуст встал и, перешагивая через подушки, направился вместе с ней туда, где среди хаоса тканей располагалось мягкое кресло, обитое золотистой тканью. Госпожа Башни Лишений села, сохраняя по-королевски ровную осанку, но в то же время выражая непосредственность и безыскусность, не свойственные другим Девам.       — Прежде всего приветствую тебя в Башне Лишений, человек без имени, — произнесла она, и ее интонации подчеркивали ее высокое достоинство, а не гордыню. — Я владычица этих земель — Королева Пустошей. Мне известно, что до сих пор твое путешествие было непростым, и впереди тебя ожидают еще более трудные испытания. Но таков путь, который тебе предназначен, и ты с гордостью идешь по нему, что достойно уважения.       — Благодарю, — ответил он. Хотя он не воспринял всерьез все, что она говорила, он был искренен в своей благодарности. Потому что она, казалось, была искренна в своем уважении к нему.       — Ты ждешь моего благословения. Но, как бы я ни хотела дать его тебе, мой долг как госпожи этих мест — не пропускать недостойных.       Гоуст вызывающе наклонил голову.       — Все продолжают говорить это. Как определяется «недостойный»?       Уголок ее губ изогнулся, и она ответила с насмешливостью, скрытой за серьезным тоном:       — Прости мне мое суждение, но я полагаю, что ты встретишь мое объяснение сомнением и презрением, как дети ждут слово родителей лишь затем, чтобы отвергнуть его. Однако, не изменяя моему долгу, я попытаюсь.       Она поднялась с кресла, расправляя широкие плечи.       — Пройдемся со мной, человек без имени, и пока мы идем, я расскажу тебе.       Гоуст учтиво дождался, пока она пройдет вперед, и последовал за ней. Ее юбки едва слышно шуршали, тяжелые и блестящие золотым сплетением нитей. Покинув зал, они направились вверх по белой лестнице, и огненные кристаллы, когда они проходили мимо, выплевывали радостные желтые искры. Неожиданно Королева Пустошей остановилась на одной из ступеней, протянула руку и достала огненный кристалл прямо из пламени. Он не причинил ей вреда и ярко продолжал гореть в ее пальцах. Она повертела его, показывая, как пылали отблески огня, заключенные внутри.       — Известно ли тебе, как был создан этот артефакт? — спросила она.       — Магия? — сухо предположил Гоуст.       — Вероятно, человек, привыкший использовать свое тело, как инструмент, — человек, подобный тебе, — найдет магию слишком абстрактной, чтобы понять всю ее сложность. Этот кристалл, и еще многие, был извлечен из темнейших глубин Аннуна и милостью повелителя Гвина подарен мне и другим Девам. Но особенность его в том, что он порожден в горячей среде и закален жаром. Именно потому, приспособив к его природе свою магию, я смогла употребить его для создания огня и света. Мне бы не удалось изменить его сущность, даже будь я величайшей волшебницей в мире. Ты понимаешь?       — Вряд ли, — сказал Гоуст.       Королева Пустошей положила кристалл обратно в огонь и продолжила путь вверх по лестнице. Гоуст направился следом за ней.       — Суть всякого предмета определяется его рождением. Человек — материал куда более сложный, чем кристалл, более подвижный, восприимчивый и потому более изменчивый. Однако даже человеческая душа не способна избежать предназначения. У нее лишь больше предназначений, больше жизней, способных воплотиться и расцвести, чем у кристалла. И человек рождается несколько раз затем, чтобы воплотить несколько предназначений. Так, предназначение дерева — расколоть свою оболочку и пустить корень, преодолеть толщу земли, чтобы вырваться к солнцу и получить должное питание; зацвести, порождая жизнь, и дать плоды. И так долгое, долгое время, прежде чем погибнуть. А погибель его определится тем, где было предназначено упасть семени.       Лестница осталась позади; они прошли мимо длинного гобелена, изображавшего битву, прежде чем оказались у зала, отделенного от коридора короткой аркадой. Там собралось множество девушек, и их голоса беспокойно порхали, как птицы. Королева Пустошей остановилась возле колонн, но не спешила заходить внутрь. Из-за ее плеча Гоуст разглядел странную сцену: одна из женщин сидела на полу, ее платье на животе было густо испачкано кровью. Она молча плакала, однако на ее лице не было ни муки, ни горя, одно лишь отстраненное равнодушие. Другие женщины старались ее утешить и горевали больше, чем она.       — Она бесплодна, — произнесла Королева Пустошей после молчаливой минуты наблюдения. — Троих мертвецов породила она за свою жизнь.       Гоуст ничего не сказал. Королева Пустошей обернулась к нему.       — Чувствуешь ли ты желание утешить ее?       — Нет, — ответил Гоуст.       — Если бы ты мог отдать что-нибудь ценное в обмен на то, чтобы она могла иметь детей, ты сделал бы это?       — Нет.       Королева Пустошей кивнула, снова глядя на женщин по другую сторону полупрозрачного полога, свисающего между колоннами.       — Ты не равнодушен, но в тебе нет истинной жалости. Собственные потери тревожат тебя сильнее, чем беды ближних, и ты пожертвовал бы счастьем других, чтобы сохранить свое собственное.       Она направилась дальше по коридору. Гоуст двинулся за ней тенью, продолжая молчать, потому что в ее словах не было осуждения, и она знала, что они правдивы, так же, как это знал он. И так же, как ему было все равно, было все равно ей.       — Если бы рядом со мной был достойный человек, оба его ответа были бы противоположны твоему. И чем сильнее была бы его привязанность к ценности, которую от него потребовали бы взамен рожденного дитя, тем более он был бы достоин. Потому что его связь с циклами жизни и смерти сильна и цельна, она для него — корни и узлы, из которых прорастает дерево, и цветение, и плоды.       