прах и кости

      

Плачь же, отец Морара, плачь, но сын твой уже не услышит тебя. Глубок сон мертвецов, низко во прахе их изголовье. Не услышит он больше голоса твоего, не восстанет больше на зов твой. Когда же в могиле наступит утро и повелит проснуться спящему?

«Песни в Сельме»

                     Путь его лежал через снежные равнины, расстелившиеся, как моря, навеки застывшие в сверкающих кристаллах белизны — то была обитель Калех, снежной ведьмы, старухи, сотканной из сил природы, холода и сна, что всегда ступала босой и согбенной по царству земному. Ей не приносили даров, в ее честь пели только печальные песни, никто ее не ждал и не приветствовал, но всякий был ее слугой и смиренно принимал ее у своего порога.       Все дальше от Башни Битв вела тропа. На багровые земли Морриган наползал синий иней и сковывал растения как будто бы тонкими оправами из белой кости. Дыхание становилось все горячее, воздух — все холоднее. Пар вырывался из его рта, влага ледяными каплями стыла на черепе; доспехи, кольчуга, меч — металл тяжелел и впитывал неподвижный и острый холод, колющий горло, кожу и легкие.       Вскоре тропу замело снегом, которого не касались ноги людей уже долгое время. И тогда осталось лишь белое море снегов, черный океан неба и Башня Бурь — оледенелая крепость, одиноко возвышающаяся вдали, дивно сверкающая в свете серебряных ветвей Древа. И он среди этой безмолвной пустыни, пронизываемый могучим морозом, что словно пожирал жизнь и тепло.       По пути встретила его каменная статуя высокой девы, держащая над головой железный очаг. Синее пламя разгорелось, как только он приблизился к статуе, и необыкновенный звон пронзил воздух, высокий и чистый, словно пение тонкого стекла. Тогда же великий ветер заструился по блестящим холмам и расчистил каменную дорогу, дабы не заплутал он и не оказался похоронен в высоких снегах.       Ветер сдул белую пелену со статуй, стоящих вдоль дороги — были это женщины и мужчины, сделанные изо льда, застывшие в позах, выражающих смирение перед стихией и пустотой. Лица их были непроницаемы и прозрачны, настолько кристально ясны, что в этой ясности не угадывалась ни одна черта. Они встречали его, но в то же время были и совершенно к нему равнодушны, стоя среди снежных дюн и воспевая волны, изгибающиеся на поверхностях, так же, как человек воспевает величие того, что приносит ему страдания. И пока они были обездвижены и обезличены, Рыцарь-Призрак шел мимо них вперед, не оглядываясь и не замедляясь.       Долгое время спустя дорога, наконец, привела его к Башне Бурь, белой, обледенелой, лишенной изящности, холодно-дикой, словно воздвигнутой самой зимой. Шпили ее торчали вверх остро, подобно ледяным шипам, пустые провалы окон темнели, словно выколотые глаза, и только узорчатая морозная роспись инея, сверкающая, как звезды, придавала Башне некую изящность и красоту упорядоченности.       Арка ворот была открыта, приветствуя всякого, кто сумеет до нее добраться. Во дворе росли черные деревья, ветви которых обросли колючими снежинками и стали напоминать огромную белую паутину; в морщинах древней коры поселилась зимняя седина.       Башня Бурь не знала ни тепла, ни звонких голосов, ибо Калех была единственной из Дев, кто жила в глухом одиночестве, не нуждаясь в людях, не скучая по иным звукам, кроме безмолвия снегов. Одинаково презирала она всякого проходившего по ее землям, будь то невинная душа или герой, ищущий благословения. Однако не из гордости, а потому, что обладала суровой душой, столь же неподвижной и холодной, сколь и природная сила в ее повелении.       На вид же была она немолода, седовласа и полна морщин. Мрачное лицо ее было белым, глаза — черными, все остальное же как будто бесцветно. Высокий ворот платья распускался на шее, подобно цветку, и свободная, бесформенная белая ткань струилась по ее фигуре, не выдавая ничего женственного и как будто бы презирая саму человеческую красоту и вместо того воспевая красоту пустынных холмов и снежных покровов.       И оказавшись перед ней, Рыцарь-Призрак сделал жест, которым не одаривал никого: низко и почтительно опустил голову. Ибо, хотя не выпадала ему честь видеть ее лично, много он слышал о ней от своего возлюбленного, что был ей внуком, единственным и любимым. И пока эти узы были искренними, он готов был признать ее и поклониться, как сделал бы и его возлюбленный.       — Я иду за тем, кто любит тебя, — произнес он. — Потому прошу твоего благословения.       — Ты получишь его, рыцарь, — отвечала она ему. — Но прежде исполни мое требование.       Она приблизилась к высокому алтарю, стоящему в дальнем конце просторного зала, и Рыцарь-Призрак последовал за ней.       — Опусти руку в эту чашу и прикоснись ко дну. Затем произнеси правду, зачем прибыл сюда и чего желаешь. Ежели намерение твое чисто и искренне, покинешь Башню Бурь. В ином же случае останешься здесь навсегда.       В алтаре было выбито углубление с водой, не превращавшейся в лед; кристаллы на глубине, ловя свет, причудливо блестели. Рыцарь-Призрак опустил руку и потянулся ко дну. Холод воды жалил и пронизывал до костей. Когда вода заплескалась у локтя, пальцы его наконец коснулись дна.       — Я желаю вернуть того, кого люблю. Я собираю благословения Девяти Дев, чтобы воля моя была исполнена.       Ничего не произошло.       Калех повелела достать руку, что Рыцарь-Призрак и сделал.       — Твои слова были искренни, и сердце твое предано желанию. Посему, как и обещала, я дарую тебе свое благословение.       Она произнесла слова, известные лишь существам древности, слова, которые были больше языком природы, чем человека, и так было даровано благословение Рыцарю-Призраку. Но кроме благословения вручила ему Калех и зачарованный меч, выкованный из металлов, что спали на вершинах морозных гор. Жемчужно сверкало его лезвие среди белизны Башни Бурь, и жгучий холод туманом струился вдоль дола.       — Все пораженное этим мечом мгновенно будет обращено в лед. Однако всякий раз, как решишь ты воспользоваться им, он будет пронзать твою плоть холодом, пока не врастет в тебя и не умертвит твое тело. Так что будь мудр с тем, на кого ты обратишь его силу.       Рыцарь-Призрак с почтением принял столь могущественный и столь разрушительный дар и повесил ремень с ножнами на спину, дабы не иметь пристрастия воспользоваться им раньше назначенного момента.       — Теперь иди, — повелела Калех. — Иди и верни его оттуда, куда живым ступать не дозволено и где место лишь для мертвецов.       Тогда Рыцарь-Призрак покинул Башню Бурь и направился к землям ведьмы Керидвен.       Среди всех Девяти Дев ведьма Керидвен слыла самой необыкновенной. Имела она долгую земную жизнь, покровительствовала жителям Гвинеда, отличалась немалым умом, талантом ко всяким алхимиям и умением врачевать. Многих поэтов вдохновила она своей красотой. За необъятную славу ту она и была посвящена одной из Хранительниц острова Авалон.       Земли ее были полны лесов, где давно испустили последний вздох гиганты руин, бывших когда-то великими сооружениями. И природа там, извечная пышная зелень, захватила камень, накрыла его своей пеленой, развесила меж разрушенных стен и колонн свои длинные лианы и вьюны, и все цвело нежными цветами, столь большими, что напоминали человеческие лица. Грибы, что были рассыпаны по подножиям мощных стволов деревьев, светились мягким желтым светом, и сияние испускали папоротники с белыми сердцевинами, похожими на широко раскрытые любопытные глаза. Насекомые стрекотали, возлюбленные ночи, и трава шевелилась от ползающих в ней ящериц и змей.       Рыцарь-Призрак долго шел по тропе, вьющейся мимо древних развалин, пока не вышел к поляне, мягко освещенной растениями и украшенной пологом ночного неба, где звезды, дрожа, сияли. На поляне той лежал страшный зверь, химера: с телом и хвостом лошади, с головой женщины, крыльями орла, ногами быка и лапами льва. Ожидала она появления Рыцаря-Призрака, ибо была хранительницей леса, и говорила ему так, когда он приблизился к ней:       — Высоких почестей достойно, что такой, как ты, сумел добраться столь далеко. Исполняя же мой долг, позволю я идти тебе дальше лишь после того, как отгадаешь ты три загадки, предложенные мною.       И она загадала первую загадку:       — Она велика, словно безмолвная пустошь равнин, но не выходит за пределы души. Она не дает поднять руки, чтобы вскинуть меч, и отнимает голос, не давая стенать. Она приходит, когда уходит хорошее. Что она?       