прах и кости

      

Тесно теперь твое жилье, мрачна обитель твоя. Трех шагов мне довольно, чтобы смерить твою могилу, а живой ты был так велик! Четыре камня, увенчанных мхом, — вот единый твой памятник.

«Песни в Сельме»

                                   Земли мертвых цвели. Трава была гладкой и зеленой, мхи ползли по камням и скальным выступам, тонкие деревья были покрыты редкой острой листвой, сочной, плотной и режущей, крепко держащейся за ветви. Даже мертвецов было видно не сразу. Только тусклый блеск, то и дело вспыхивающий среди крутых холмов, говорил о том, что где-то там лежали не камни, а доспехи, хранившие старые кости, и оружие, давно бесполезное.       Рыцарь-Призрак мчался вперед по узкой дороге, пролегающей меж холмами. Он низко наклонился к своей лошади, чтобы удобнее держаться в седле, и потому ясно видел, как острая стрела вонзилась в ее глаз. Брызнула кровь. Лошадь тут же сбилась с пути, поскакала в другую сторону, не переставая ржать и мотать головой в агонии. Он пытался успокоить ее, но то было бессмысленно — она металась и быстро начала оседать, умирая. Тогда он спрыгнул с нее и внимательно огляделся. Навстречу ему, на коне и с луком в руках, направлялся рыцарь в синей тунике.       — Спускайся и сразись пешим, — сказал ему Рыцарь-Призрак.       — Докажи, что достоин такой чести, — отвечал ему всадник и натянул тетиву.       Рыцарь-Призрак метнулся за бездыханное тело лошади, и туша содрогнулась от вонзившейся в бедро стрелы. Как только выстрел был сделан, он немедля перемахнул через труп лошади и побежал к всаднику. Тот широко раскрыл глаза, руки нерешительно потянулись к колчану, но он был слишком медленным. От резкого приближения Рыцаря-Призрака конь задвигался, повернувшись боком, и Рыцарь-Призрак схватил всадника за ногу и за пояс. Тот удивленно закричал, но подавился криком, когда свалился наземь.       — Ты, червь! Как ты посмел? — воскликнул он и не замолк, даже когда Рыцарь-Призрак прижал лезвие меча к его горлу. — Назовись, чтобы я знал, кому размозжу череп.       — У меня нет имени, — сказал Рыцарь-Призрак.       — Бесхребетная тварь даже не удостоена имени…       И тогда Рыцарь-Призрак оборвал его слова, вонзив меч ему в горло, ибо понял он, что всадник этот не был достойным воином и пользы от него никакой не будет. Горло всадника издало кровавый звук, глаза раскрылись широко, изумленно и невидяще, во рту заблестели зубы и закраснела кровь. Рыцарь-Призрак оставил его там, умирающего, забрал его коня и отправился дальше по пути.       Приехал он к долине, над которой тяжело нависали скалы. В сердцевине скал были заперты окаменелые люди, и по их изгибам бежали серебристые ручейки воды. Извилистая узина долины тянулась вверх. Конь был выносливым, но шел тяжело и медленно поднимался. А когда Рыцарь-Призрак добрался до места, где скалы расходились и опадали, как серые волны, то увидел другого всадника — точно такого же, которого встретил раньше, скачущего ему навстречу с мечом в руках. Всадник приказал ему остановиться.       — Я ищу моего брата, странник, — сказал он. — Видел ли ты его?       — Видел, — отвечал Рыцарь-Призрак.       — Ответь же мне: где он?       — Остался позади.       — Жив ли он?       — Еще был жив, хотя и едва, когда я видел его в последний раз.       — Вижу я, что конь его у тебя. Значит, убил ты его — что ж! Вдвойне печально, ведь это намеревался сделать я. Теперь же я обязан убить тебя, чтобы доказать свое превосходство над ним и над тобой. Доставай свой меч!       Рыцарь-Призрак обнажил меч, и они поскакали друг на друга. Лошади выписывали круги, пока они рубились, и скоро Рыцарь-Призрак выбил меч из рук всадника. Тот спешно слез с коня, поднял меч и призвал его драться пешим, что Рыцарь-Призрак и исполнил. С час они пытались убить друг друга, но то было непростое дело, ибо оба были сильны и могучи, а всадник оказался сильнее своего брата. Оба они разрезали друг другу кольчуги, и лязг мечей звенел у них в ушах, но в конце концов Рыцарь-Призрак ловко зашел всаднику за спину и вонзил меч прямо сквозь сердце, обломав ребра. Всадник упал, безмолвно умирая, и кровь его впитывалась в землю.       — Ты победил, — слабым голосом произнес он.       — Но ты сражался, — отозвался Рыцарь-Призрак, который не знал ничего хуже покорности перед смертью.       — Честь моя, однако, не погибает со мной. — Глаза всадника устремились в небо. — Умер от руки того, кто признает доблесть битвы. Так и должно… Слушай же сюда, — поспешно продолжил всадник, сосредотачивая взгляд на Рыцаре-Призраке. — Следуй по этой тропе до каменной крепости и, когда прибудешь туда, скажи, что теперь ты — сын Кровавого Барона, потому что убил двух других его сыновей.       — Зачем мне делать такую глупость?       — Наглый безумец!.. Таковы традиции этих мест. Если же ты не назовешься сыном Кровавого Барона, то Кровавый Барон сам отыщет тебя и наречет сыном. И это… это — честь… быть сыном Кровавого Барона.       И на том жизнь оставила его.       Рыцарь-Призрак же оставил его тело, окруженное кровавым ореолом, и отправился дальше по тропе сквозь лес. А когда лес кончился, перед ним выросли каменные скалы, высокие, как горы, и острые, как мечи, а между этими скалами стоял темный замок с пятью башнями. У ворот замка воины встретили его с копьями и враждой.       — Стой! — вскричали они. — Кто идет?       — Новый сын Кровавого Барона, — отвечал Рыцарь-Призрак.       Воины переглянулись между собой. Охранники на крепостной стене наблюдали за ним, держа луки наготове. Один из воинов у дверей жестом подозвал его ближе.       — Входи, — хмуро приказал он. — Если правдивы твои слова, то достоин ты этого места. Если же лживы, значит, здесь и встретишь свой конец — Барон плохо обходится с лжецами.       Так отворились перед Рыцарем-Призраком ворота.       Всем был хорош замок Кровавого Барона — и крепок, и высок, и защищен; и королевским было убранство внутри, и множество детей-слуг проворно сновало по коридорам. Все были вооружены лучшим оружием и замечательными доспехами, и гербы с черными львами на красном поле встречались на щитах и гобеленах. Под стать самому Кровавому Барону было жилище его, ибо когда Рыцарь-Призрак увидел его, показалось ему сперва, что перед ним — не человек, а медведь, черный и косматый — столь высок был ростом и черен волосами Кровавый Барон. Доспеха на нем не было, одна лишь кольчуга, и внушительный топор, инкрустированный драгоценными камнями, он держал у себя на спине. Весь он был высок и широк, и силы в нем было столько же, сколько в сотне могучих рыцарей разом, а стати — как в воине, не знавшем за всю жизнь ни единого поражения. Взгляд у него был жестокий и темный, но лицо — неподвижно-каменное, и ни одна морщина не портила его, лишь старые шрамы повествовали историю битв.       Рыцарь-Призрак не выказал ему ни искреннего, ни ложного почтения и не опустился пред ним на колени. Но и без поклона приходилось ему взирать вверх, ибо был Кровавый Барон выше его более чем в половину его тела.       — Ты тот, кто смеет утверждать, будто бы убил моих сыновей. Однако поверить тебе я не могу, ибо не предоставил ты доказательств, хотя следовало бы, убей ты их в самом деле, принести мне хотя бы их головы. Смотри же, если не убедишь меня, тогда смерти тебе не миновать.       — Оба они были в синем, один с луком, другой с мечом, оба на черных лошадях. Один лежит среди поляны с красной землей, и жизнь ушла из него сквозь рану в шее, другому нанесен удар в сердце, и он простился с жизнью, но не с честью, ибо сражался, не теряя достоинства. Первый же умер, как свинья, и кричал, как свинья.       Тогда Кровавый Барон повелел послать нескольких рыцарей отыскать тела его сыновей и привезти в замок, дабы проверить истинность слов Рыцаря-Призрака. И пока рыцари были в поисках, предложил Кровавый Барон Рыцарю-Призраку вот что:       — В этих землях более всего ценится битва, достойная или грязная. До тех пор, пока не узнаю я наверняка, что ты унаследовал по праву титул моего сына, я намерен проверить, имеешь ли ты вовсе право быть здесь, среди лучших воинов, кои непокорны перед смертью. Сразись со мной.       