прах и кости

                    Талиесин сказал ему, что земли Бригит были плодородны и наполнены жизнью. Что она была спокойной и добросовестной хозяйкой, что путь к Башне Посевов был легок и быстр. Это было правдой, хотя и не всей, и в то же время правды в этом было очень мало.       Покинув владения Керидвен, он увидел цветущие зеленые долы, переливающиеся, как изумрудное море, дышащие древесным и земляным ароматом и поющие от пресыщения теплом и благодатью. Свет исполинского дерева в изобилии проливался на поля, золотя желтые колосья и наполняя драгоценным блеском ленты ручьев. Могучий ствол ясно виднелся из-за высокой белой стены и заслонял собою все, и другие Башни, и небо, скрытое за густым переплетением толстых, мощных ветвей. И здесь, внизу и гораздо ближе, чем прежде, Гоуст мог разглядеть его с небывалой ясностью, каждую прожилку, каждую трещину коры и то, как сучья перевивались между собой, плодя густую крону листьев, золотых и серебряных. Он был почти в центре острова. Почти дошел.       Звездное небо, разлитое над головой, меркло среди этих ярких и насыщенных красок природы, и мир словно застыл в предрассветный час, когда диск солнца вот-вот коснется горизонта, окончательно рассеивая тьму. Но это был обман; безбрежная темнота ночи все еще царствовала на острове Авалон, и даже сияющее волшебное дерево не могло ей противостоять.       Вытоптанная среди густой травы тропа с колеями от тяжелых телег вилась подобно ленте до самой Башни вдалеке — каменного столба, напоминающего четырехугольный средневековый донжон, плоский и строгий, но лишенный внешней враждебности или экзистенциально опустошающего магического присутствия. Тонкие струйки дыма вились вокруг Башни, наводя на мысль, что там может располагаться целая деревня.       Гоуст еще не успел привыкнуть к столь разительному отличию, резкому, как ночь и день, когда оказался посреди поля, где девушки и юноши в цветных одеждах пасли стада белых и серых овец. Все они походили на пятнышки, разбросанные по зеленому холсту. Блеяние овец долетало до него с легким ветром, и он ясно мог видеть лица пастухов и пастушек. Все это казалось чудесным бредом, обманчивым наваждением, убаюкивающим, как старая пастораль, и лживым, как воображение. Казалось, он мог протянуть руку, сжать пальцы в кулак и смять ткань этой иллюзии.       Возле дороги на большом камне сидела девушка в бирюзовой одежде, а вокруг лениво паслись овцы. Она проследила за ним взглядом, когда Гоуст шел мимо. У нее не было одной руки. Она выглядела простой и безобидной, но ее бесстрастное лицо, спокойствие ее позы внушало какую-то неприязнь. Однажды в Бразилии он вошел в три гражданских дома, ища заложников, и во всех трех домах гражданские, одетые в майки и шорты, в цветные рубашки и хлопковые брюки, стреляли в него из оружия, спрятанного за диванными подушками или в кухонных шкафах. Он не ожидал этого — даже дав приказ на обыски, координаторы не уведомили их, что это не просто дома гражданских, — хотя не удивился. Большинство худших вещей его тогда уже не удивляло.       Он прекрасно помнил, что такое Авалон. Больше в нем жизни или меньше, не так важно. Эта жизнь была опасна, как цветущий ядовитый плющ, и он все еще не желал иметь с ней ничего общего.       Звери здесь были повсюду, куда ни брось взгляд. Белки и ящерицы на деревьях, дорожки больших муравьев на камнях, птицы с необычными голосами, животные, бродящие сами по себе или под присмотром; тут и там стояли деревянные дома, почти вросшие в землю, с зелеными крышами и богатыми садами; поля были полны цветущих культур: черными и красными пятнами свисал виноград, злаковые рощи зелено-желтым ковром покрывали равнины. Здесь не было тепло или холодно, не было даже солнечного света, и все же владения Бригит процветали, как лето.       Здесь были люди: женщины и мужчины, старики и молодые, даже совсем дети. И все, даже совсем дети, были искалечены. Хромали, были лишены глаз, конечностей, искривлены шрамами. Они застывали среди полей, где заботились о земле и урожае, и смотрели на Гоуста. Но никто не приближался к нему, и это было облегчением. Он старался не задерживаться и шел дальше.       Вскоре впереди протянулась река, воды которой бежали бурно и шумно. Через реку вел деревянный мост, а перед мостом лежал огромный желтый череп, похожий на камень с очертаниями глазниц, дырой носа и зубастыми челюстями. Вокруг валялись грязные кости. Неподалеку от черепа, укрытый тенью листвы, стоял карлик. Карлик упирал руки в бока и наблюдал за его приближением с добродушной ухмылкой.       — Приветствую, человек без имени, — произнес он.       — Знаешь меня? — спросил Гоуст.       — Впервые вижу, — ответил карлик. — Однако наслышан. Все, кто когда-либо удостаивался чести проходить через эти земли, остаются на слуху.       Гоуст кивнул на мост.       — Мне нужно дальше.       Тогда карлик возражающе выставил перед ним палец.       — А-а-а, не спеши. Я хранитель этого моста. Пройдешь, если заплатишь.       Гоуст уже не задавал вопросов вроде «что значит хранитель моста?» и «почему я должен?», он просто порылся в кармане куртки и выудил мелочь — одну из двух монет по двадцать пенсов. Затем бросил ее карлику. Тот поймал монету с ловкостью трезвеющего пьяницы, выпрашивающего на вокзале, внимательно разглядел чеканку и попробовал на зуб. После, оставшись недоволен, хмуро ее оглядел.       — Это дешевка, — заявил он.       — Тогда хорошо, что ты не видел бумажных купюр, — ответил Гоуст. — Это все, что у меня есть. Оставил свой бумажник на другом берегу.       Не похоже, что карлик распознал его сарказм, но все равно усмехнулся.       — Так и быть — если это чужеземные деньги, я приму их. Можешь пройти.       Карлик отошел в сторону, освобождая путь, и Гоуст ступил на крепкий деревянный мост. Перейдя на другую сторону, он оглянулся и заметил, что карлик сидел на черепе и курил трубку, подкидывая монету.       За мостом, окруженное садами грушевых деревьев, стояло небольшое поселение. Деревянные крыши были покрыты мхом и травой, из труб бежал дым, маленькие тропки соединяли дома друг с другом. Единственная улица была достаточно узка, чтобы Гоуст проплыл в их окнах, как темное привидение, но никто не вышел наружу — может быть, потому, что многие были заняты на полях. Гоуст увидел только одну маленькую девочку, непринужденно жевавшую клевер в зарослях травы и большими глазами за ним наблюдавшую. Он видел большой шрам, рассекающий ее плечо, как серебристая молния. За деревней раскинулся небольшой березняк, затем — снова речной поток. Пройдя дальше по берегу, Гоуст обнаружил другой мост, скрывающийся прямо под слезами плакучей ивы. Там его снова ждал карлик. На вид все тот же.       — А, вот и ты! — поприветствовал карлик. — Еще один мост — еще одна плата.       Гоуст достал вторую монету и, как и раньше, бросил ему. Карлик поглядел на нее с угрюмым разочарованием.       — Она такая же! И все это время была у тебя?       — Конечно. Ты думал ограбить меня в первый раз?       — И сколько их еще?       — Больше нет.       — Брешешь? — прищурился карлик.       — Нет, — Гоуст повел пальцем у шеи, — проклят говорить только правду.       — Хм, — сказал карлик, засовывая монету в кожаный мешочек на поясе, обвитом вокруг приличного круглого живота. — Тогда проходи. — И отошел в сторону, пропуская его дальше.       Гоуст перешел через мост с пустым карманом, но Башня Посевов была уже близко. Она стояла под углом, и одну ее сторону заливал свет от дерева, другая же оттенялась. Корни, ползущие по освещенной стене, издалека напоминали громадного паука, вцепившегося передними лапами в зубцы. Вокруг струился дым. Может быть, это были костры.       Тропа вела его мимо лугов, напоминавших цветное лоскутное одеяло, и воздух был перенасыщен запахами. Шмели вились между травинками, мухи сновали черными пятнами, оглушительное стрекотание доносилось отовсюду. Но вскоре луга сменились вычищенными равнинами с короткой травой и каменными прорехами, и вокруг один за другим начали появляться выстроенные на небольших холмах склепы. Гоуст не подходил к ним близко, как опасался приближаться вообще к чему угодно, что находилось вне дороги, но, проходя неподалеку, не увидел на них ни одной надписи. Вид у них был примитивный, лишенный готической мощи и изящества прочей архитектуры Авалона. Просто прямоугольные монолиты из темного камня, целые или с обрушенными входами. Но вокруг было неестественно тихо, и казалось, что даже природа боится издать лишний звук и потревожить что-то внутри, что бы там ни обитало.       Уже неподалеку от Башни, остановившись на небольшом возвышении, он увидел, что Башню окружал широкий ров. Некоторые ее пристройки были обрушены — просто нагромождения камней и кости руин вокруг деревьев с пышной листвой. Даже край одного из ее верхних углов, не поддерживаемый толстыми корнями, осыпался, как скол на зубе. Все это напоминало картины с изображениями старых замков, пейзажи, излюбленные романтиками.       