Камень под их ногами был покрыт кельтской вязью. Своды высоко вверху напоминали звезды. Они оказались у другой лестницы, но на этот раз ведущей вниз. Мимо прошли две женщины и низко поклонились своей госпоже. Она одарила их улыбкой. Смущенно избегая смотреть на Гоуста, они поторопились наверх.       — В череде воплощенных предназначений, — продолжила Королева Пустошей, — ты утратил понимание природы жизни и смерти, и потому ты оторван от них и от людей, все еще с ними связанных. Твоя оскуделая, раненая душа — это все, что у тебя осталось, и ты всеми силами бережешь это.       — Значит, я недостойный, потому что не готов бездумно жертвовать собой.       Они дошли до конца лестницы, и она посмотрела на него с серьезным, но также и добрым выражением. Но это была доброта, сокрытая в справедливости, а справедливость была жестока.       — Недостойный — не значит тот, кто не достоин жить, любить и страдать. Только лишь тот, кто не достоин вмешиваться в цикл, оберегаемый Девятью Девами острова Авалон. Недостойные — движимые эгоизмом, лишенные сострадания и готовые убивать. И разве это не звучит знакомо?       — Ничего не приходит на ум, — ответил Гоуст. Королева Пустошей удивленно приподняла брови. — Если я недостойный и так предназначено, то почему я здесь? Ни одна из вас не должна была давать мне благословения. Даже ты говоришь мне все это, но не отказываешь.       — У меня есть два ответа для тебя. Если ты спросишь об этом одну из Девяти Дев, то она ответит тебе так: мы живем в соответствии с тем, как указывают нам древние законы, связанные со стихиями, звездами, возрождением и упадком. Ты не преступаешь эти древние законы, ведь на тебя, покинувшего цикл, не привязанного ни к чему, они не влияют, но разрушаешь их в яростной борьбе, ибо то, чего ты жаждешь, находится во власти этих законов.       Они стояли в живописной комнате, которая, будь эти земли наполнены жизнью, цвели бы зеленью. Но вместо того по стенам тянулись сохлые ветви. Женский смех доносился неподалеку. Три разных пути было перед ними, но они остановились возле лестницы — Гоуст стоял на ступенях, пока Королева Пустошей наблюдала за ним внизу, нисколько не поколебленная этим различием.       — Если же ты спросишь Королеву Пустошей, — продолжила она, — тогда ответ будет таков: полагаю, это потому, что недостойному предназначено получить благословение. Для того ли, чтобы пасть на пути, для того ли, чтобы в конце поплатиться за свою дерзость, или для того, чтобы искупить свою жестокость, — это уже неизвестно.       — Ясно, — ответил Гоуст, придавая ее словам не больше значения, чем словам других Дев. Каждая из них говорила с ним, как колода карт таро, и он относился к этому с тем же твердолобым скептицизмом, какой проявлял к любому символизму.       Затем он спросил:       — Ты знаешь, чем все закончилось в прошлый раз?       Она чуть улыбнулась.       — Разве ты помнишь прошлый раз?       — Нет. Но, очевидно, все здесь хорошо знают меня.       — Мы с трудом забываем то, что видели однажды, — согласилась Королева Пустошей. — Нет, я не знаю, чем все закончилось в прошлый раз.       — Но ты дала мне благословение.       — Я дала тебе благословение.       — Тогда что я должен сделать?       Она вздохнула.       — Вновь безоглядно и торопливо. Ну что ж. Ты получишь мое благословение, если сделаешь так, как я скажу. Слушай же внимательно. Обойди эту Башню и оглядись вокруг. Найди три беды и помоги трем женщинам, нуждающимся в помощи, и, когда дело будет сделано, пошли их ко мне, дабы они просили для тебя благословения. Если они согласятся, я буду убеждена, что помощь твоя была оценена по достоинству и принесла пользу, и отплачу тебе тем же. Поспособствуй спокойствию этого дома и сможешь продолжить свой путь.       Он кивнул, принимая ее волю. Довольная, она развернулась и направилась вверх по лестнице.       — Удачи, человек без имени.       Когда она ушла, он остался наедине с Башней. Было тихо, даже когда он знал, что в отличие от других мест это было наполнено жизнью и милосердием. Три коридора разветвлялись перед ним, все одинаково ожидающие. Его мысли тоже ветвились, но он отказался следовать за ними.       Он направился прямо.       Коридор привел Гоуста к длинной крытой галерее с низкими потолками. Вдоль одной стены тянулись высокие окна, освещенные кристаллами, у другой большая золотая арфа располагалась на подмостках; вокруг нее стояли мягкие кресла, занятые дюжиной женщин, весело разговаривающих между собой. Не все заметили Гоуста, когда он вошел, но одна женщина тронула другую, и так они все обернулись и замолкли.       — Привет, — сказал он, осматривая их, ища среди них намек на помощь, которую он мог бы оказать. Они все поглядели на него изумленно, а одна женщина засмеялась, спрятав улыбку за длинным рукавом. Некоторые другие подхватили смех.       — Приветствуем вас, сэр, — отвечала самая высокая и самая старшая из них. Она сидела посередине, и все остальные собрались вокруг нее, вероятно, тем самым выражая почтительность. В ее волосах была седина, хотя Гоуст не дал бы ей и тридцати. — Можем ли мы быть вам полезны?       — Хотел спросить у вас то же самое. Королева Пустошей сказала найти тех, кому нужна помощь.       Теперь все девушки смотрели на него с нескрываемым любопытством.       — К сожалению для вас, у нас все хорошо, — сказала старшая с тонкой иронией под любезным тоном.       — Хотя поглядите, — вдруг произнесла одна из девушек, что сидела возле незастекленного окна и смотрела наружу. — Моранн, похоже, попала в беду.       Все девушки, словно вспорхнувшие птицы, устремились к окнам. Их цветные юбки летали, и уродства мелькали у Гоуста перед глазами. Он заглянул в ближайшее окно, что выходило в небольшой сад с увядшими растениями. За каменной оградой пруда с мутной водой стояла девушка в синем платье, подняв голову вверх — туда, где за тернии высохшей лимонницы зацепился белый носовой платок. Девушка пыталась его достать, но никак не могла дотянуться.       — Ну разве это не хорошее дело? — сказала старшая. — Поспешите же, пока Моранн совсем не отчаялась.       — Где это? — спросил Гоуст.       Она жестом указала ему на незаметный проем в дальнем конце комнаты. Игнорируя хихиканье девушек, он направился туда.       Но Башня Лишений встречала его развилками и непредсказуемо извилистыми коридорами без всяких ориентиров. Он прошел через несколько залов, соединенных между собой узкими переходами, одинаковыми на вид, и нашел лестницу только в одном из них. Спустился, но снова оказался в точно таких же залах и прошел через точно такие же коридоры. Там, однако, он наконец нашел выход к саду.       Но сад был пуст, только белый платок висел, запутавшись среди лимонницы.       Гоуст протянул руку и достал его. Бросив взгляд вверх, он увидел застекленную галерею и лица нескольких девушек. Улыбнувшись ему, они быстро скрылись.       Он оглянулся, пытаясь понять, куда могла уйти девушка в синем. Сад заканчивался небольшим крыльцом с лестницей, ведущей к внешним стенам Башни. Там, среди ночи и света, он мог видеть нефы, окружающие Башню причудливым спиральным узором; их ребра напоминали улиточную раковину. Белая лента стены тянулась через остров, исполинское дерево ярко мерцало в ночи, его где-то серебряные, где-то золотые ветви лучились светом. За пределами Башни причудливый градиент окрашивал землю из темно-песчаного и болезненно-желтого в бурый.       Внизу лестницы сидела женщина и тихо плакала. Ее плачь выражал горе, стесняющееся самого себя — тихое, сдерживаемое, укромное, совсем не похожее на песни Башни Скорбей.       Вокруг них светились фонари с кристаллами. Двор был пуст; пустовали белые скамьи и деревья, лишенные листвы. Жухлая трава была занята собственной печалью. Гоуст подошел к женщине, стараясь ее не напугать. Он заметил, что она потирала оголенную лодыжку.       — Все в порядке? — спросил он.       Она быстро вытерла глаза и опустила полы платья.       — Ах, это вы, сэр, — пробормотала она слабым от слез голосом. — Простите меня за мой вид. Меня укусила змея.       У Гоуста зачесалась шея. Он не помнил боли от змеиного укуса, но помнил, как это было, когда ее тяжелый вес лег ему на плечи и туго свился вокруг горла. Он помнил, как Томми было весело держать змею на руках, и его губы помнили прикосновение к ней.       — Покажи укус, — сказал он. Она посмотрела на него с испугом, и он твердо заверил ее: — Я не причиню тебе вреда. Хочу понять, ядовитая это была змея или нет. Яд может убить.       — Я выпила противоядие. — Она показала ему пустой бутылек на цепочке, однако приподняла платье, чтобы он увидел лодыжку. Две красные полосы цвели на коже, но не было ни крови, ни опухлости. — Госпожа говорит нам всегда носить его с собой. Здесь много хищников. Особенно в садах.       — Как ты себя чувствуешь?       — Кружится голова. Но, может быть, это от страха. Я очень боюсь змей.       Он поглядел на нее. Вся в слезах, бледная, с безвольными руками, слегка дрожащая — слабая от испуга. Когда его укусила змея, мать испугалась и сразу же повезла его в больницу. Эта дама просто выпила какое-то зелье и рыдала в одиночестве.       — Я тоже, — сказал он и аккуратно поправил ее платье, прикрывая лодыжку.       Она улыбнулась непослушными губами и оглядела его.       — Я в это не верю. Вы выглядите так, словно ничего не боитесь.       — Наоборот. Я выгляжу так, будто у меня много страхов. — Он поднялся и протянул ей руку. — Иди к своей госпоже, пусть она посмотрит на рану. Укус мог быть ядовитым.       Девушка с благоговением взяла его руку, и он помог ей встать.       — Можешь идти?       — Полагаю, все в порядке, — она несколько раз переступила с ноги на ногу. Потом подняла на него глаза. Ее ресницы все еще были мокрыми, губы — красными. Но она была красива. Никаких видимых уродств. — Благодарю вас за заботу, сэр.       Он секунду глядел на нее сверху вниз.       — Не стоит. Просто иди к госпоже. Попроси, чтобы кто-нибудь проводил тебя.       — Хорошо. Спасибо вам.       — Подожди, — сказал он, и она тут же замерла и обернулась к нему. — Ты не видела здесь девушку в синем платье? Она потеряла платок.       — Боюсь, нет. Мне жаль.       Он кивнул. Женщина ушла, почти не хромая. Лишь легкая неуверенность была в ее походке.       Гоуст спустился по лестнице и пошел по мощеной дорожке, ведущей вдоль сада. Хотя едва ли можно было назвать это садом — ряды голых деревьев, кусты, ободранные и неплодоносящие, черная иссохшая земля. Все здесь когда-то цвело, но теперь было мертво. Если бы имя Королевы Пустошей оправдывало себя, он предполагал, что пустошь здесь существовала столько же, сколько существовала сама Башня и сама Дева.       Млечный путь все еще ярко сиял над головой. Подняв взгляд к небу, он впервые заметил, что с огромного дерева падала листва. Крупица света, не достигнув земли, рассеялась в воздухе.       Возле большого камня стояли еще три девушки. Они, склонившись, рассматривали разрытую яму в земле.       — Ах, не трогай! — воскликнула одна, когда другая совершила попытку ткнуть яму ногой. — Это же опасно.       — Но нужно же что-то с ними сделать. Одна укусила Мейре!       — Стоит подождать, пока госпожа не закончит дел, — произнесла третья. — Тогда скажем ей.       Гоуст поприветствовал их; все они испуганно отскочили от ямы, похватавшись за юбки.       — Не хотел вас напугать. — Он кивнул на яму. — Змеи?       Они неуверенно, смущенно переглянулись между собой.       — Да, и много, — ответила первая. — Взгляните сами.       Они чуть расступились, давая ему место. Он подошел ближе и заглянул в яму. Сквозь комья и морщины земли сначала едва заметно, потом все яснее проступали изгибы змеиных тел, сплетенных и медленно движущихся. Нельзя было сказать, сколько их там, но ими полнилась вся яма.       — Это змеи из Аннуна, — сказала первая, тоже хмуро разглядывая яму. — Их так просто не извести.       — Из Аннуна, — ровно повторил Гоуст. — Что такое Аннун?       Девушки снова переглянулись.       — Обитель мертвых, — объяснила вторая, та, что пыталась сунуть ногу в яму. — Она под нами.       — Разве под нами не вода?       — Она под водой.       Гоуст не стал задавать вопросов, отчаявшись получить ясные ответы. К тому же, окружающие явно не понимали, что он мыслил другой системой координат.       — Ладно, отойдите подальше, — сказал он, доставая нож.       Они послушно отошли, любопытные и с интересом наблюдающие.       Гоуст рассмотрел яму, пытаясь разобраться в переплетении змей. Сердце билось чуть беспокойно, руки потели. От мысли прикоснуться к гладкому телу, увидеть змеиную морду внутри просыпалось отвращение, но он поборол его и сел на колено возле ямы. Найдя ближайший хвост, он протянул руку, быстро схватил его и аккуратно потянул. Постарался не обращать внимания на то, как явно ощущалось напряжение мускулов под шкурой. Змеи в яме зашевелились быстрее, тела начали сильнее изгибаться. Та, которую он вытянул, была длиной метра полтора, серая; она пыталась скрутиться в воздухе, но ничего не получалось. Он поднес ее головой к земле, чтобы она вытянула шею, а затем резко отсек голову. Однако лезвие лишь звякнуло и скользнуло мимо — шкура оказалась твердой.       — Я же говорила — так просто не убить, — сказала первая.       — Дайте мне стрелу, — сказал он. — Колчан на спине.       Змея пыталась извернуться под лезвием, но он твердо прижимал ее голову к земле ножом. Ее тело обвило его руку и агрессивно сжималось. Когда девушки в нерешительности застыли, он рявкнул:       — Быстрее!       Они вздрогнули. Третья, самая тихая, быстро приблизилась к нему, достала из колчана стрелу и протянула ему. Он взял стрелу и с силой воткнул змее в голову. Тут же вся она ослабла и повисла распущенными кольцами на его руке.       — Вот и все, — сказал он, небрежно отбрасывая тело в сторону.       Он поступил так со следующей змеей и со всеми остальными. Яма становилась все глубже, чем больше змей он вытаскивал. Они пытались наброситься, но мало что могли сделать, если он правильно ловил их и был достаточно быстр. Девушки, лишившись опасений, приблизились и с возбуждением наблюдали за работой.       — Что у вас за стрелы такие? — спросила вторая.       — Подарок от ученицы леди Вивиан, — ответил он.       Они ахали от интереса. Гоуст находил их болтовню приятной, хотя и чуть раздражающей. Он соскучился по тому, чтобы кто-то болтал ему в ухо во время работы.       Вскоре на траве лежала целая куча мертвых змей, а яма, казалось, наконец опустела. Он отряхнул руки и поднялся. Девушки помогли ему зарыть яму, казалось, нисколько не обеспокоенные грязью.       — Это было очень смело, — сказала первая. — Эти змеи — отвратительные твари! Только госпожа умеет с ними управляться.       — Если бы не вы, они наверняка расползлись бы повсюду, прежде чем мы успели бы что-нибудь сделать, — согласилась вторая. — Спасибо вам.       — Не благодарите. Просто сделайте кое-что для меня взамен.       Улыбки на их лицах угасли. В них появилась подозрительность, даже горечь. Перемена была удивительной. Тем не менее, первая девушка сказала:       — Что мы можем для вас сделать?       — Мне нужно благословение вашей госпожи. Может кто-нибудь из вас попросить его для меня?       Их выражения разгладились. Первая с облегчением снова ему улыбнулась.       — В этом не будет для нас ничего сложного. Мы сделаем это прямо сейчас.       Они подарили ему изящные прощальные реверансы и ушли. Он посмотрел им вслед — три цветные фигуры среди этого бесплодия и высоких каменных стен Башни, постепенно исчезающие в ночи. Тогда он снова остался один и побрел по саду, надеясь, что дорога сама приведет его к нужному месту. В конце концов, сколько бы он ни пытался понять запутанные коридоры и лестницы, они всегда обманывали его.       Так он оказался в одном из нефов — и шел по нему, закручиваясь вместе с ним в спираль. Арочные ребра отбрасывали под ноги полосы размытых теней, напоминавших ступени. Вокруг царили ночь и стылая безмятежность. Затем он увидел, как навстречу ему шли женщины. Одна за другой они высыпали из какого-то дверного проема, спрятанного в темноте между колоннами, тихо разговаривая между собой. Каждая улыбалась ему, проходя мимо, а затем вновь возвращалась к беседе.       Гоуст добрался до двери и заглянул внутрь — он оказался в зале, огромном, словно театр; в одном конце было пустое пространство, в другом — камин, пара кресел и золотая арфа. В кресле перед арфой сидела девушка, уложив голову на раму, и уныло проводила рукой по струнам. Простой и бессмысленный, хотя и нежный звук раздавался в тишине, лишенной даже потрескивания огня. Там тоже горели кристаллы.       Заслышав шаги, девушка подняла голову и взглянула на него. Лицо ее было сморщено от обиды, но тут же посветлело, как только она его узнала.       — Сэр! — поприветствовала она, выпрямляясь. — Какая удача, что вы здесь. Мне очень нужна ваша помощь.       С облегчением Гоуст спросил:       — В чем дело?       — Понимаете, я вот уже десять лет как учусь играть на арфе и сочиняю песни. Мой муж прежде был замечательным певцом и сказителем, и я всегда мечтала последовать его мастерству. Но я так уже надоела всем дамам в округе, что никто из них совершенно не желает меня слушать. И дабы я не лишилась всех своих подруг, окажите мне любезность: послушайте мою игру и честно скажите, что вы о ней думаете.       — Давай послушаем, — согласился Гоуст, усаживаясь на ближайший стул.       