Так был брошен вызов, и Рыцарь-Призрак его принял, но потому лишь, что другого выбора у него не было. Надеялся он продержаться хотя бы с час, но к моменту, когда рыцари вернулись в замок с телами, Рыцарь-Призрак лежал кровавой кашей на полу тронного зала Барона, не в силах ни подняться, ни произнести звука, только лишь тонуть в море красной боли и недвижно наблюдать за всем происходящим.       — Действительно, такой, как ты, мог убить моих сыновей, — произнес Кровавый Барон, переступая через его тело, чтобы подойти к трупам своих сыновей. — И это только доказывает, насколько они оба были никчемны и не могли сравниться ни по силе, ни по храбрости с одним лишь моим мизинцем. Верно ты сделал, что убил их. Путного бы из них ничего не вышло.       Осмотрев же раны на телах сыновей, изрек он:       — Воистину, все так! — И приказал излечить Рыцаря-Призрака всеми возможными средствами, дабы был он еще здоровее, чем прежде.       Переломанное тело Рыцаря-Призрака перенесли в отельные покои, где перевязывали, чистили его и поили травами, от которых он забывался и не мог считать время и держать меч в руках. Нескончаемой авалонской ночью врачеватели и слуги выхаживали его, послушные повелению господина, и, когда к Рыцарю-Призраку вернулся чистый и ясный ум, тело его вновь было подвижно и сил было не меньше, чем прежде. Тогда же выяснил он, что к нему приставили мальчишку-оруженосца, не старше десяти лет, тонкого и подвижного, с лицом того, кто никогда не убивал, но видел много смерти. Мальчишка этот повсюду ходил за ним, был молчалив, как сама тишина, но совершенно бодр и подвижен — носился по замку, все вокруг хорошо знал, приносил ему еду и питье и уносил, не решаясь съедать и выпивать сам, когда все оставалось нетронутым.       Кровавый Барон, когда Рыцарь-Призрак выздоровел, начал изо дня в день подвергать его всевозможным испытаниям: стрельбе из лука, сражению на мечах, скачкам, уклонениям, заставлял его ковать оружие в кузне, таскать воду на крышу самой высокой башни и рубить деревья, а сам не переставая задавал в это время вопросы: кто такой был Рыцарь-Призрак, откуда шел и куда, с какой целью, чья кость была на его лице, словно трофей, кто был его королем, сколько побед у него было и сколько поражений — и Рыцарь-Призрак был вынужден отвечать честно, ответы текли один за другим:       — У меня нет имени.       — Из умирающего королевства в Башню Битв.       — Ради дорогого человека.       — Моего отца.       — Развращенный мужчина.       — Множество и множество.       И хотя Рыцарь-Призрак был зол из-за плачевного своего положения, он также был беспомощен, ибо еще не придумал, как покинуть замок Барона втайне, а покинуть замок открыто можно было лишь одним способом, о котором Барон рассказал ему сразу, как Рыцарь-Призрак излечился.       — Победишь меня в бою — тогда свобода твоя.       Однако победить Кровавого Барона было никому не под силу, ведь был он страшнейшим воином когда-либо известным, сокрушителем армий и любимцем госпожи Морриган из Башни Битв.       Потому Рыцарь-Призрак был послушен его воле и не дрогнув переносил всякое испытание, которым его проверяли. Было ему в самом деле все равно, чего желал от него Барон, и нисколько он не чувствовал унизительности своего положения, ибо чувства унижения и оскорбления были ему чужды. Однако все возрастали в нем нетерпение и гнев при мысли о том, что драгоценное время уходило, и чем дольше, тем меньше у него оставалось шансов вернуть своего возлюбленного.       Лишь только раз он медлил перед исполнением воли Барона. Барон приказал ему стрелять насмерть, и мальчик, который должен был стать его целью, смотрел на него без страха в глазах. И все же эта невинность на мгновение заставила Рыцаря-Призрака отказаться от постоянной своей безжалостности, чем он заслужил порку плетью.       Очень долго после этого лежал он на кровати в своих покоях, и раны продолжали сочиться кровью, пачкая простыни, ибо таково было жестокое наказание. И прежде чем пришли лекари, прежде чем мужчины, старые и молодые, вернулись, дабы залечить его раны, в комнату проник его мальчик-оруженосец, все такой же безмолвный, но полный жизни. Он был тих, осторожно закрыл за собой дверь и опустился на колени возле изголовья кровати, заглядывая своими большими темными глазами в едва открытые, налитые кровью глаза Рыцаря-Призрака, так же молчаливо наблюдающего за ним в своем бессилии.       — Там был мой брат, — сказал мальчишка. — Это было милосердно.       Рыцарь-Призрак не отвечал ему. Тогда мальчишка достал из рубашки льняной сверток, размотал его и показал бутылек с едко-зеленым содержимым.       — Я помогу вам выбраться отсюда. Давайте убьем Кровавого Барона.       Веки Рыцаря-Призрака дрогнули.       Они тихо составили свой план: скоро намечалась большая охота, на которую всегда выезжал Кровавый Барон в окружении всех своих рыцарей от мала до велика. И всегда он просил подать ему особое вино, столь крепкое, что за ним едва можно было распознать другой вкус. Мальчишка мог найти способ подмешать яд в вино; Рыцарь-Призрак завершил бы дело, убив ослабленного Барона.       Так и решили.       Охота проводилась в лесах вне замка — густых, цветущих, диких; буйное цветение сменялось в них тусклыми, дурно пахнущими болотами и деревьями, чьи вершины напоминали остро заточенные копья, а стволы были полы и мертвы. Звери в этих лесах водились самые разные — там были и кабаны, и косули, и лисы, и медведи, и другие, невиданные звери, названия которым не было, и множество птиц обитало на лугах и болотах. Охота была столь большая, что тянулась от одной части стены до другой, и всю территорию покрывали рыцари Барона. Длилась она долго и не закончилась бы, пока пять листьев света не опали бы с Древа. Каждый день полагалось чествовать того, кто убьет лучшую дичь.       Рыцарь-Призрак тоже участвовал в охоте, но все время он проводил рядом с Кровавым Бароном. Он не гонял дичь, но умело подстрелил несколько больших птиц с самым вкусным мясом, двигаясь столь бесшумно и незаметно, что не вспугнул ни одну из них. Вечером все ели и пили, сняв шкуры, выбелив кости и разжарив мясо, и только Рыцарь-Призрак не ел и не пил, как не ел и не пил по собственной воле ничего на Авалоне, ибо не желал быть ничем привязанным к этому миру.       Мальчик-оруженосец же сидел рядом с ним и молча, довольно вгрызался в мясо, потому что голод маленьких людей, как он, всегда был удовлетворен в такие дни.       На второй день охоты Кровавый Барон одной рукой схватил голову своего ближайшего рыцаря и с такой силой ударил его о дерево, что кровь, просочившаяся сквозь кольчугу, осталась на коре. Рыцарь мгновенно умер, и было так потому, что он позарился на добычу, которую честно загнал Кровавый Барон. И никаких похорон по нему не проводилось, а тело его, в металле, тканях и плоти, досталось природе.       На третий день трех людей загрыз медведь, дикий и свирепый. Огромной твари достаточно было трех ударов тяжелых лап, и на земле оставались лишь кровь, мясо и кости. Никто не отказался от этой добычи, потому что в багровых землях госпожи Морриган не существовало ни страха, ни трусости, однако было к вечеру много раненых, и даже сам Кровавый Барон пролил свою первую кровь, отчего, впрочем, ничуть не ослаб.       На четвертый день ловили оленей и хвастались пантами, свежесрезанными, гладкими, наполненными сочной кровью. Из них делали различные лечебные эликсиры и снадобья, а также отправляли в дар госпоже Морриган для ритуалов. Рыцарь, доставший самые красивые панты, был удостоен чести отправиться в Башню Битв. На четвертый день Рыцарь-Призрак вдыхал болотные пары, слушал лягушек и думал о своем возлюбленном, и что-то тянуло его на дно зеленой мути так же, как тянуло его прочь из этого леса, к черной Башне, возвышающейся вдалеке.       На пятый день Кровавый Барон, наконец, потребовал вино. Ему принесли глубокий золотой кубок, и перед всеми своими людьми он испил вино до последней капли. Мальчик-оруженосец был неподвижен рядом с Рыцарем-Призраком, только его темные глаза блестели ожиданием смерти, наблюдая, как красная влага сверкала на темных усах. И хотя разности вкуса Кровавый Барон не заметил, уже через несколько минут пиршество было прервано его яростным воем:       — Отравлено!       