И когда он спустился с возвышенности и подошел к каменному мосту, ведущему к Башне, то снова встретил карлика, которого, он мог поклясться, раньше там не было.       — Здравствуй-здравствуй, — сказал карлик, как ни в чем не бывало сидя на каменном столбе моста с трубкой в руке. Потом вытряхнул из трубки пепел, убрал ее в нагрудный карман и спрыгнул на землю. — Вот и наша третья встреча.       — Последняя, я надеюсь.       — Грубость ничем тебе не поможет. Гляди, я ведь могу разозлиться, и тогда ты не пройдешь через этот мост во веки веков.       — Ты волшебник?       — Я хранитель моста, — повторил карлик и предупредил: — Не дури и не думай ничего хитрого. Если попытаешься пройти мимо меня без позволения, вся твоя жизнь обернется попыткой пересечь этот мост.       — Я и не собирался, — сказал Гоуст.       Карлик недоверчиво оглядел его.       — Правда? Я думал, твои денежки закончились?       Гоуст порылся в кармане и достал свою последнюю ценность — мятую пачку «бенсона», черную и уродливую, со всеми прилагающимися предупреждениями, в том числе иллюстрированными. Он схватил ее с полки на вокзале, выкурил одну сигарету между станциями — выбросил, не докурив, — и с тех пор не трогал. Несмотря на то, что пачка помялась, сами сигареты сильно не пострадали. Он протянул упаковку карлику.       Тот осмотрел ее внешний вид, казалось, не поняв, что на ней изображено, потом заглянул внутрь, поднес к носу и вдохнул. С хмурым видом осмотрел еще раз.       — Чувствую табак. Но незнакомый.       — Попробуй, — предложил Гоуст.       Он повидал много странного за черт знает сколько времени, но вид карлика, зажигающего огонь на указательном пальце, с сигаретой из пачки «бенсона» во рту останется с ним надолго, если он выберется с этого острова живым.       Карлик затянулся, и глаза у него широко распахнулись.       — Подойдет такая плата? — спросил Гоуст.       Карлик прищурился и выдержал подлую паузу, крутя сигарету в руках.       — Подойдет, — решил он наконец и уступил дорогу. — Можешь проходить, человек без имени.       Гоуст ступил на мост, ожидая, что не дойдет до конца или камень рухнет под ним, но карлик забавлялся с сигаретами, а мост держался крепко и неподвижно. Так Гоуст наконец оказался у Башни Посевов, высокой и могучей, но заброшенной и одинокой. В ней не было ничего мрачного; она внушала скорее меланхолию, чем инстинктивный ужас, потому что не была сверхъестественна и выглядела обыкновенно: как крепость, которую обглодало время.       За мостом колючие заросли шиповника и валуны преграждали путь, поэтому Гоуст искал обход, блуждая между арками и полуразрушенными стенами. Воздух вокруг казался розовым и слегка туманным, но источников дыма, взвивающегося вверх столбами, он так и не увидел. Черные вороны восседали на деревянных балках и с криком улетали, когда Гоуст тревожил их, взбираясь по камням наверх. Пройти к первому этажу казалось невозможным из-за всех руин, которые наваливались друг на друга внизу, но он видел полуразрушенную галерею второго этажа, приглашающе раскрытую, как рот, заманивающий еду внутрь.       Перепрыгнуть оказалось нетрудно, но, как только он приземлился, камень под ним начал трещать, и ему пришлось уйти в перекат по самому пыльному ковру, когда-либо известному человечеству. Когда он поднял голову, то увидел за собой густой след взметнувшейся пыли, ярко горящей в лучах света. Внутри, однако, было мрачно, естественный свет проникал туда только через редкие дыры в стенах или потолке.       Но то, что заставило Гоуста замереть на том ковре, это звук. Как будто молот, ударяющий по наковальне. Отрывистое металлическое эхо разносилось по всей Башне. Бам-бам-бам, размеренное и холодное, идущее откуда-то глубоко снизу.       В коридорах висели старые картины, едва различимые из-за слоев пыли, некоторая деревянная мебель все еще оставалась цела, камины были пусты и холодны. Белые флаги едва заметно дрожали на сквозняке. Гоуст прошел через две комнаты и вышел на просторную площадку второго этажа, от которой лестница шла вверх и вниз. Он перегнулся через перила и увидел красный цветистый ковер, доспехи и шкафы — все как в каком-нибудь старом замке. И где-то там, внизу, раздавался лязг металла. Имело смысл идти именно туда, хотя мимолетно у Гоуста в голове пронеслась мысль, что Бригит, возможно, здесь вообще не было. Он не знал, часто ли Девы покидали свои Башни, но Морриган сделала это — и Бригит тоже могла. Все казалось давно заброшенным и бесполезным.       Однако стоило ему подумать об этом, как краем глаза он уловил темное пятно на верхней лестнице и, резко обернувшись, заметил женщину.       Скорее всего, это была женщина — очертания фигуры и корсет платья подчеркивали это, но ее лицо закрывала длинная черная вуаль, сквозь которую невозможно было ничего разглядеть даже на свету. Женщина держалась за перила и, похоже, наблюдала за ним.       — Вот и ты, — произнесла она. — Я знала, что ты прибудешь очень скоро. Спасибо тебе, что развлек моего хранителя моста — редко ему встречаются гости, способные удивить его чем-то необычным.       Гоуст не стал подчеркивать, что пачка сигарет и сорок пенсов — это самая обыкновенная вещь на свете. Вместо этого он спросил:       — Ты Бригит?       — Отчасти так и есть, — ответила ему женщина. — Мне известно, зачем ты пришел. Идем со мной.       Она направилась вниз по ступеням, и Гоуст последовал за ней. Они прошли через первый этаж, сумрачный и глухой в своем разрушенном состоянии, и приблизились к темному арочному проему, откуда на них дохнуло жаром. Металлический стук взметался вверх из далекой глубины, чтобы долететь до них через темноту. Бригит, или та, кто была «отчасти» Бригит, повела его вниз.       Там была лестница. И кромешная тьма. Гоуст вел рукой по стене для опоры и ориентировался на шорох шагов чуть впереди. Становилось все жарче, ветер был теплый и сушил глаза. Дезориентированный, Гоуст внимательно вглядывался во тьму, словно слепец с открытыми глазами, и не пропустил яркого всполоха света, мелькнувшего где-то справа. Затем еще и еще, и вскоре ступени под ногами стали видны, и камень стен обрел ясную рельефность.       Перед ним открылась кузница. Широкое, почти фабричное помещение с несколькими огромными горнами, огонь которых пылал ярко, но все же едва освещал копченые темнотой углы. Тени прыгали по полу и изгибались: сгорбленные люди с телегами и инструментами в руках перемещались по кузнице в едином ритме, все в темных фартуках и железных масках, закрывающих лица. Посреди кузницы, у самого большого очага, стояла впечатляющего роста фигура и отбивала молотом на наковальне горячее железо. Блинк-блинк-блинк. Летели искры. Жидкий огонь струился по канавкам, выбитым в металле вдоль стен.       Во всем этом было что-то языческое. Возможно, из-за контраста верха и низа. Возможно, из-за огня и масок.       Стук прекратился, когда Бригит подвела Гоуста к высокой фигуре. С широкими плечами, в брюках и грязной рубахе, с большими и крепкими почерневшими руками — Гоуст решил, что это был мужчина. Но очертания груди под фартуком подсказали, что это была женщина. Она отложила свои инструменты, когда Бригит подвела Гоуста ближе.       — Теперь, — произнесла Бригит, — ты нашел, кого искал. Благословение можно даровать лишь с согласия обеих. Мое согласие тебе уже даровано — я увидела достаточно, пока ты направлялся сюда.       Гоуст перевел взгляд с одной на другую. Бригит, что привела его сюда, была невысокого роста, худа и изящна в черных одеждах, обладала мягким, полным неизменного спокойствия голосом. Другая была ее полная противоположность — высокая, как некоторые другие Девы, сильная, но совершенно лишенная изящества и какой-либо внешней красоты, которую можно было определить. Тоже в железной маске, полностью скрывающей лицо.       Вторая женщина медленно вытянула руку и указала пальцем куда-то в сторону. Обернувшись, Гоуст увидел неиспользуемую наковальню.       — Подойти к наковальне, — сказала ему первая. — Возьми молот, что лежит на ней, и ударь изо всех своих сил.       — Для чего? — спросил Гоуст.       — Это покажет силу твоего сердца, — ответила женщина.       Гоуст подошел к наковальне и закатал рукава куртки. Молот был большим, ожидаемо тяжелым, и ему пришлось подправить хват, чтобы поднять его. Удар с нужной инерцией получился бы достаточно мощным и без его усилия, но он все равно сделал так, как ему сказали, и, размахнувшись сбоку, ударил, как мог, сильно.       Тут же адская боль сотрясла все его существо. Глаза выскочили из орбит, сердце лопнуло, кости потрескались, суставы вывернулись наружу, мышцы разорвались, как стальные тросы, и все сплющилось, смялось, скрутилось. Ничего в нем не осталось — ни крови, ни дыхания.       Это длилось всего секунду. Потом он увидел рукоять молота в своих руках и завопил от эха боли, гудящего в теле.       