Девушка довольно улыбнулась, села еще прямее и положила руки на струны. Ее поза была такой величественной и впечатляющей, что Гоуст приготовился к тому необыкновенному, волшебному звучанию, которое всегда, казалось, насыщало Авалон. Однако то, что он услышал, было далеко от магии — далеко от любого таланта или умения.       Это были звуки арфы, и все же струны и ноты казались подобранными так неряшливо, что на выходе получалась нервирующая, дерганная мелодия, лишенная изящности инструмента. Гоуст крепко сцепил пальцы над животом, чтобы не встать и не уйти. Через минуту он уже не мог сдерживать гримасу под маской. Девушка, однако, продолжала перебирать струны, забывшись в самом удовольствии от игры.       Он не знал, как долго так сидел, но, когда арфа стихла, испытал почти ощутимое облегчение. Весь этот сеанс мог бы быть включен в методы усиленного допроса, настолько он пробуждал желание вылезти из кожи. Его мать пару раз трогала клавиши на старом пианино, которое они продали еще до того, как он закончил второй класс. Спустя годы она едва помнила хотя бы одну мелодию, и ее попытки снова наиграть их казались нескладными и раздражали воздух. Она видела это и быстро бросала, как-то странно вздыхая. Это был не то чтобы вздох грусти или тоски. Теперь, вспоминая те моменты, Гоуст мог бы сказать, что так вздыхал человек, вспомнивший, что жизнь — это череда вещей, оставленных позади; вещей, к которым душа больше не тянется.       Девушка убрала руки с арфы и радостно поглядела на Гоуста.       — Как это было? — спросила она, нетерпеливо взволнованная.       Гоуст открыл рот, и, как только первый звук вырвался из его горла, коса на его шее сильно врезалась в плоть, обрывая все, что он хотел сказать. Когда она ослабла, он сделал ровный вдох, смирился с провальностью затеи и решил, что покончить с этим быстрее будет лучше.       — Ужасно.       Радость на лице девушки сменилась почти таким же по глубине отчаянием. Казалось, она вот-вот разрыдается.       — Ужасно? — прошептала она, переводя стеклянный взгляд на арфу.       — Да. Если никто не говорил тебе правду, то это она. — Он старался звучать мягче, но едва ли с большим успехом. — Здесь нечему расстраиваться.       — Как нечему? — воскликнула девушка, вцепившись в арфу. От нее исходило такое горе, словно неумение играть на арфе было подобно смерти. — Это важно для меня!       Гоуст вздохнул.       — Из-за мужа?       Девушка кивнула.       — Как же я могу почтить его память, как же я могу быть ближе к нему, когда его уже нет, если не через то, что он любил всей душой и в чем был несравненным?       Гоуст хотел спросить, зачем ей вообще нужно было почитать мертвеца, которому ни до какого почтения не было дела. Но это было бы лицемерием с его стороны. Он сидел здесь, слушал ее отвратительную музыку, просто потому что его собственный человек получил пулю в голову, а он был слишком слаб и труслив, чтобы встретиться с горем.       Горе раздавило бы его, а он очень хотел жить.       — Тогда зачем играть хорошо? — в конце концов спросил Гоуст. — Он играл несравненно, ладно. Не ты. Но десять лет — это долгий срок. Такая верность его делу больше похожа на почтение, чем какое бы то ни было мастерство.       — Но как же… разве плохая игра — не оскорбление для него?       «Тогда зачем ты играешь?» — вяло хотел спросить Гоуст. Но у всех были свои способы горевать. Еще меньше, чем успокаивать ее, он желал вмешиваться в ее горе.       — Его уже нет, — просто сказал Гоуст, и его собственный разум повторил слова за ним, словно тоже нуждался в том, чтобы вспомнить эту простую истину. — Если ты хочешь играть, потому что это напоминает тебе о нем, черт возьми, играй, почему бы и нет. Эта арфа не будет плакать по нему так, как ты. Так что какая разница, хорошо или плохо.       Она уставилась в никуда; потом ее глаза закрылись, слезы закапали по щекам и она разрыдалась. Он сидел в кресле, жесткий и неподвижный, слушая то, что вырывалось из ее горла, пока неудобство не скрутилось в нем достаточно туго, чтобы он заставил себя встать и уйти.       Это была не та дверь, в которую он вошел; она привела его к длинному изгибу коридора. Стекла окон отражали свет кристаллов и разливали его по стенам. С потолочных балок свисали флаги с черными крестами на желтом поле. Он шел вперед до тех пор, пока тишина не выбила навязчивое рыдание из его головы, а вместе с ним и мысли, которых он не желал.       Он замер. Прислонился к окну, холодному и непрозрачному, положил руки на камень и натянул маску на нос, чтобы вдохнуть и выдохнуть. Нужна была минута.       Во всем этом не было смысла. Даже в том, чтобы стоять здесь и дышать. Предаваться печали, искать в своих эмоциях что-то говорящее, какую-то истину. Он много раз смотрел на Джонни и примерял на него смерть. Как ощущалась бы эта потеря? Была бы она похожа на Рождество? Представлял себе жизнь после. Иногда мечтал об этом — настолько он хотел знать.       Но были и другие вещи, которых он хотел. Его желания всегда были лишены смелости, в отличие от страхов.       Гоуст опустил маску, отстранился от окна и пошел дальше по коридору. Его встретила железная дверь, полная переплетений и узлов. Она открылась шумно и со скрипом.       Он оказался в темной, едва освещенной галерее, тянущейся вдоль стен Башни и выходящей в другой двор, небольшой и укромный, лишенный всякой растительности, мертвой или нет. Среди резких линий света и тени выделялась фигура женщины. Она сидела на земле спиной к нему, темное платье землистого цвета смялось вокруг ее ног, пока она лелеяла в руках что-то громоздкое.       Он остановился, думая, следовало ли беспокоить ее. Однако она обернулась на него, и ее взгляд, светлый и спокойный, пригласил его ближе. Подойдя, он увидел у нее на коленях нечто напоминающее громадную раковину улитки, расколотую на части и с обнаженной спиральной внутренностью, на которой застыли слизь и куски плоти.       — Совсем недавно здесь была жизнь, редкая для этих мест, — произнесла женщина, глядя на раковину. — Но существо покинуло свой дом и умерло в одиночестве и страдании. Оно погибло бы, если бы осталось там, и жажда жить вытолкнула его наружу. И все равно его не ожидало ничего, кроме смерти в этом воздухе, этой пустыне.       — Что за существо? — спросил Гоуст. Раковина была необыкновенной формы.       — Я не знаю, — ответила женщина и подняла на него глаза. — Но это кажется неважным. Здесь умирает все. Все существа одинаково обречены.       — Ты жива.       — Милостью госпожи, так и есть.       — Милость госпожи не распространяется на других?       — Разве вы не знаете? — она пристально всмотрелась в него. — Это Пустошь. Проклятое место. Куда бы госпожа ни пошла, она обречена носить это проклятье с собой. Ее великие способности к чародейству помогают нам жить и процветать, но не земле вокруг.       — Откуда взялось проклятье?       — Это давно уже неизвестно. Но если проклятью предназначено будет пасть, значит, так и случится.       Женщина поднялась на ноги, держа обеими руками раковину.       — Вы поможете мне найти это существо? Я бы хотела похоронить его.       — Хорошо, — ответил Гоуст.       Раковина была большая, но, судя по размерам, ее содержимое не могло иметь руки и ноги достаточной длины, чтобы оставить свой дом далеко позади. Вместе с женщиной Гоуст обошел двор, оглядывая все темные места. Когда он нашел существо, то едва не спутал его с маленьким камнем: оно было серым, стылым, неподвижным, свернутым в тугой ком всеми своими конечностями. По виду оно напоминало не то крошечного жеребенка, не то странного паука.       — Нашел, — сказал он, и женщина приблизилась к нему. Она тоже взглянула на существо, и ее грудь тяжело поднялась и опала в беззвучном вздохе, прежде чем она опустилась на колени и потянулась к существу. Гоуст быстро схватил ее руку. — Не прикасайся к этому. Оно может быть опасным. Ядовитым.       — В таком случае давайте выроем могилу.       Они вскопали землю руками — неглубоко. Затем Гоуст натянул на ладони рукава куртки, поднял существо с земли и опустил в яму. Эту яму они закидали землей.       Затем они некоторое время сидели над этой импровизированной могилой молча. В конце концов женщина заговорила:       — Это существо было таким маленьким, что, наверное, не в силах было понять всю красоту мира. Особенно только родившись. Тем более грустно, что оно погибло так рано. И все же я надеюсь, что, не испытав великой радости, оно не испытало и великой скорби собственной смерти.       Судя по всему, существо умирало медленно и мучительно, сначала отлипая от раковины, затем переползая через двор всеми скрюченными конечностями. Гоуст подумал о маленьком ребенке, умирающем от первого вздоха вне материнской утробы. О детях, убитых под столами с окровавленными скатертями.       — Лучше бы так, — сказал Гоуст. — Что угодно предпочтительнее, чем боль.       — Вы когда-нибудь умирали?       — Может быть.       Женщина кивнула.       — Спасибо, что помогли похоронить его. Хотя я и не чувствую в вас скорби, мне видится, что смерть вам близка. Могу ли я что-нибудь сделать для вас в ответ?       Это был акт жалости, мудрой, и все же жалости; но ему было все равно. Если жалость могла провести его дальше, он взял бы ее под руку.       — Да, можешь. Найди свою госпожу. Попроси у нее благословение для меня.       — Это нетрудная просьба, — ответила женщина. — Я так и сделаю. До свидания, сэр.       Она поднялась, провела рукой по своей юбке и неторопливо направилась в Башню. Дверь тяжело открылась и закрылась, и двор вновь погрузился в тишину. Гоуст посмотрел на могилу. Вид вскопанной земли вызвал у него тошноту. Он отвернулся и оглядел Башню. Ее испещренный галереями и украшенный бесчисленными окнами фасад был необыкновенен. На первом этаже в одном из залов горел свет — он увидел фигуру женщины в окне. Хотя ее лицо было неясно, синий цвет ее платья и длинные темные волосы невозможно было не узнать.       Гоуст поднялся и подошел к стене Башни.       — Моранн? — позвал он.       Женщина опустила голову, взглянув на него, но на ее лице был какой-то испуг.       — Да, это я, — раздался ее приглушенный, несмелый ответ.       — Никуда не уходи.       Он вернулся в Башню. Слева был коридор, темный и отвращающий. Справа — выход к большому и ярко освещенному залу. Он пошел к залу. То было просторное, но пустое помещение, где гордо возвышались пьедесталы с высеченными из камня животными — быком, орлом, львом, и между колонн висели цветные гобелены с изображениями абстрактных узоров. Потолок был оформлен кессонами, лепнина в виде листьев ползла по углу между ним и стенами. Повсюду в железных лампадах горели огненные кристаллы.       Возле окна сидела Моранн. При его появлении она с тревогой обернулась, и свет обнажил три грубых линии шрама, идущих от ее носа к челюсти. Самый крайний кривил ее губу в извечном презрении.       Гоуст замер. Ее лицо было так знакомо. Он видел эту женщину много раз, но почти никогда о ней не вспоминал. Теперь ее образ отозвался глухой болью, которая иногда просыпалась при мыслях о семье.       Моранн быстро отвернула от него лицо, но черты Бет уже ожили в его сознании.       — Простите, — произнесла она, аккуратно вытирая глаза. Но он не помнил голоса Бет, и ничто в нем не отозвалось. — Пожалуйста, оставьте меня.       Гоуст помедлил, примиряясь с прошлым.       — Я не собираюсь причинять тебе боль, — сказал он. — Или смущать тебя. Можешь не прятать лицо.       Она несмело обернулась к нему. Черные кудри, прямо как у Бет, спускались к шее и стекали по груди. Ее простая красота была испачкана слезами.       — У меня твой платок, — сказал он и достал из кармана белую ткань с вышивкой по краям.       Она приняла платок удивленно и растерянно, но крепко прижала к груди, явно дорожа этой вещью.       — Спасибо вам, — произнесла она, глядя на него уже без смущения, но с настороженностью.       — Не стоит, — отозвался Гоуст, не в силах перестать рассматривать ее. — Что случилось?       — Мое лицо всегда заставляет меня плакать. Шрамы пробуждают воспоминания о последних мгновениях моих близких. Но если я не буду вспоминать, то совсем забуду их, а это было бы хуже, чем страдать.       — Семья?       Моранн кивнула.       — Мои муж и двое детей. Мальчик и девочка. Слишком маленькие, чтобы я могла узнать, было ли им предназначено стать хорошими людьми.       — Их убили?       — Да. Очень жестоко. Мне лишь чудом удалось спастись. На мое несчастье.       Она выглядела такой потерянной, так давно скорбящей и так похожей на Бет, что Гоуст не сумел себя остановить.       — Мою семью тоже убили.       Ее выражение наполнилось сочувствием.       — Я сожалею о вашей утрате, сэр. Ваша жена?       — Нет. Мать, брат и его семья. Ты напомнила мне его жену.       Она наклонила голову.       — Вы любили ее?       — Нет, не романтически. Она… — он помедлил, — ее присутствие просто означало, что все хорошо. Всегда был рад ее видеть. Она была хорошей женщиной, хотя ей достался плохой конец.       — Это ужасно, — вздохнула Моранн. — Потеря близких всегда оставляет такие страшные раны.       Она рассеянно провела по шрамам на щеке и горько поджала губы.       — Видишь это? — он указал на маску, привлекая ее внимание. — Прячу мои собственные шрамы. Еще не нашел, где могу их показать. Тебе здесь не от кого скрываться. Живи, как есть.       Она удивленно молчала. Затем ее губы дрогнули в улыбке, скривленной с одной стороны.       — Вы правы. Спасибо вам за добрые слова. Могу я сделать для вас что-нибудь хорошее в ответ?       Он на самом деле ничего от нее не хотел. Ему становилось грустно от одного взгляда.       — Нет. Просто позаботься о себе. Не беспокойся о шрамах.       Она встала только для того, чтобы присесть перед ним в глубоком реверансе. Он наблюдал за ней с неуместным и безмолвным прощанием на губах, предназначавшимся другому человеку из другого времени.       Вдруг через пустой проем окна с улицы влетела птица. Он и Моранн обернулись, чтобы увидеть, как желтый соловей резво опустился на край каменного окна и завертел головой.       — Это птица госпожи, — сказала Моранн, когда соловей снова взлетел и заметался под потолком. — Вероятно, она зовет вас.       — Я еще не закончил с ее поручением. Может быть, она зовет тебя.       Словно услышав его, соловей опустился и сделал несколько кругов вокруг его головы. Моранн слегка улыбнулась — казалось, она никогда не улыбалась больше самого намека на улыбку.       — И все же госпожа зовет вас. Позволите мне проводить вас?       — Конечно, — ответил Гоуст. Желая что-нибудь сделать для нее, он протянул руку. Она благодарно положила на его руку свою. Ладонь замерла на запястье, словно голая кожа не позволяла прикосновений.       Ей хорошо были известны пути Башни — походка была размеренной, уверенной. Она шла так, словно они прогуливались. Птица летела впереди, садилась на окна, статуи и карнизы, дожидаясь их, прежде чем снова устремиться дальше. В одиночестве Гоуст очень долго плутал бы по коридорам. Все они возникали перед ним как будто бы случайно, и он не увидел ни одного такого же, через который проходил бы ранее.       Однако Моранн привела его к залу, в котором он бывал — тому, где на мягком кресле восседала Королева Пустошей. Не в королевской обстановке, но с величием, свойственным только духу далеких легенд; таким величием, которое было почти магическим. Гоуст не встречал никого, от кого исходила бы такая сказочная, всепроникающая энергия, как от Дев. Он даже не мог с уверенностью сказать, что они были людьми. С их магическими трюками они, вероятно, были ближе к сверхъестественным, таинственным силам, которые так почитали, чем к людям с их человеческими тривиальными историями, грязными жизнями и судьбами, сооруженными из нелепых случайностей. Но в то же время Гоуст едва мог найти в себе почтение к ним. Величие Дев казалось смешным, когда они становились похожи на людей: желали любви, завидовали, злились, легко оскорблялись.       Войдя в зал вместе с Моранн, он заметил, что женщина, больная чумой, сидела среди подушек, в сознании и менее страдающая от боли. Ее взгляд, удивительно осмысленный, следовал за Гоустом, пока он подходил к Королеве Пустошей.       Птица неожиданно обернулась женщиной с бельмом. Гоуст едва не отступил назад от неожиданности, глядя на нее широко раскрытыми глазами. Он не заметил, как Моранн мягко отпустила его.       — Твое испытание завершено, — произнесла Королева Пустошей.       Гоуст перевел на нее настороженный взгляд. Рядом с ней он видел одну из женщин, которым помог со змеями, и женщину, вместе с которой похоронил существо и раковину.       С другой стороны от Королевы Пустошей стояла женщина, укушенная змеей; Моранн отошла к дверям и замерла там. Ни одна из них не испрашивала благословения, потому что он не просил их об этом.       — Я еще не закончил, — осторожно ответил он. — Всего две просьбы.       — Я наблюдала за тобой и все видела сама, — сказала ему Королева Пустошей. — Видела тех, кому ты доверил просить за себя, и тех, кого уберег за себя вступаться. Однако даже для меня стало неожиданностью, — ее голос смягчился, — что кое-кто еще пожелал для тебя благословения. И все же это была искренняя просьба — и я приняла ее.       — Кто?       