Он метался по лагерю, словно раненый зверь, весь безумный, нетвердо держащийся на ногах, рушащий шатры и отталкивающий людей с силой, ломавшей им кости. В своей ярости он поднял одного из оленей, красивого даже после смерти, и бросил в громадный костер, отчего по всему полю разнесся мучительный смрад горящей шерсти и плоти.       — Кто бы это ни сделал, я найду его! — вопил Кровавый Барон, и его могучий голос разносился, казалось, по всему Авалону. — Подлые никчемные крысы, не достойные даже дышать в этом священном месте!       Тогда Рыцарь-Призрак вышел вперед, обнажая меч, и произнес:       — Я это сделал.       Глаза Кровавого Барона обратились к нему, красные и злые, и все же он был умен даже в гневе.       — Нет, не ты это сделал, жалкий сын. Это сделал кто-то из моих людей в помощь тебе. И после того, как все твои раны, которые я нанесу сейчас, снова заживут, я заставлю тебя распороть этого человека пополам так, чтобы само Древо узрело и осветило все его внутренности.       Они сошлись в бою, снова. На этот раз тяжелый топор Кровавого Барона был обнажен и разил беспощадно, с силой, способной без труда разрубать деревья. Только быстрота и подвижность помогали Рыцарю-Призраку избежать ударов, отразить которые было невозможно.       Кровавый Барон был медлителен и несколько ослаб, и все же пределов его мощи словно бы не существовало, и чем более он распалялся от боя, тем более сокрушительны становились его удары. Сколько бы Рыцарь-Призрак ни рубил его, кольчуга его была крепка, а кожа — толста, будто древесина, и кровью он истекал медленно и незначительно. Понадобились бы недели бесконечного сражения и нанесения ран, чтобы только лишь свалить этого гиганта с ног. И все же Рыцарь-Призрак не жалел сил и упрямо, хладнокровно, не ведая усталости уклонялся и резал, подпитываясь всеми бесконечными ночами истязаний и боли, которые провел в замке Кровавого Барона.       И в конце концов видя, что ни силы, ни упрямство его не кончались, а яд действовал все больше, Кровавый Барон наклонился и выхватил из толпы ближайшего к нему ребенка — самого молодого и невинного, какого только мог узнать его воспаленный взгляд. И был этим ребенком мальчишка-оруженосец, бледный и маленький в огромных руках Барона. И меч, занесенный Рыцарем-Призраком, замер высоко в воздухе, не опускаясь.       Тогда топор Кровавого Барона нанес ему глубокую рану и рассек грудь и живот вместе с туникой и кольчугой. Рыцарь-Призрак отшатнулся. Кровь обильно лилась сквозь его пальцы, прижатые к ране, и все внутри него и снаружи потеплело от того, каким густым потоком она хлынула по его телу.       — Давай же, — сказал ему Барон суровым голосом, — ты видишь, что можешь победить меня, если приложишь нечеловеческие усилия, если опадание за опаданием будешь взмахивать своим мечом и если яд в конце концов не оставит моей плоти. Однако знай же, что я не отпущу этого ребенка, и даже мой хладный труп будет сжимать в руках его тело, ставшее жертвой твоих желаний.       Рыцарь-Призрак, зажимая рану, посмотрел на мальчишку и не увидел в его глазах страха. Эта невинность призывала его либо сражаться до смерти, либо сдаться, и он не желал ни того, ни другого. И вдруг понял он, что путь пред ним был открыт — круг рыцарей был разомкнут, лошади топтались позади, привязанные к деревьям.       И когда он, ведомый этой мыслью, вновь взглянул на мальчика, то увидел в его глазах не смиренное ожидание, но глубокое отчаяние. Взгляд этот поразил его, отпечатался внутри него, и все же — как и ничто другое — не остановил его, когда он бросился к лошадям, взмахом меча рассек узел поводьев и вскочил в седло.       — Остановить его! — взревел Кровавый Барон ему вслед, но Рыцарь-Призрак уже гнал свою лошадь во весь опор, заливая седло кровью.       И всех рыцарей, у кого хватило сил нагнать его, он сбросил с лошадей и оставил ранеными, ибо тяга его к свободе была так сильна, что даже тело его позабыло о смерти и как будто бы пощадило его. Однако разум его пощады не ведал и, когда он наконец оторвался от погони, неустанно напоминал ему о глазах мальчика-оруженосца, воскресая в его холодной душе ту боль, которую он испытал, когда увидел своего возлюбленного возле дерева, где тот сидел с мечом на коленях, полумертвый, улыбающийся и украшенный вываленными наружу кишками. И даже вид пятидесяти тел поверженных врагов вокруг никак не мог успокоить глубинного, заутробно поющего ужаса, сотрясшего в тот момент его кости.       