Безумие. Он ощутил на себе силу более жестокую, чем смерть, и все же с его телом и разумом все было в порядке. Ничего не произошло кроме того, что он ударил по наковальне. Он знал это. Но чувствовал все как наяву.       Тяжело дыша и дрожа от всплеска адреналина, он обернулся и посмотрел на двух женщин, что наблюдали за ним.       — Хорошо, — сказала Бригит в черных одеждах. — У тебя сильное сердце.       Что, если бы оно было слабым? Разорвалось бы оно по-настоящему?       — Подойди и получи благословение.       Он вернулся к ним. Обе они положили руки ему на плечи — одна ладонь горячая, другая холодная, — и из-под маски и вуали вырвались слова на древнем языке.       — Позвольте мне просить, — хрипло сказал он, когда они отстранились.       — Мы позволяем, — отозвалась Бригит, единственная из них, которая говорила.       — Я желаю провести ритуал. И мне нужна жертвенная кровь. Прошу вас дать мне одного быка из вашего стада. Взамен я готов дать все, что смогу.       Долгое время они молчали. Шестеренки продолжали скрипеть, рабочие раздували огонь в горнах и катали телеги на колесах. Вокруг буйствовал дикий шум.       — Мы согласны, — ответила Бригит. — Взамен мы просим чашу твоей крови. Но должен ты знать, что с ее помощью мы изготовим могучее оружие. Если же однажды это оружие коснется тебя, то погибнешь ты самой страшной и мучительной смертью. Оружие это невозможно будет уничтожить и нельзя будет заколдовать. И до скончания времен кровь твоя будет петь в нем и стремиться вернуться к тебе.       — Зачем вам это? — спросил Гоуст, искренне недоумевающий.       — Для защиты, — ответила Бригит, — от угрозы, которую ты можешь представлять нам и нашим владениям.       Он не совершал никакого зла на этих землях. И все же быстро понял: человек, который был здесь до него, возможно, совершал.       Соглашаться казалось ошибкой: все здесь активно хотело убить его, и давать кому-то инструмент, предназначенный именно для этого, было самоубийством. Но в конце концов это был выбор времени и места. Он надеялся никогда, никогда больше не ступать на Авалон и до конца жизни и слова об этом месте не слышать.       — Хорошо, — тяжело сказал он. — Я согласен.       Бригит в маске щелкнула пальцем, и какой-то рабочий неподалеку бросил все свои инструменты, чтобы принести острый украшенный кинжал и глубокую металлическую чашу. Это было бы много крови. Он протянул левую руку, уже и без того израненную, и длинным быстрым разрезом Бригит рассекла его предплечье. Кровь хлынула. Наблюдать за этим казалось странным и неприятным. Тело, которое он так хорошо ощущал, которое тренировал, которое заставлял выживать, обесценивалось, становилось хрупким, переставало быть частью него, которую он должен был защищать.       Чаша наполнялась долго. Гоуст внимательно следил за своим состоянием, моргал, медленно поворачивал голову из стороны в сторону. Сознание держалось. Когда крови стало достаточно, Бригит в вуали провела большим пальцем по длинной глубокой ране, и та бесследно закрылась, не оставив даже шрама. В очередной раз Гоуст подумал о том, насколько велика была сила Девяти Дев. Он не был поборником справедливости и не удивлялся тому, на что эта сила шла. И все же это было бы крайне разочаровывающе, если бы ему на самом деле не было все равно.       Бригит в маске забрала чашу и унесла ее к верстаку. Бригит в вуали осталась с ним и произнесла:       — Мы подготовим для тебя быка, достойного ритуала. Приходи за ним, когда завершишь свой путь.       На этом она отпустила его, и он отправился обратно наверх, откуда покинул Башню Посевов.       Теперь его путь лежал к Башне Раскаяний, где властвовала Моргана. Последнее благословение.       Он понял это, когда вышел за пределы Башни Посевов и вдруг оказался лицом к лицу с огромным деревом света, тянущимся бесконечно вверх. Прямо у его ног корни ломали зеленую землю в почти телесных трещинах, и казалось, что почва ныла и плакала от разрывов, хотя и продолжала процветать. Свет был ослепительно ярким, но не давал ни тепла, ни ощущения. Звездное небо стало тусклым, как акварельные разводы рядом с белой и желтой гуашью. Клеткой вокруг толстого ствола стояли руины Башни Раскаяний — мраморно-белые с обсидианово-черными разводами, причудливо отражающими свет. Над массивными, украшенными орнаментом порталами протянулись высокие и тонкие аркады, где-то обрушенные, где-то цельные; под ними, словно укрытые внешней стеной, прятались рельефы — они виднелись за сильными колоннадами, каменные призраки, смеющиеся и плачущие. Самое основание Башни подпирали мрачные статуи согнутых людей, несущие этих призраков на своих длинных спинах.       Башня Раскаяний была тиха и величава, как в безмолвном и изящном страдании. Последняя из всех. Стена сходилась вокруг нее и рушилась. Впереди не было ничего, кроме нее, мир заканчивался здесь и оборачивался вокруг своей оси. Почти конец.       Переступая и обходя светящиеся корни, Гоуст решительно направился вперед.       Башня Раскаяний стояла высоко на крутом холме. К ней вела мраморная лестница, наполовину разрушенная от растущих вокруг корней. И когда он поставил ногу на первую ступень, то понял, что будет подниматься дольше, чем тринадцать опаданий, проведенных в замке Кровавого Барона. Дольше, чем весь путь, проделанный до этого момента. Эта лестница была нескончаемой — она была ловушкой.       Понимание этого, рожденное бессознательно его памятью, пронзило все его существо.        «Эй, знаешь, что такое лестница Иакова?» — спросил как-то Джонни между пробегами по полю. Они оба вспотели; был ясный солнечный день, небо обжигающе лазурное, солнце в самом зените. «Фильм?» — предположил Гоуст. Джонни тогда уже знал, что большая часть его культурного опыта была приобретена из старых фильмов, поэтому не посмотрел на него недоуменно, только снисходительно-дружелюбно и как-то очарованно.       — Нет, — сказал Джонни. — Ну, то есть да, наверное. Но вообще-то это из Библии. Парень по имени Иаков во сне увидел лестницу между небом и землей. С ангелами, Богом и всем прочим.       — Ты разве не католик? — спросил Гоуст, просто чтобы что-нибудь сказать. Потому что Джонни мог заговорить о какой-то чуши и ждать непонятно чего, прежде чем объяснить, зачем это начал. — Звучит пренебрежительно.       Джонни в ответ ухмыльнулся, катая по земле бутылку с теплой водой.       — Я язычник. Но никому не говори.       — И в голову не приходило.       — Ну так и что с этой лестницей? — подтолкнул Джонни.       — И что с этой лестницей? — послушно спросил Гоуст.       — Когда Иаков проснулся, ее не было.       — Непредсказуемо.       Джонни засмеялся.       — Это вроде как символ, — сказал он. — Лестница ненастоящая. Но когда я вспоминаю об этом, я всегда думаю вот о чем. Что было бы, если бы Иаков попробовал подняться? Сколько ступеней соединяют небо и землю? Если бы я был Богом, я заставил бы его подниматься бесконечно. И чем больше он считал бы ступеней, тем мучительнее было бы подниматься. Потому что ему там не место, правильно? Насколько я помню, ему и так много чего наобещали.       — Какой смысл думать об этом, если лестница ненастоящая?       — В этом и смысл, что она ненастоящая. Сон сделал ее настоящей. Мечта, воображение, как угодно. Иногда все это — зрение, слух, осязание — сбивает с толку. Мы даем себя обманывать только потому, что у нас много такого, что можно обмануть. Что останется, если не будет ничего? Может, в этом и смысл?       — Смысл чего?       — Я не знаю. Правды.       Гоуст посмотрел на него. Иисусе. Джонни был огромным мужиком. На последних учениях он разминировал бомбу, командуя одновременно десятью людьми в разных частях поля. Он казался гораздо более приземленным, чем это.       — Тебя интересует какая-то философская правда? Смысл существования?       Джонни улыбнулся ему так, как будто видел его мысли насквозь — как мудак, нарочно заводящий разговор в тупик.       — Нет. Просто в следующий раз, когда будешь подниматься по лестнице, попробуй закрыть глаза и посмотри, что получится.       Поэтому Гоуст закрыл глаза и начал подниматься. Он помнил, как на самом деле не желал ничего отвечать на это, потому что, в конце концов, все, что сказал тогда Джонни, было бредом. Но все равно спросил: «Ты знаешь, что получится?» И Джонни ответил ему: «Даже если ты будешь знать, что ступеней двенадцать, и будешь считать их, воображение нарисует тебе еще одну. Но если ты увидишь, что лестница бесконечна, ты закроешь глаза и будешь идти, пока не достигнешь конца. Потому что лестница ненастоящая».       Воображение нарисовало ему ступень, даже когда под его ногой оказался лишь воздух и больше ничего. И открыв глаза, он увидел перед собой Башню Раскаяний. Позади него была лестница, по которой он поднимался бы вечно, если бы позволил бесконечности ступеней обмануть его. А впереди тянулась испещренная трещинами мраморная дорога, сквозь которую прорастала трава. И там, в конце дороги, его ждала Моргана.       