Рыцарь-Призрак ответил:       — Скорбь.       Тогда хранительница загадала ему следующую загадку:       — Он широк, как океан, расходящийся во все стороны. Он кусает и рычит, словно зверь, и, словно зверь, метающийся в клетке, он неистов. Он вспыхивает, как искра, и гаснет, как только разрушит огнем все живое. Что он?       — Гнев, — ответил Рыцарь-Призрак.       И хранительница загадала третью загадку:       — Она высока, как башня, вонзившаяся в небо, и все же умещается в человеке. Она любит золото, но ничего не стоит. Она прославляет тех, кто силен, и губит тех, кто слаб, но она не источник силы. Что она?       Рыцарь-Призрак долго молчал и наконец ответил:       — Жадность.       — Неправильный ответ! — взвыла хранительница и занесла свою большую лапу, чтобы ударить его и размозжить о землю, заключив остатки плоти его в клетку острых когтей. Рыцарю-Призраку длинным прыжком удалось уклониться, затем же он быстро вскочил на ноги, достал меч и замахнулся на нее, но как только ударил он, меч раскололся на девять осколков, и ни один не ранил химеру-хранительницу, ибо шкура ее была укреплена магией, поразить которую могла лишь другая магия. Хранительница раскрыла пасть с острыми зубами и по-животному расхохоталась над неудачей Рыцаря-Призрака. Собралась она снова ударить его, но Рыцарь-Призрак снял со спины меч, подаренный ему Калех, и отсек им лапу хранительницы. Утробный вопль ее разнесся по всему лесу, звуки природы испуганно замолкли. Кровавый обрубок лапы начал порастать инеем, и в несколько мгновений болезненный скулеж хранительницы был заглушен, ибо обратилась она вся в недвижную, закованную тонким льдом статую кричащего зверя. В наступившей тишине вновь начали оживать голоса птиц и несмелые стрекотания насекомых.       Рыцарь-Призрак снова убрал меч в ножны и взглянул на свою руку, коей нанес удар. Была она вся покрыта кровью и изрезана колючими шипами инея, выросшими на рукояти и вонзившимися в его ладонь. Он поднял с земли осколок своего доброго меча, подаренного еще госпожой Вивиан, и спрятал его в ножны на поясе, а затем направился дальше через леса Керидвен.       И встретил его прекрасный сад, где не было ничего, кроме необыкновенных деревьев. А необыкновенны они были тем, что росли по двое и по трое, так тесно, что едва не врастали друг в друга, и морщины на каждом стволе напоминали человеческие лица, искаженные мучительным горем. На коре были вырезаны глубокие надписи: «Жадность», «Зависть», «Наивность», «Глупость», «Жестокость», «Обман» и многие другие — столько надписей, сколько деревьев он мог видеть. Когда же шел он мимо них, кроны их шелестели, и странные, приглушенные звуки исходили от них: не то стенания, не то всхлипы, не то рыдания — и потому Рыцарь-Призрак, идя, держался как можно от них дальше. Однако высокий камень-указатель вырос перед ним, подсказывая, что путь направо вел к водам и потоплениям, а путь налево — к соблазнам и забытью. И Рыцарю-Призраку пришлось этот валун обойти, и тогда побеспокоил он одно из деревьев, и издало оно высокий, оглушительный рев, пронзающий самую душу, и начало отрываться от другого дерева со скрипом и треском, низко нагибая ветви. Тогда без оглядки он помчался туда, где было меньше всего деревьев, а именно налево, и все вокруг него наполнилось безумным грохотом, и земля под ногами его задрожала, ибо движения его пробудили деревья от их горя, и все они вырывались из земли, дабы достать его. Огромные их корни, словно короткие ноги, шлепали по земле и оставляли на ней трещины, а вопли усилились, словно на коре у деревьев появились рты, способные выпускать звуки.       Рыцарь-Призрак бежал по дороге, ведущей вверх, и вскоре вскарабкался по заросшим мхом камням на скалу, где деревья не могли до него дотянуться. Ужасная картина предстала перед ним, когда он оглянулся вниз: деревья бродили, словно огромные дети, визжали и плакали, рвали собственные корни и ломали ветви, роняли листья — только чтобы дотянуться до него. Отвернулся он от этого жалкого зрелища и направился вдоль скалы, высматривая дорогу.       