Вид Башни, ожидающей меж волнами холмов, внушил ему спокойствие, и он поскакал к ней, сосредоточив всю волю на том, чтобы не позволить сознанию ускользнуть, не позволить телу упасть с лошади — и не умереть.       И хотя сознание покинуло его на полпути, руки продолжали крепко сжимать гриву коня и обрывки поводьев. Когда же он вновь очнулся, то лошадь его шла неторопливо и степенно, ведомая некоей женщиной. Женщина та была высока и красива, шла она со склоненной низко головой, а в волосах ее блестел скорбный венец.       — Кто ты? — спросил Рыцарь-Призрак, ибо только тот, кто не желает зла, мог проявить такую заботу, и только тот, кто не имеет страха, мог так спокойно открыть перед ним спину.       — Имя мое Бранвен. Служу я госпоже Морриган, — отвечала ему женщина. — Твоего же имени спрашивать не буду: известно мне, что у тебя его нет и что так же ты служишь леди Морриган, как и я. Это она послала меня встретить тебя.       — Возрадуйся или разгневайся, печальная Бранвен. Ибо встретил я на пути мертвеца, что зовет себя твоим братом, и просил он поведать тебе, что ожидает на дне Аннуна того дня, когда ты явишься к нему, дабы мог он испросить прощения и служить тебе вечно.       — Эвниссиэн… — изумленный ее вздох был мягок. — Благодарю, что исполнил его просьбу, Рыцарь-без-Имени.       Приближались они к Башне Битв, черной, как уголь, с угрожающе острыми шпилями и гладкими стенами, с многослойными арками, под которыми величественно спали в каменных саванах мертвые воины, и с окнами, горящими мистическим зеленым светом, как бы манящим в глубокие зеленые могилы болот и лугов. Высокие и могучие деревья росли вокруг, широко раскинув ветви с густой и сочной листвой, все было покрыто вьюнами и сладко пахнущими цветами, ядовитыми по своей природе.       Все было темно и тихо во дворах Башни Битв. Рыцарь-Призрак из последних сил держал себя на ногах, идя вместе с Бранвен к высоким запертым дверям. Весь он был покрыт кровью и так измучен болью, что уже перестал ощущать что-либо, кроме нее. Однако в таком виде он был еще более желанным гостем в Башне Битв — ибо кровь для воина была украшением. Своя же кровь — украшением более почетным, чем кровь врага.       Стоило дверям распахнуться перед ними, как изнутри раздался голос праздника, разорвавший тишину ночи. Тепло, и крепость вина, и терпкость трав, и медность смерти — все облепило их горла и легло им на языки, как только вошли они внутрь. Отголоски древних воинских песен путешествовали по коридорам и залам, создаваемые сильными, но призрачными голосами.       Высоко вверх по лестницам лежал путь туда, где стропила чертили символы солнца и луны, и черные вороны сидели на них, вертя головами, каркая, взмахивая крылами и наблюдая с любопытством людей. Госпожа Морриган ожидала их в большом зале с единственным троном — каменным, высеченным в виде скелетов, склоненных в почтении к ней во власти ее воли. Была она одета богато, в черное и зеленое, одна ее рука была закована в черные латы, другая — в драгоценности и шелка, в волосах виднелись стрелы вороньих перьев и пястные кости, на тяжелом поясе висели богато украшенные ножны с мечом. Всю ее покрывали древние символы воинского почета, делая лицо более похожим на узор, чем на человеческий лик.       И все же была она соблазнительна и невероятно прекрасна, как женщина, склоняющая к верности самых сильных героев мира. За внешней жестокостью ее виднелась утонченность, свойственная всем Девам — утонченность вечной молодости и любви.       Оказавшись перед ней сгорбленным от раны и обессиленным, он стоял, несмотря ни на что. И Бранвен, видя это, воскликнула:       — Одна из почтенных Дев перед тобой, о воин! Как же осмеливаешься ты в дерзости своей не преклонить колен?       — Оставь его, дорогая Бранвен, — произнесла госпожа Морриган, и ее голос был пронизан эхом, словно доносился из глубин огромного колокола, словно был в ней не один человек, но несколько, и все они говорили одновременно. — То, что считаешь ты непочтительностью, для некоторых есть высшее проявление уважения. Этот рыцарь перед тобой готов одинаково склониться перед достойными и недостойными. О чем же говорит то, что стоит он перед нами, даже когда его тело готово опасть подобно отмершему листу от ветви?       — Я никогда не служил тебе, — сказал Рыцарь-Призрак, и вороны под потолком громко закаркали, возмущенные его голосом. — Но я послушно служил тому, над чем ты покровительствуешь — силе и смерти. За то прошу у тебя благословения, чтобы мог я продолжить путь.       Госпожа Морриган рассматривала его с улыбкой, лишенной всякого чувства — так мог улыбаться череп.       — Что есть служба, славный воин? — вопросила она и все три голоса, которые были в ней. — Ты был рожден для великих битв, великих завоеваний и великих потерь. Все из того, что в тебе есть, всегда принадлежало тебе и было посвящено одному тебе. Душа твоя не знала верности силе и смерти — она лишь жила такой, какой была рождена и какой ей было предназначено стать. Ты посвятил бы всякую боль, даже самую священную, человеку, а не мне и не тому, над чем я властвую. Так как же ты служил, мой возлюбленный рыцарь?       Рыцарь-Призрак не мог ответить.       — И все же, — продолжила госпожа Морриган, — ничто не изменит моей бесконечной любви к тебе. Воистину, носишь ты боль и силу внутри себя с величием короля. Я наблюдала за тобой долгие годы, Рыцарь-без-Имени, была на всех полях сражений, на которых был ты, видела каждую твою смерть и каждую победу, пила кровь из каждой твоей раны, видела изнутри твою плоть и пустошь твоей души. Я любовалась, ибо, пусть ты не одарен великой силой, в тебе есть великая тьма — та, которая делает тебя бесстрашным перед смертью, которая лишила тебя живого, но не жажды жить. Кровавый Барон звал тебя своим сыном, но ты мой сын, и мой взор останется с тобой до самого того мгновения, когда последний вздох покинет твою грудь.       — Тогда дай мне благословение, — просил Рыцарь-Призрак.       Вороны соскочили со стропил и заметались под потолком облаком темных перьев, издавая галдеж, ранящий слух.       — Тише, — приказала госпожа Морриган, и все они вернулись на места, продолжая беспокойно взмахивать крыльями. Она обратилась к Рыцарю-Призраку, и лицо ее теперь было чисто от всякого выражения. — Предложи мне нечто, что будет выше моего долга хранительницы Авалона. Тогда, если сочту это ценным, я обменяю это на благословение для тебя.       У Рыцаря-Призрака не было ничего, кроме цели, от которой он не мог отказаться, и кроме жизни, которой не мог пожертвовать.       — Однажды я умру, — произнес он, продолжая сжимать рану на своем теле и меч на своем поясе. — Терпеливо дождись того момента. Когда переступлю грань жизни и смерти, призови меня, и я буду служить тебе. Моя верность после тех лет, что мне еще предназначены, — стоит ли это твоего благословения?       Темные глаза госпожи Морриган блестели.       — Поклянись.       — Клянусь во всем, что сказал. Но если прервешь ты мою жизнь раньше положенного, я приду не служить, но убить тебя.       Госпожа Морриган громко расхохоталась.       — В том я не сомневаюсь, славный рыцарь. И хотя могла бы я вечность наблюдать за твоими мучениями, я также верна своему слову. Твоей смерти я не поспособствую. Что есть вечность по сравнению с человеческими годами? Подойди же, чтобы я могла подарить тебе благословение.       Он подошел, и она поцеловала его в зубы его отца с нежностью матери и силой воительницы. Тем самым дала она ему свое благословение. Затем достала она из черной вязи своих волос длинное воронье перо и провела им по его глубокой ране на груди и животе. И вместе с болью от прикосновения рана закрылась, перо же госпожа положила ему за пояс с таким повелением:       — Прими это в знак моей милости. Если будет на то воля судьбы, оно поможет тебе, когда конец будет близок.       Он склонил голову, принимая дар.       — Иди же вперед по своему пути, Рыцарь-без-Имени, — произнесла госпожа Морриган. — И помни: когда у тебя не останется ничего, будут с тобой боль, и смерть, и мой взор.       И с тем Рыцарь-Призрак, излеченный, покинул Башню Битв.