Королева Пустошей наклонила голову, и Гоуст взглянул на женщину, проклятую чумой. Она сидела на полу в складках зеленого платья, спокойно подняв к нему лицо, покрытое язвами. Казалось странным, что такой женщине, в которой сквозь смиренное принятие собственной безнадежности проступала твердая гордость взгляда и осанки, приходилось смотреть на мир снизу вверх. Но в то же время она высоко держала голову перед каждым, перед ним и перед своей госпожой.       — Почему? — спросил он у нее.       — Я знаю, каково это — не испытывать сочувствия за бесконечной болью, — спокойно ответила та. — Тогда любое милосердие, совершенное нашими руками, становится выбором. Выбор позволяет отличить достоинство от низости. Хотя моя госпожа и видит в вас недостойного, хотя она права и знает больше, чем любой из нас, я вижу в вас столько же склонности к благородству, сколько и склонности к жестокости и злу.       Каждый видел в нем то, что хотел. Гоуст сомневался, что хотя бы кто-то здесь, несмотря на прозорливость, мог бы угадать его по-настоящему. Знать человека — невозможная глупость. Доверить эту глупость непонятным силам природы и ощущениям — наивная простота. Он не смеялся над людьми, которых встречал; они были опасны и серьезны, когда обращались к нему. Всякое свое слово они имели в виду, и всякое их слово обладало силой. В этом он успел убедиться. Но он умер бы раньше, чем отнесся бы хоть к чему-то из сказанного с серьезностью. С уважением — может быть; но не с искренней верой.       — Спасибо тебе, — просто сказал он. Женщина склонила голову, не теряя достоинства, удивительно похожая на свою госпожу.       — Ты честно заслужил благословение, — объявила Королева Пустошей. — Я получила три просьбы от трех женщин, которым ты помог и которые эту помощь оценили. И я увидела гораздо больше, чем ожидала от тебя. Потому даю благословение без тяжести на сердце.       И она повелела:       — Подойди.       Он поднялся по двум ступеням и подошел достаточно близко, чтобы она могла прикоснуться к нему. Королева Пустошей самыми кончиками пальцев, словно не желая быть к нему так близко, дотронулась до его груди и произнесла слова на чужом наречии. Они отскакивали от ее зубов и вились вокруг языка, и он мог чувствовать за ними силу, вопреки своему представлению о магии как о чем-то бесплотном и совершенно с ним не соприкасающемся.       — Дело сделано, человек без имени. — Королева Пустошей поднялась с кресла. — Повелите привести коня, — обратилась она к женщине с бельмом. — Наш гость отбывает.       Та присела в реверансе — затем резко, между одним мгновением и другим, обернулась птицей и вылетела прочь из зала. Гоуст все еще едва мог понять, что видел, даже если точно и ясно знал, что женщина перед ним только что исчезла, а на ее месте появилась птица.       — Идемте, — обратилась к нему Королева Пустошей. — Я провожу вас.       Они покинули зал. Никто за ними не последовал. Пока она вела его сквозь коридоры и лестницы, бесконечные в своем неотличимом многообразии, он сказал:       — Я знаю, что ты не хотела отдавать благословение. Зачем все это на самом деле? К черту судьбу. У тебя есть принципы, я вижу.       — Действительно, зачем? — с ненастоящей задумчивостью протянула Королева Пустошей. — Ты груб и полон презрения. Твоего терпения достаточно лишь для того, чтобы следовать необычной культуре этих мест, но не для того, чтобы ее уважать. Ты не лицемерен, но искренен и открыт в своем недоверии и неприязни. И в конце концов, ты недостоин. Почему бы мне вдруг желать отдать тебе то, чего ты незаслуженно жаждешь?       Она чуть обернулась, и он увидел улыбку на ее лице, острую и красивую.       — Есть две причины. Первая кроется в моем любопытстве. Возможно, я даровала тебе благословение, чтобы понять — почему недостойному суждено идти дальше.       — Может, потому что ты ошибаешься. Здешняя система оценки выглядит слегка устаревшей. Мир давно изменился.       Теперь в ее голосе и улыбке явно был яд.       — Что ж, в таком случае горестно видеть, каким он становится, этот мир.       Гоуст едва удержал мрачный смех, вызванный исключительно презрением к ее слепоте.       — Оглядись вокруг — посмотри, где ты живешь. На своих сестер, на то, что все вы творите — твой мир гораздо более жесток, чем я. Может, все это ваша вина, раз вы вправе судить, кто лучше и кто хуже.       Они спустились по лестнице в большой холл и вышли во двор. Там их встретили две женщины — та, что с бельмом, и другая, без кисти. Те же, которые приветствовали его здесь.       Не одарив его последние слова ответом, Королева Пустошей продолжила:       — Другая причина должна быть тебе более понятна. Я живу здесь, и со мной сотня женщин — все, с кем жизнь и судьба поступили жестоко, оставив их среди пустоши. И в этой пустоши я пыталась дать им дом, утешение.       Женщина без кисти руки подвела коня. Тот низко ржал, но был послушен и не топтался, пока Гоуст забирался в седло. Сверху вниз он посмотрел на Королеву Пустошей, спокойную, суровую, статную.       — Если бы ты не получил моего благословения, — сказала она, — ты сделал бы все, чтобы разрушить мои владения и причинить боль тем, кому я покровительствую. Я бы не посмела допустить этого. Мне нужен лишь мир. Ты же несешь с собой войну.       Он не знал, переоценивала ли она его. Все благословения он получил через мучение и кровь. Но каждая Дева почему-то считала себя проигравшей, как будто это он причинял им зло.       — Ты хорошо поддерживаешь мир, — отозвался он, берясь за поводья. Конь возбужденно заходил под ним. — Хотя не менее лицемерна, чем я.       Она недружелюбно улыбнулась.       — Сколько в тебе наглости. Убирайся отсюда, человек без имени. И будь осторожен. Ибо дальше лежат красные земли, где убийцы не ведают покоя.       Он коротко кивнул и направил коня к воротам. Несмотря на милосердие, воздвигнутое в этих стенах Королевой Пустошей, он желал покинуть Башню Лишений так же, как и все Башни, через которые уже прошел.