Спуск был крутым, и в какой-то момент скользкий мох утянул его вниз. Он ударился о несколько камней, но поднялся, когда земля под ногами выровнялась. Перед ним был тихий пруд, синий и отражающий свечение окружающих его цветов. У пруда в окружении нескольких женщин сидел мужчина, держал в руках крут и играл прекрасную нежную музыку. Мелодия скользила по зеркальной глади пруда, вилась по траве и ласкала кроны. Она сластила сам воздух, и Рыцарь-Призрак невольно замер на краю поляны, прислушиваясь к звукам.       Мужчина пел историю о даме, ожидающей до скончания дней своего возлюбленного на берегу озера. Но возлюбленный ее годы назад погиб в битве, и, когда время дамы пришло, призрак его явился к ней, ступая по водам, и тогда вместе они ушли в Аннун.       Голос неодолимо очаровывал, и Рыцарь-Призрак невольно вспомнил те дни, когда возлюбленный его еще был жив, и как они вместе сражались, и как они всегда были верны друг другу, и как не было у них никого дороже друг друга. Былое вдруг открылось перед ним, наполненное счастьем, о котором он даже не ведал, и он так, так сильно возжелал вновь увидеть своего возлюбленного, что слезы невольно хлынули у него из глаз и скользнули по пустой глазнице черепа его отца.       Когда песня прекратилась, мужчина, что играл, вдруг обратился к нему.       — Приветствую тебя, чужестранец! Вижу я, песня моя тебе пришлась по душе — истинная любовь отозвалась в тебе. За это я, поэт, вдохновляющийся всяким искренним чувством, тебя уважаю. Подойди же и расскажи, что привело тебя сюда и куда держишь путь.       Тогда Рыцарь-Призрак поведал ему о том, как он ищет благословения ведьмы Керидвен, чтобы вернуть к жизни своего возлюбленного, а мужчина и женщины с любопытством и вниманием слушали его историю.       — Повезло тебе, добрый друг, встретить меня на пути, — сказал мужчина, — ибо имя мне Талиесин и я прихожусь Керидвен сыном. И будь твоя душа менее чиста перед чувством, ведущим тебя, я немедля бы своим словом заставил тебя отказаться от твоего намерения. Но твоя искренность прекрасна, и потому я провожу тебя к Башне Превращений, где ты испросишь благословения.       Так Талиесин, что был известен во всех концах земли, ибо повидал многих героев, побывал во многих приключениях и воспел все, что ведал, стал спутником Рыцаря-Призрака и повел его по тропе к Башне Превращений, красной как обожженная глина. По пути же просил он Рыцаря-Призрака рассказать о делах мирских и о том, как в иных землях жили люди в это время. И Рыцарь-Призрак рассказывал ему о недостойных королях, которым служат рыцари, и о том, какое падение переживает само рыцарство. Расстроило это Талиесина, и тогда заиграл он на своем круте, чтобы развеять печали, и печали развеялись.       Пришли они к Башне Превращений, и каждая дама, встречавшая их, — а все они были молоды и прекрасны, в легких тканях и с розовыми щеками, полными юной жизни, — почтительно перед ними склонялась. Явились они к ведьме Керидвен в ее тронный зал, где она восседала, и Талиесин низко и почтительно поклонился перед матерью.       Каменный трон Керидвен находился высоко на ступенях, и оттого сама она казалась еще выше, чем была, а была она очень высока, ибо текла в ней кровь сидхе и ростом своим она возвышалась над каждым присутствующим так, что они казались маленькими детьми по сравнению с нею. И глаза ее горели потусторонним недвижным светом, как две огненные искры.       — Давно в моем доме не было незнакомцев, — произнесла она, обращаясь к Рыцарю-Призраку, когда певец Талиесин занял место подле нее. — Особенно тех, кого сын мой пропустил по доброй воле. Увидел он нечто достойное сожаления в душе твоей, недостойный рыцарь, если позволил тебе стоять здесь, передо мной.       Тогда Рыцарь-Призрак поднял голову и, глядя в ее вечные глаза, произнес:       — Я пришел испросить твоего благословения, Дева-Хранительница.       — Известно мне, для чего ты здесь. Известно мне, кто ты, кого ты любишь, а кого ненавидишь. Я знаю, где похоронены твои близкие и где был тот дом, в котором ты рос, и тот лес, в котором ты появился на свет. Мне ведом узор звезд, вытканный на полотне неба над головою твоей матери в тот самый момент, когда издал ты первый свой крик. Нет ничего, чего я не знала бы о тебе, Рыцарь-без-Имени, и ничто из того, что я знаю, не склоняет меня к милосердию, которым одарил тебя мой сын.       — Назови свое требование, — сказал Рыцарь-Призрак.       Тогда глаза ведьмы Керидвен засияли ярче.       — Требования мои велики, Рыцарь-без-Имени. Что, если я потребую тебя в услужение на сотню лет?       — Тогда я откажу.       — Откажу тебе и я.       — Тогда потребую я.       Ведьма Керидвен вдруг расхохоталась и ударила своим мощным кулаком по подлокотнику трона, и от смеха ее сотрясся огонь в огромной жаровне посреди зала.       — Ты, жалкий наглый смертный! Требовать? Ты будешь умолять! Почему бы и нет? Вот мое требование — встань на колени и моли! Я дам тебе благословение, если развеселишь ты меня своим почтением, как клоп, склоняющийся перед человеком.       Тогда Рыцарь-Призрак спокойно опустился на колени и сказал так:       — Молю тебя небом и землей, живыми и мертвыми, королями и бедняками, молю дать мне твое благословение, о Дева-Хранительница озера Авалон, почтенная Керидвен.       Склонив голову на руку, ведьма Керидвен наблюдала за ним с мягкой блаженной улыбкой, тонкой и красной, как рана.       — Разве не можешь ты умолять искренне? Скажи мне, Рыцарь-без-Имени: что значит для тебя твой возлюбленный? Разве не все?       Он опустил голову, ибо нечего было ему возразить или добавить. Возлюбленный был для него всем и значил все, и никакая жертва не была велика для возвращения его из мертвых.       — И если так, — продолжила ведьма Керидвен, — разве не готов ты пойти ради него на все? Разве не пробудишь ты в своей душе истинного почтения предо мной, чтобы получить мое благословение?       Но душа Рыцаря-Призрака давно была пуста от почтения. Он преклонял колени перед худшими, и уважения в нем не было ни к другим, ни к самому себе, а потому совершенно не трогало его, кому служить и за кем идти. И не смог бы он искренне умолять ведьму Керидвен, ибо была она для него лишь препятствием на пути.       Потому он молчал. А ведьме Керидвен, столь желающей почтения, неподвластна была душа его, и это сильно оскорбляло ее, ибо в том и был ее недостаток: среди Девяти Дев была она более всех человечна и потому ранима перед равнодушием и пренебрежением, оттого охотно мстила и насмехалась над врагами своими.       — Что, если решу я превратить тебя в падальщика, — говорила она, — и отправлю кружить по небу над полями сражений?       — Если я стану падальщиком, то дождусь момента, когда ты сгинешь, чтобы вкусить твоей плоти. Я не отпущу тебя, пока ты не дашь мне то, чего я хочу. Я изведу весь твой двор, разрушу до основания твою Башню. И не будет тебе ни минуты покоя, ибо таково мое слово.       Это привело ведьму Керидвен в гнев, и огонь в глазах ее запылал ярче.       — Как думаешь ты, Рыцарь-без Имени, может ли жертва быть сильнее охотника? Кем бы ты предпочел быть — маленькой ящерицей или змеей?       — Ящерицей, — ответил Рыцарь-Призрак.       — Быть посему. Докажи мне превосходство жертвы над хищником, и тогда, быть может, я дарую тебе то, чего ты желаешь!       Тогда Керидвен обратила его в ящерицу, а двадцать дам в своем услужении — в великую змею. И змея стала охотиться на ящерицу, но ящерица заползла на стену и слилась с нею своим песочным цветом. Увидев такую хитрость, Керидвен обратила его в мышь, а двадцать дам — в ястреба. Однако мышь юркнула в щель между каменными плитками и там затаилась. Разозлившись, Керидвен велела ему принять облик мухи, а двадцати дамам — жабы, но и тогда муха взвилась в воздух так высоко, что жаба не смогла бы поймать ее.       И Керидвен вернула им прежний облик.       — Я дам тебе благословение, — глубоко хмурясь, сказала Керидвен, — если дашь ты мне ответ на загадку. — И заговорила она вдруг голосом химеры-хранительницы: — Она высока, как башня, вонзившаяся в небо, и все же умещается в человеке. Она любит золото, но ничего не стоит. Она прославляет тех, кто силен, и губит тех, кто слаб, но она не источник силы. Что она?       И Рыцарь-Призрак отвечал:       — Гордыня. Скорбь, гнев и гордыня. То, что привело меня на остров Авалон.       Тогда ведьма Керидвен, разочарованная, дала ему свое благословение. С тем Рыцарь-Призрак покинул Башню Превращений.