Она была молода, бледна и прекрасна. Холодные, бесстрастные черты, полные неземной и чарующей красоты, были смягчены чем-то похожим на траур. Но едва заметная улыбка, слабая, словно луч ясности среди мрака горя, преображала ее выражение, словно для нее была радостью их встреча. Слои фиолетовых шелков ее платья слегка развевались на ветру, черные волосы отливали сединно-белым в свете дерева. Роста она была самого обыкновенного. И во всем ее величественном, чудесном облике, идеальном, как сновидение, было что-то несоответствующее, приземленное — что-то, похожее на тяжелое человеческое смирение. Башня возвышалась за ее скромной фигурой массивно и масштабно, как грядущая вечность, смотрящая свысока. Согбенные от тяжести статуи вырастали за ее спиной и воплощали обреченность нескончаемой муки.        Из всех Дев, через владения которых он прошел, Моргана была единственной, кто добровольно встретила и приветствовала его. И единственной, при взгляде на которую он испытал неестественную, но безоговорочную уверенность в собственной безопасности. Не потому, что она была хрупка, и не потому, что улыбалась ему, словно была уязвима. Она казалась знакомой. Он не мог объяснить эту уверенность и заставлял себя сомневаться в ней, даже когда это сомнение казалось абсурдным, как сомнение в том, что солнце на небе — день, а звезды на небе — ночь. Наверняка какая-то магия. Может быть, внушение. Не следовало доверять ни ей, ни себе самому.       И все же чем ближе он подходил, тем спокойнее чувствовал себя, словно все тревоги и испытания остались позади. Словно он действительно дошел до конца, и конец был милосерден.       Моргана ожидала его спокойно и встретила с нежностью, как желанного гостя.       — Приветствую тебя в Башне Раскаяний. Прошу прощения за то, что не могу обратиться к тебе достойно. Мне не известно, как теперь люди называют тебя.       — Гоуст, — сказал он.       — Тогда добро пожаловать, Гоуст. Ты прошел долгий и тяжелый путь, стремясь добраться сюда, и наверняка торопишься вернуться. И все же мне хотелось бы поговорить с тобой, прежде чем я отдам тебе свое благословение. Что ты на это скажешь?       Он согласно и уважительно наклонил голову, разглядывая в ней все и ничего не понимая. Она завораживала, но не красотой и не магией. Было в ней что-то, от чего невозможно было оторвать глаз. Что-то знакомое.       Моргана слабо, но тепло улыбнулась ему и протянула руку. Гоуст посмотрел на ее белое фарфоровое запястье. Каков был этикет в этом мире? По наитию он взял ее руку и положил на свой локоть, как будто они были просто мужчиной и женщиной. Понравилось это Моргане или нет, она ничего не сказала, хотя улыбка оставалась тенью на ее губах. Они направились в Башню.       Над самым входом склонялись огромные лица статуй. Гоуст заметил, что из глаз у них текли настоящие слезы, падая и уносясь в потоке воды, что струилась по тонким каналам, выбитым в мраморе на земле.       — Как ты находишь это место? — поинтересовалась Моргана, заметив, что он разглядывал статуи.       — Угнетающе, — ответил он.       — Так и должно быть, — в ее тоне было развеяно какое-то чувство, уловить которое казалось тем труднее, чем больше она говорила. Печаль, но какая-то застарелая, хрупкая и мягкая, как пепел. — Как ты думаешь, что было раньше: Девы или их Башни?       — Я не знаю.       Моргана провела их внутрь, в большой круглый зал, освещенный рядами окон. На полу вился черный узор острых шипов, похожий на старинное изображение солнца. Рельефные колонны подпирали крестовые своды, расписанные загадочными изображениями: пасторальные сцены соседствовали со сценами битв, битвы соседствовали со сценами погонь, погони — с жатвами, жатвы — со сценами рождений и похорон. В срединной части по всей длине стены тянулся узкий барельеф, в центре которого была изображена могучая коронованная фигура с длинным мечом в руках. Подле нее по правую и левую стороны — сотня рыцарей, а дальше простой люд, идущий с поклонами и подарками.       — Девы были первыми, — сказала Моргана, подводя его к лестнице на краю зала. — Когда они достигли могущества, равняющего их с силами природы, они пришли сюда и выстроили свои Башни. Однако прежде, чем были Девы, были люди. Должно быть, это многое объясняет для тебя.       — Как ни странно, да, — с сухой иронией отозвался Гоуст. Было трудно не заметить в Девах самой простой человеческой жестокости, не говоря уже обо всем остальном.       — Сколь бы сильны мы ни были, мы не носители и не исполнители воли природы, а только ее верные слуги. Мы непостоянны и приспосабливаемся к меняющемуся миру. Многого человеческого в нас уже нет, но мы рождены естественно и несем в себе такие же, как и у смертных, сердца и души. Мы помним жестокость и любовь, и веселье, и зависть, и горе.       Пока они поднимались, он вдруг заметил, что стена вокруг них была не сплошная — в узких проемах он мог увидеть другие стены, далекие, наполненные своими собственными изображениями. Что лежало между ними, он не мог представить.       — Значит, я здесь благодаря вашим недостаткам?       — Разве это недостатки? — легко вопросила Моргана. — Разве твоя воля жить, невзирая ни на что, твой недостаток?       — С вашей точки зрения, да. Вы говорите, что я нарушаю… порядок. Цикл.       Она приглушенно рассмеялась, даже не смехом, а тихим выдохом, и с какой-то отчужденной нежностью, не претендующей на близость или доверие, едва ощутимо похлопала его по предплечью.       — Известно ли тебе, сколько людей нарушали этот цикл? Совсем немного. Известно ли тебе, что произошло с ними? — Ее голос звучал как далекое эхо давней песни. — Кто-то ушел навсегда. А кто-то остался здесь. Как Девять Дев и те, кого они любят. Некоторых из нас привело сюда то, что одни сочтут недостатками, а иные — достоинствами. Суть их неважна. Важна сила.       — Значит, все эти заверения про недостойного — чушь?       — Вовсе нет. Требования Авалона священны. Но если были те, кто твою недостойность ставил тебе в укор и использовал, чтобы принизить тебя, я прошу за них прощения. Это неподобающе.       Она все больше и больше удивляла его.       — Мне все равно.       — Я должна была догадаться, — отозвалась Моргана с намеком на улыбку.       Они вышли на второй этаж — еще один круглый зал, гораздо меньше, с четырьмя ответвлениями коридоров и одной большой аркой, прикрытой белыми тканями. Все было испещрено окнами, и свет носился зигзагами, ложась на вытянутые руки каменных мертвецов, которые смотрели со стен и молились, или плакали, или кричали в отчаянии.       Здесь не было песен, но Гоуст почти мог услышать скорбь. Она звучала в его ушах, нудная и тяжелая, медленно извивающаяся, как змея, меланхоличная и мрачная. Все, что он видел, эту скорбь пробуждало из самой глубины его нутра, словно во всех людях, живущих на свете, она была глубоко похоронена и оживала среди этих залов.       Что-то здесь оседало на плечах, как слои пыли и пепла. Это было место для мертвецов и сожалеющих. Гоуст видел Башни, которые взывали к ужасу. Но эта Башня, светлая и одинокая, казалась страшнее.       — Здесь никого, кроме тебя? — спросил он, поднимая глаза к потолку, откуда к нему безнадежно обращались те, кому уже не помочь.       — Здесь есть кто-то, — ответила Моргана. — Но я одна.       — И что это значит?       — В моей Башне есть тела и души. Они не всегда существуют в единстве.       Он все равно не понял; обычно это означало, что следовало прекратить спрашивать.       — Так ты хранительница склепа?       — Для смертного это может быть так. Это покаяние, которое я избрала и которое было мне назначено. Желаешь ли ты осмотреть здесь что-нибудь?       — Предлагаешь поглядеть на мертвецов?       — Нет, — Моргана улыбнулась не ему, но куда-то в пустоту. — Прошу прощения; твоя цель не столь материальна. Я — Хранительница Авалона и множества магических артефактов, известных этой земле. Иногда те, кто добирается до моей Башни, желают одного из них.       — Мне нужен один, — сказал Гоуст. Потом исправился: — Мне нужно больше.       — Обдумай свои слова, — посоветовала ему Моргана. — А пока пойдем.       Она ввела его в один из коридоров, где ожидала узкая, спрятанная за углом лестница. Они поднялись еще выше и оказались в более темных залах, соединенных рядом колонн и арок, спутанных между собой, как зеркальный лабиринт. Каждый из них был освещен разными цветами — окна были витражными, едва прозрачными.       Пока они шли, Гоуст повернул голову и вдруг увидел сквозь проемы в стенах коридор — такой же испещренный колоннами и арками, как и тот, по которому они шли. Казалось, где-то там должны были появиться две фигуры, идущие под руку, как отражение. Колонны все двигались, но те комнаты были столь далеки, что оставались неподвижны, тусклые и заброшенные.       — Что там? — спросил Гоуст, не отрывая глаз от тех залов.       — «Мертвецы», — ответила Моргана, — спящие в своих склепах. — И хотя она передразнивала его, спокойствие и глубина ее тона, пусть и гладкого, как шелк, не выражали должного веселья. — То, чего ни один смертный не пожелает видеть.       В самом центре комнат стоял большой круглый стол, цельный, из светлого дерева. На нем были выжжены необычные символы, и каждое из пустых кресел, расставленных вокруг него, было подписано золотом. Потолок над столом был вогнутым, как купол, и в этом куполе плавали светящиеся кристаллы, похожие на звезды, синие, белые и золотые. И рисунки на столе, и росписи на стульях — все чарующе сверкало в их свете.       — Это… — Гоуст замолк.       — Да, — ответила Моргана. — Круглый стол, созданный в давние времена Мерлином для короля Утера Пендрагона. Теперь он прискорбно пуст. Но однажды места его снова займут. Уже не рыцари, но не уступающие им в доблести мужи и девы.       Гоуст обернулся к ней.       — Ты знаешь это наверняка?       — Да. Тебе проще было бы поверить в это, если бы ты осознал жизнь как цикл.       — Не у всего есть возможность вернуться. Вещи забываются. Иногда им там, в бездне, самое место, — сказал он. — Это не цикл.       Моргана не ответила, но эта безответная тишина была полна снисхождения.       Один из залов был маленьким и закрытым от прочих. Внутри царил сумрак, рассеиваемый лишь огромным витражным изображением луны, солнца и звездного неба на потолке. Зодиакальные знаки на нем сходились в колесо времени, обрамленные картинами стихий — зимних бурь и бушующих весенних вод, летних языков пламени, сжигающих сухие листья, и плодородной почвы, питающей корни деревьев и цветов. Вдоль стен тянулись переполненные книгами шкафы, письменный стол был завален бумагами. Было тесно, прохладно и таинственно, все окружало какое-то глубокое дыхание, словно сам мир дремал совсем рядом.       Моргана предложила ему занять один из двух стульев, что стояли прямо под изображением луны и солнца, а сама, аккуратно расправив складки платья, села напротив. У нее была прямая осанка; она пристойно сложила на коленях руки. И все же что-то в ней словно стеснялось собственного величия. Вся эта скромность, эта доброта были искренни, но было в них и что-то горькое.       — Итак, — начала Моргана, — ты пришел сюда ради своего возлюбленного. Ради…       — Джона. Джона Мактавиша.       — Джона Мактавиша, — повторила она с задумчивой улыбкой. — Конечно. Твой путь почти подошел к концу. Я полагаю, тебе многим пришлось пожертвовать, чтобы оказаться здесь.       Он не ответил.       — Ты жалеешь? — поинтересовалась Моргана.       — Нет, — сказал Гоуст. Было странно терять самое счастливое воспоминание — сознательно отказываться от такой большой части себя, но теперь это казалось не таким важным. Он смирился бы с этим, как смирился со многими другими потерями.       — Хорошо, — ответила Моргана. — Прошу прощения, я еще недолго оставлю это проклятье у тебя на шее. У меня нет причин сомневаться в твоей искренности, и я вижу сквозь обман, как сквозь стекло, но все же, поскольку оно плата за обиду, когда-то нанесенную, я не имею права прикасаться к нему до того, как твой путь будет завешен.       Он почти забыл о проклятье; оно его не беспокоило. Смысла лгать все равно не было. Никто не задавал ему вопросов, от которых следовало бы уклоняться, и всякое слово имело силу вне зависимости от того, говорил он правду или ложь.       Его интересовало другое.       — Я встретил Мерлина. У Нимуэ. Он сказал, что я уже бывал здесь раньше. И все говорят со мной так, словно знают меня. Как?       Моргана улыбнулась.       — Жизнь — это цикл, — ответила она. — Мы живем раз за разом, усваивая ошибки и повторяя их.       — Но как это мог быть я?       — Это был ты; но теперь ты другой. Вы одно и то же, но разное, из разных времен, но с одинаковыми судьбами и желаниями. В те давние времена ты, как и теперь, приходил за своим возлюбленным. Тем же, которого любишь и сейчас. Но тогда ты был более жесток и безжалостен. Много зла ты оставил за собой, и теперь пожинаешь его плоды.       Гоуст все еще не верил до конца в возможность этого. И все-таки, если оно было так… он не винил себя. Уже одно это заставляло его чувствовать себя странно.       — Почему? — спросил он после короткого раздумья. — Почему это повторяется?       — Почему люди умирают и рождаются? Все существует так, как оно существует, в непрерывном самовоспроизведении.       — Я не об этом. Об Авалоне. Почему я здесь?       — Разве тебе это не ясно? Потому что это твой выбор. Всегда. И ты решаешься на него, потому что твоего желания и твоих сил для того достаточно.       — Это предназначено?       — Все существующее имеет причину и потенциал, связанный с его началом. Это и есть то, что мы называем предназначением. Твой выбор определяется сущностью твоего рождения, но он не совершен кем-то другим. Он зависит только от тебя и может быть любым.        — Тот я вернул того, за кем пришел?       — Это неважно. Если прошлое закрыто, оно тебе не нужно.       — Но я могу вернуть его? Сейчас?       — Это возможно, — улыбнулась Моргана. — Расскажи мне, чего ты хочешь.       Он рассматривал ее, ища любой след неискренности, лицемерия. Но она слушала и ждала с доброжелательностью, которая казалась почти мученической, рожденной из долгого страдания и потому, как ничто другое, подлинной. Ее белое лицо походило на луну, так же призрачно сияющую в тусклом свете, и слабая улыбка напоминала склоненный месяц.       — Керидвен разрешила мне воспользоваться котлом, который способен возрождать мертвых. Но она сказала, что только ты можешь дать позволение и провести ритуал. Поэтому я пришел просить благословения и твоей помощи.       Моргана кивнула.       — Ты получишь мое позволение и благословение.       — Так просто?       Она наклонила голову, казалось, слегка позабавленная.       — То, что кажется простым на первый взгляд, может много стоить в будущем. Но я не верю, что какое-либо из моих условий заставит тебя усомниться. Если молот Бригит не разорвал твоего сердца, то клятва, которую я попрошу, даже не поколеблет его.       — В чем я должен поклясться?       — Скажи мне, Гоуст. Если бы перед тобой встал выбор: пройти весь путь заново или оставить жизнь как она есть, лишившись своего возлюбленного, — решился бы ты снова избрать ту же дорогу?       — Да, — просто ответил Гоуст. Другого ответа не было. Хотя он хотел бы, чтобы был.       — Хорошо, — одобрительно произнесла Моргана. — Тогда поклянись, что в следующий раз ты сделаешь тот же выбор.       «Они желают изо всех сил избавиться от тебя», — сказал ему Талиесин, и эти слова вдруг обрели глубокий смысл. Давал ли он такую клятву в прошлый раз? Заставила ли она его опустить руку в гребаную урну, не подчиняясь самому себе, и осквернить прах? Было ли все это безумие наваждением? Все, что он пережил, что чувствовал?       Моргана продолжала смотреть на него, не изменяя выражения. У нее были острые, величественные черты, и на них лежала мягкость, даже скорбная нежность. Но без них ее облик стал бы таким же хищным и холодным, как и у остальных Дев.       Пристально вглядываясь в нее, с напряжением и злобой, просыпающимися глубоко внутри, он спросил:       — Зачем?       — Я знаю, о чем ты думаешь, — произнесла она в ответ. — Но твои мысли поспешны и оттого ведут к заблуждению. Клятва — это не принуждение. Даже если ты согласишься дать ее, ты можешь исполнить ее или не исполнять. То, что ты о ней не помнишь, освобождает тебя от необходимости лгать, когда перед тобой снова встанет выбор.       — И еще раз — зачем?       Моргана некоторое время молчала. Отсутствие улыбки не придавало ей злобы, только какую-то холодную печаль.       — Для каждой из нас, Девяти Дев, ты — большой секрет, — заговорила она наконец, глядя куда-то в сторону, далеко отсюда во времени. — Твои страдания и твоя воля преодолели жизнь и смерть, и теперь ты сокрушаешь все, что есть перед тобой, по собственному желанию. И желание у тебя только одно — вернуть того, кого ты любишь. Такое же выходящее за грань жизни и смерти, как и вся твоя сущность. Мы не должны позволять тебе идти вперед, но ты всегда сильнее, и потому мы, нехотя, уступаем твоей воле, ибо у нас есть то, что мы сами хотим сохранить, — наша гордость, наша жизнь, наши владения, наша любовь.       Она перевела взгляд на Гоуста.       — И вот что действительно загадочно. То, что не перестает впечатлять меня, сколько бы лет ни прошло. — Она скользнула по нему глазами, словно видя по-новому. — Вся твоя внутренняя сила уходит только на любовь и ни на что больше. Считай себя эгоистом, считай свою душу раненой, но для меня, жизнь которой длинна и наполнена сожалениями, это проявление чистой любви. Когда ты приходишь, тебе ничего другого не нужно — ни власти, ни признания, ни богатства, ни прощения. Только нарушить ход вещей из любви. Ради этого ты готов склонить нас всех и требовать под страхом смерти. Вся воля — на любовь.       Она вздохнула и улыбнулась, казалось, подумав о чем-то хорошем. Гоуст смотрел на нее широко раскрытыми глазами и видел в ней то, что иногда видел в своей матери, — дважды или, может быть, трижды за всю жизнь, потому что, в отличие от Девяти Дев, его мать была простой женщиной с простыми эмоциями.       Моргана смотрела на него так, словно видела его сквозь все. Сквозь отца, сквозь армию, сквозь Робу, сквозь службу, убийства, равнодушие, смех. Как будто она смотрела на младенца Саймона Райли. Как будто она смотрела на того, кто еще не стал Саймоном Райли.       — Мы не можем одолеть тебя, — произнесла она с добротой, — но мы наблюдаем за твоей судьбой и ждем, когда она изменится. Мы ждем дня, когда ты примешь иное решение. Когда ты пожертвуешь любовью, чтобы жить дальше. Тогда, когда ты нарушишь эту клятву, цикл жизни и смерти примет тебя, мир снова обретет гармонию, а ты — счастье. И мы будем спокойны.       Она замолчала, и тишина вокруг была наполнена силой ее слов. Гоуст сидел как громом пораженный.       Потом засмеялся, и гнев, который он испытывал, трещал в его смехе.       — Я клянусь, — сказал он. И добавил мысленно: сука. — Ты хочешь клятву, вот она. Я всегда буду выбирать его.       Моргана кивнула все с тем же выражением доброты, в глубине которого скрывалась скорбь. Как будто она уже видела это раньше и видела все концы, которые последуют затем.       — Тогда закрепим твою клятву благословением, — она протянула ему руку.       Он наклонился, желая обхватить ее пальцы, но она покачала головой и приказала: «Другую». Тогда он поднял руку, проклятую Калех, и Моргана мягко заключила ее в клетку своих холодных и сухих ладоней. Ее губы зашевелились вокруг древних слов, певучих и полных грозы, и ощущение ее благословения было почти физическим, прошедшим прямо сквозь его нечувствительные пальцы. Однако когда она отпустила его, фиолетовая омертвелость все еще струилась до запястья. Моргана отстранилась и поднялась со стула.       — Эта магия обратима, — сказала она. — Но она принадлежит Калех, и ей решать, когда проклятье будет снято. Идем. Полагаю, теперь пришло время отправиться в путь, если больше ничто тебя здесь не задержит.       Он поднялся вслед за ней.       — Один вопрос. Просто любопытство.       Она заинтересованно посмотрела на него.       — Король Артур мертв?       Когда ему было пять и мать впервые читала ему эти легенды, просто и невинно изложенные в детском сборнике, он был так озабочен этим вопросом, что, казалось, мог лопнуть от любопытства. Дело было даже не в том, выжил ли Артур или умер; само отсутствие прозрачности, завершенности истории нервировало его. Через год он об этом даже не вспоминал.       Брови Морганы опустились, но не потому, что она рассердилась, а скорее потому, что вопрос ее расстроил.       — Он был близок к тому, чтобы умереть. И, возможно, должен был умереть, — ответила она тихим голосом. — Предназначение его мне все еще не известно. Однако он не жив и не мертв. Он спит. Быть может, однажды мне посчастливится увидеть, как он просыпается. Но я не надеюсь. Все, что я делаю, это жду и исполняю свой долг.       Моргана протянула ему руку, и он снова положил ее ладонь на свое предплечье, позволяя ей вести их по коридорам Башни Раскаяний снова вниз, в светлый и чистый зал.       — Что это за огромное дерево? — спросил Гоуст, выглядывая в окно, где темные борозды коры тянулись подобно лавовым сгусткам в струях света.       — Это Великое Древо, — сказала Моргана, снисходительная к его небрежному невежеству. — Оно источник света и жизни. Ветви его из серебра и золота и обладают силой вести всякого, кто получит их в дар, в мир богов и их вечной праздной жизни. Корни же его уходят глубоко под воды, в царство мертвых, где властвует Гвин ап Нудд.       — Царство мертвых на дне?       — Под дном, — исправила Моргана. — Если бы твой человек был похоронен, а не сожжен, тебе пришлось бы спускаться за ним в самые недра земли. — Она улыбнулась и покачала головой. — Мне представляется, Гвин разразился бы проклятьями, будь оно так.       Гоуст не стал спрашивать.       Они покинули Башню Раскаяний и вышли во двор, к плачущим статуям. Их тени смутными пятнами легли на серо-бледный мрамор, по которому текли слезы тех, кто был заключен в камне. Лестница струилась вниз, как ручей, полный порогов, и светящиеся корни Великого Древа обвивали ее с обеих сторон. На этой лестнице было не так много ступеней. Теперь, когда Гоуст опустил ногу на первую ступень, он не почувствовал и намека на ту бесконечность, какая расплескалась у него в сознании во время подъема.       — Ты довольно быстро разгадал маленький трюк с лестницей, — сказала ему Моргана. Они шли под руку, словно прогуливающаяся пара под солнцем в саду. — Обычно он надолго задерживает всех, кто пытается добраться до моей Башни. Как ты это сделал?       — Мне рассказали, — ответил он.       — Кто? — Моргана выглядела искренне заинтересованной.       — Человек, за которым я пришел. Мой «возлюбленный».       Моргану, казалось, изумил ответ. Ее глаза широко раскрылись, и она долгое время молчала. Хмурая морщина пролегла меж ее тонких темных бровей. Затем, когда четверть пути осталась позади, ее лицо разгладилось в спокойствии и понимании.       — Он знал? — неясным тоном спросила она.       — Да. Все это. Задолго до того, как умер.       Моргана ничего больше не добавила, и если это известие озадачило ее, то не больше, чем оно озадачивало самого Гоуста. Они продолжили идти в тишине. Ступени одна за другой оставались позади, пока свет дерева сиял над ними. Равнодушие вечности исходило от него, неутешительное и холодное.       Когда же они достигли земли и лестница протянулась за их спинами еще одним бессмысленным, прошедшим препятствием, Моргана сказала ему:       — Теперь мы пойдем к Башне Посевов. И сколько бы ни заняла у нас дорога, мы будем идти нашими ногами, не слушая зова усталости или жажды. Ибо таковы судьба и предпочтение таких, как мы, которые обречены на самый тяжелый путь за все наши прегрешения.       Она говорила так, но Гоуст шел с ней нога в ногу, и мир складывался под ее поступью, словно бумага. Рисунок земли и неба не менялся, время не текло быстрее или медленнее, но все вокруг как будто преклонялось перед ней и следовало ее невысказанной воле — оказаться там, куда вел ее путь. Он давно не мог сосчитать ни часов, ни дней, и время потеряло свою сущность и значимость, но если бы он предположил, что шел от Башни Посевов до Башни Раскаяний двенадцать часов, то обратная дорога вместе с Морганой отняла не больше трех. Сама Моргана если и знала об этом, то оставалась скромна и молчалива, не нарушая тишины, пока природа не зацвела вокруг них, не запахла зеленью и жизнью, сладкой терпкостью лета. Камни были покрыты густым мягким мхом, пушистым, как ковер, кроны деревьев окружала зеленая дымка.       Когда мягкая и густая трава зашелестела под их ногами, Моргана сделала глубокий вдох и поглядела наверх, на ручьистую застенчивость кроны.       — Так давно, — неясно произнесла она. — Я позабыла, как прекрасны могут быть эти земли.       — Как долго ты не покидала Башню?       — Невозможно сказать. И потому неважно.       — Ты знаешь, сколько времени прошло? С тех пор, как я здесь?       — Много. И нисколько. Полагаю, ты уже заметил, что время на Авалоне течет иначе для каждого, кто его населяет. Мы, Хранительницы, не знаем старости и упадка. Те, кого мы любим, одарены долгой, долгой жизнью. Те, кто поклоняется и служит нам, живут лишь немногим дольше, чем люди по ту сторону. Ты, чужак, замер здесь. Твое время застыло. Голод и жажда не терзают тебя, усталость не сокрушает тело. Однако ты все еще испытываешь боль. Разум твой остается таким, как прежде, и уже измучен всем, что тебе довелось пережить. Но в этом и смысл пути.       «Путь — это священный ритуал», — сказал ему Томми в самом начале.        Что изменилось?       Он вдруг остановился и от души засмеялся. Смех просто лопнул у него в груди и вырвался наружу резкими звуками. Он смеялся над собой, над тем, до какого абсурдного идиотизма могут довести человека чувства, над тем, какой идиот — человек.       Ритуалы служили для того, чтобы меняться. Гоуст, казалось, только воссоединился с самим собой — обрел смелость признать, что скучает по мертвецу. То, что сумел бы сказать даже ребенок, он сказать не смог. И только ад вернул его сердце на место.       Моргана стояла рядом, наблюдая за ним с легким любопытством и собственной полуулыбкой.       — Что тебя так развеселило? — спросила она, когда он презрительно выдохнул, завершая приступ самоуничижительной грусти.       — Глупость, — честно ответил он и снова предложил ей руку, на что она охотно согласилась. — На той стороне я встретил духа, который привел меня сюда. У него было лицо моего брата. Он сказал, оно ненастоящее.       — Высшие духи могут обретать форму в зависимости от представления того, кто их видит, и от их собственной сущности, — сказала Моргана. — Однако я сомневаюсь, что это мог быть твой брат, если только он не был мертв и не блуждал достаточно долго, чтобы обратиться в духа-проводника.       — Понятно, — отозвался Гоуст. Он знал. Было бы странно и неправильно надеяться.       Лес перед ними опал, и руины Башни Посевов предстали в знакомом розовом тумане, окруженные черными линиями дыма, поднимающимися от земли. Сколотый край вершины обнажал темную внутренность, безжизненную и старую. Каменный мост вел через ров с бегущими водами, однако знакомого карлика не было.       Они прошли по мосту, перешагивая через самые серьезные трещины. Гоуст однажды вел политическую заложницу через гору — им предстоял целый день пути по крутым каменистым склонам и глухим лесам без троп. У заложницы были неплохие нервы, но в горах они начали сдавать. Он успокаивал и инструктировал ее. Помогал ей пройти самые сложные участки. Теперь он чувствовал себя похоже. Хотя Моргана была хозяйкой всех этих мест и ни один камень не осмелился бы помешать ее ровному шагу, он все равно шел первым и протягивал ей руку, как какой-то джентльмен. Она принимала помощь так, словно действительно могла в ней нуждаться. Было в этом что-то доброе, хотя он все еще не обманывал себя доверием к кому-то на этом сумасшедшем острове.       У самой Башни, среди обломков камней, когда-то бывших стенами, их ожидала Бригит, дева в черной вуали. Когда они подошли, она поклонилась.       — Госпожа Моргана, — произнесла она. — Это честь, встретиться с тобой снова.       — Как и для меня, милая Бригит, — ответила Моргана с благодарностью, но ее улыбка была тусклой по краям, как будто чужое почтение причиняло ей боль. — Спасибо, что встретила нас.       — Мы подготовили для человека без имени быка, прекрасно подходящего для жертвоприношения. — Лицо Бригит, скрытое черным, за которым можно было разглядеть лишь что-то неясное, мало похожее на человеческие черты, повернулось к нему. — Прошу вас, идемте за мной.       Сколько вежливости, подумал Гоуст. Надо было всего лишь взять с собой нужного человека.       Бригит повела их не через Башню, но через руины вокруг нее. Это было печальное зрелище, как разлагающееся тело, через ребра и плоть которого они путешествовали. Вокруг было не так много щелей, сквозь которые можно было пробраться, и повсюду лежали щебень, остатки металлов и дерева. Затем Бригит провела их через второй мост, и они вышли на знакомые зеленые поля, вздымающиеся, словно груди самой матери-земли, сладостно вздыхающей.       Стадо быков паслось неподалеку от моста. Гоуст прежде не видел быков своими глазами, но сомневался, что они могли быть такими огромными, как эти — все черные с фиолетовым отливом, высотой не меньше чем с человека, покрытые гладкой мускулатурой, с рогами, напоминающими воинские короны, и мощными мордами.       — Это он, — сказала Бригит.       Две широкоплечие сильные женщины в открытых нарядах пасли одного из быков. Гоуст не знал, чем он отличался от других, но Бригит, вероятно, понимала лучше.       — Он последует за вами и подчинится вашей воле, — продолжила она. — Бык — умное животное. Он жертва, которую ты приносишь ради того, кого любишь, человек без имени. Кровь от крови твоего возлюбленного. Пусть твое отношение к нему будет должным.       Гоуст, конечно же, не собирался проявлять какую-либо агрессию к животному, которое способно было распороть ему брюхо одним мощным движением. Но он согласно наклонил голову, заверяя, что последует наставлениям.       Женщины вручили ему толстую веревку, обвитую петлей вокруг шеи быка. Гоуст не знал, можно ли смотреть быку в глаза, но казалось, что тот смотрел прямо на него, мотая челюстью во время жевания. Бык был крепким, сильным. Рассматривая его, Гоуст еще яснее понял: это конец. Осознание этого ударило ему в голову.       Этот зверь, живой и дышащий, истечет кровью на алтарях, чтобы вернуть к жизни человека. Ему перережут горло, возможно, разделают на части, чтобы налить кровь в котел. Гоуст не относился особенно сердечно к смерти животных. Но он чувствовал, что это почти — почти — больше того, что он хотел дать. И хотя он поклялся перед Морганой, на самом деле он не знал, как долго протянет его слово.       На прощание Бригит почтительно поклонилась им — или не им, а Моргане.       — Доброго пути через наши земли, — сказала она. Моргана в ответ величественно и сердечно поблагодарила ее.       После этого они отправились по тропе мимо полей и лугов. Отовсюду ветер доносил запахи животных и сладкой пыльцы, свет дерева золотил посевы, и их колыхание напоминало колыхание золотого моря. Бык переступал медленно, но был таким большим, что едва не уходил вперед. Он был послушен и словно знал, куда и зачем его ведут, и принимал свою судьбу с равнодушием, свойственным тому, кого взращивали на убой.       Моргану не беспокоили ни запахи, ни грязь. Она осматривалась вокруг так, словно пыталась зачерпать океан в кубок для вина — со страстью и смирением перед заведомо невозможным. Пурпур ее подола давно посерел от каменной и дорожной пыли.       — Значит, Девять Дев не часто видят друг друга, — сказал Гоуст, когда они подошли ко второму мосту. Моргана шла впереди; Гоуст следовал за ней и вел быка.       — Обыкновенно во встречах нет необходимости, — ответила Моргана. — Но ради поддержания связей, чтобы выказать симпатию или обсудить важные вопросы некоторые из нас путешествуют.       — Но не ты?       — Мое предназначение отделяет меня от других.       — Ты снова и снова говоришь о своем предназначении. В чем оно заключается?       — Хранить тех, кто когда-то вернется в мир, и хранить мир для тех, кто когда-то вернется.       — Для этого обязательно одиночество?       Моргана взглянула на него ласково и провела по сильной и широкой шее быка, который фыркнул от ее прикосновения.       — Мое предназначение также есть мое наказание. Я совершила много зла, от которого не могу отречься. Верное служение в одиночестве напоминает мне о смирении, какое должны нести могущественные. Мой учитель был одним из тех, кто подает мне пример ныне.       — Мерлин? — предположил Гоуст.       — Верно, — улыбнулась Моргана. — Хотя судьба его печальна, она не постыдна и не достойна осуждения. Мне понадобилось много времени, много грехов и бессмертие, чтобы понять его наставления.       — Ты религиозна?       — Мне свойственна христианская добродетель. Но религия, какой чту ее я, отличается от религии, какой ее знаешь ты.       — Твоя религия позволяет пытки? Охоту с отрубанием голов? Или рассекать человека, пока он не истечет кровью, а потом лечить его и повторять это снова и снова?       Теперь ее взгляд был полон неуместного сочувствия, в котором никто не нуждался. И все же она сказала:       — Авалон не подчиняется христианским законам. Авалон подчиняется воле природы. Здесь есть место для всякой силы, будь то сила смерти и жестокости или сила прощения и милосердия. Я сожалею, но твоей человеческой меры не хватит, чтобы понять и принять эту жизнь. Не до тех пор, пока ты не соприкоснешься с самыми глубокими ее тайнами, а эти дни, если мне позволено надеяться, наступят еще не скоро.       — И все же наступят, — сказал он, не вопрос и не утверждение.       — Да, — с туманом сожаления ответила Моргана. — Да, однажды они наступят.       Подумать только, и когда-то он жил обыкновенной жизнью, без магии и обещания бессмертия на службе у богини войны и разрушения. Старые добрые, блядь, дни. Он скучал по Гэррику — самому обычному и мудрому в своей небрежной простоте человеку, которого он когда-либо встречал.       — Расскажи мне о ритуале, — сказал он, пока густая ивовая роща вокруг них снова растворялась в чистоте равнинных полей, по которым бродили люди и животные.       — Что ты желаешь узнать?       — Это будет он, когда он вернется?       Его голос не выдавал грызущей его кишки тревоги. Магия, волшебство, но он не верил, что это возможно — вернуть человека с простреленной головой, словно смерти никогда не было. И из чего? Из крови быка, праха и пары заговоров? Он готовил себя к тому, что в котле появится разваренный монстр Франкенштейна, ничего не понимающий, не помнящий и едва ли похожий на Джонни. Все внутри него скручивалось, когда он думал о такой вероятности. И если бы оно так и случилось, то он никогда, никогда не простил бы себя за тот момент слабости и безумия в поезде.       Когда они говорили о проклятьях, вот что представлял он: из раза в раз, в разные времена, совершать этот мучительный путь ради того, чтобы проклясть себя и того, кто ему дорог, на остаток вечности. История, которая подошла бы ему.       — Это будет он, — ответила Моргана, и, хотя ее слова не до конца развязали узел в его груди, он почувствовал смутное облегчение. — И он будет таким, каким был в последние дни жизни. Я постараюсь ничего не упустить, но это сложная магия, столь глубоко проникающая в самые основы жизни, что даже мне будет тяжело вернуть такую тонкую вышивку памяти и разума. Возможно, несколько воспоминаний останутся упущены. Но это будет он, со всем, что определяло и формировало его всю жизнь, и, когда он вернется, все его существо будет стремиться восстановить себя.       — Звучит невозможно, — сказал он. — Но я буду надеяться, что ты права. Лучше бы так и было.       — Что ты предпринял бы, если бы было иначе? — с любопытством спросила Моргана.       — Я не знаю, — честно ответил Гоуст. — В прошлый раз я убил всех. За свою семью. У меня не так уж много того, что можно потерять.       Говоря так, они преодолели деревню и последний мост, ведущий к окраинам земель Бригит. Свет дерева постепенно угасал, возвращая сумерки наступающей ночи, густую темноту неба и яркость звезд. Башня Превращений, окруженная чарующе освещенными во тьме зелеными садами, уже возвышалась впереди, и ворота были распахнуты в приветствии. Реальность снова навалилась на Гоуста подобно лавине. Все внутри него продолжало натягиваться, как перед рискованной миссией со множеством белых пятен в условиях.       Они вошли в грушевый сад. Вокруг было пустынно — все женщины, что когда-то ходили здесь с корзинами, исчезли, и только светлячки порхали между кустами. Растения, похожие на глаза, продолжали светиться, как маленькие фонари. Невидимое разнообразие птиц издавало меланхолические свирели, которые в таинственной тишине сада казались еще громче, пронзительнее. Бык тихо фырчал; его мощные копыта сминали траву.       Во дворе Башни их встретила женщина в знакомых пыльно-розовых одеяниях. Увидев их, она опустилась на колено в почтительном поклоне.       — Приветствую вас в Башне Превращений, госпожа Моргана.       — Пожалуйста, встаньте, — попросила Моргана. — Мы пришли к деве Керидвен.       — Я немедля провожу вас, госпожа, человек без имени. Прошу, следуйте за мной.       Она ввела их в Башню. Первый зал был полностью покрыт растениями — лозами и вьюнами, папоротниками и мхами, будто сад не мог остановить себя в цветении. Затем знакомые огни осветили стены и высокие потолки с узорами цветов, статуи животных, охраняющих залы, возвысились перед ними в своей естественной величественной ярости. Стук копыт быка эхом разносился вокруг, но Гоуст едва замечал виды и звуки вокруг себя. Его напряжение привычным образом ушло в профессиональную неподвижность. Он заставил свои руки не дрожать, сосредоточил внимание на спине идущей впереди женщины, просто чтобы не давать мыслям бегать. Предвкушение и волнение отличались от тех, которые он испытывал во время вылазок. Они скорее напоминали о детстве. О желанном и непредсказуемом, об ожидании беды, с которым он ходил вокруг своего отца в памятные дни.       Наконец их ввели в тронный зал Керидвен, где она восседала праздно и неподвижно, едва ли иначе, чем в последний раз, когда он ее видел.       Стоило им войти, как все, кто был вокруг, упали на колени. Разнеслось эхо взметнувшихся тканей. Даже движение огня замерло не то в страхе, не то в почтении. Головы склонились, спины сгорбились. Только Керидвен осталась сидеть, хотя и выпрямилась, сразу став еще выше и внушительнее.       — Госпожа Моргана, — поприветствовала она. — Я рада видеть тебя в моей Башне. Прошу тебя, распоряжайся здесь всем, как своим собственным.       Она говорила серьезно и торжественно. Гоуст едва узнал в ней ту хохочущую и злую гигантшу, которая посадила его в котел.       Моргана только улыбнулась.       — Благодарю за теплый прием, Керидвен. Я тоже рада видеть тебя после столь долгой разлуки.       — Означает ли твое появление, что ты согласилась на ритуал?       — Именно так. У этого человека есть мое согласие использовать Котел Возвращения, если твоя воля тому не противоречит. И я проведу ритуал — разумеется, с большой надеждой на твою помощь. Твои немалые умения значительно помогли бы мне.       — Ты получишь все, чего пожелаешь, — пообещала Керидвен. — Прошу всех встать! Мы проведем ритуал с Котлом Возвращения.       Женщины поднялись с колен, поправляя юбки, — и тогда началось движение. Готовилась жаровня, разжигался сильнее огонь. Часть женщин ушла за котлом. Другие — увели быка, забрав из рук Гоуста веревку. Знакомые процессии тянулись из зала в зал, нога в ногу, в одном темпе, неторопливо, но торжественно.       — Ты готов, человек без имени? — спросила Керидвен, глядя на него сквозь суету, сквозь поток. Он поднял взгляд и посмотрел на древние огни ее глаз, светящиеся из тени, на волосы, оплетающие плечо, как черный ручей, стекающий мимо обнаженной груди. Ее красные одежды напоминали кровь. — Твое желание вот-вот исполнится, и путь подойдет к концу. Не желаешь ли забрать назад клятвы, которые дал?       — Я дал все клятвы, которые хотел дать. И не клялся ни в чем, чего не могу исполнить, — ответил он. — Разговоры можно оставить позади.       Керидвен улыбнулась.       — Как пожелаешь. Однако перед тем, как все начнется, исполни обещание: ответь на мой вопрос. Откуда тебе известно о Котле Возвращения?       Гоуст криво, без веселья, улыбнулся под маской.       — Услышал однажды старую историю. Подумал, что это сработает.       Глаза Керидвен сверкнули, когда она прищурилась.       — Почему?       — Тот, кто рассказал ее, никогда не чесал языком попусту. Как оказалось. Когда он вернется, сможешь спросить его сама.       В другое время ее удивление могло бы доставить ему удовольствие. Но теперь ему не было до нее никакого дела. Он испытывал только какое-то мрачное волнение, плещущееся о ребра.       Гоуст почувствовал на плече руку и обернулся, готовый отстраниться и ударить. Но это был Талиесин. Вблизи становилось заметно, что его лицо покрывало множество тонких морщин, выдавая возраст под мнимой молодостью.       — Давай отойдем, мой друг, — сказал он Гоусту спокойным тоном. — Все, что происходит сейчас, — священно. Не стоит прерывать это своим нетерпением.       Гоуст взглянул на Моргану. Та, наблюдавшая, кивнула ему с улыбкой.       — Полагаю, ты не позволишь коснуться праха никому другому, — произнесла она. — В таком случае тебе придется самому поместить прах в котел. До тех пор твое участие не требуется. Если желаешь — наблюдай.       Тогда Гоуст позволил Талиесину отвести себя в сторону, в один из затемненных углов с украшенными орнаментом каменными скамьями. Воздушные одежды женщин придавали их походкам нечто туманное, плывущее в полном жара воздухе. Гоуст видел в другом конце зала, издалека и странно, словно на кинопленке, быка, мотающего головой с круглым нимбом рогов.       — Ты все-таки сделал это, — сказал ему Талиесин, вторгаясь в его нервно-смутное помешательство. — Как тебе это удалось?       — Я ничего не делал, — ответил Гоуст рассеянно; его взгляд скользил по всему происходящему. — Все было сделано для меня. Моргана легко дала согласие. Ты был прав, — добавил он, вырываясь из дымки волнения. — Они действительно желают избавиться от меня. Я действую на нервы самой природе.       Талиесин коротко рассмеялся.       — Я не сомневался в этом. Такая у тебя душа.       — И что ты видишь в моей душе?       — Я не «вижу» в душе. Не совсем так. Но сейчас могу сказать, что ты взволнован. Но не могу понять почему. В тебе нет ни капли сожалений. Неужели это волнение перед величием акта преодоления смерти?       — Нет, — ответил Гоуст. — Я просто жду.       — Чего?       — Дерьма.       Талиесин вопросительно поглядел на него, затем осмотрел ряды шествующих. В зал уже вносили котел.       — Девы не могут нарушить свои клятвы.       — Я не просил клятв. И никто мне не клялся.       — И все же слова имеют силу. Особенно слова столь могущественных чародеек, как Девять Дев. Более всех пострадают они сами, если пойдут против собственных обещаний. Будь настороже, но не совершай глупостей, друг мой. Этот ритуал не проводился уже очень давно. Он сложен и опасен. Девы знают свое дело лучше. Ты уже сделал все, что мог, — теперь остается лишь ждать.       Гоуст промолчал.       Котел, который вносили на своих плечах пять сильных женщин, был черным, с бугристой поверхностью, и от него исходило такое зловоние, которое клубилось в душном воздухе и расходилось повсюду удушающими миазмами. Гоуст под маской сморщил нос, едва выдерживая вонь. Талиесин прикрыл рот и нос рукой и со злым выражением произнес: «Я уже и забыл, как он пахнет».       Они наблюдали за тем, как котел устанавливали над жаровней. Не потревоженные огнем, женщины опустили его на высокую металлическую решетку, и, когда они отошли, другие начали класть поленья под решетку. Оттуда, где стоял Гоуст, ему трудно было разглядеть все, но он ясно видел быка, возведенного на широкий возвышающийся алтарь, и окружавших его женщин с тяжелыми металлическими секирами.       Голос Керидвен разнесся по залу подобно громовому раскату: сначала мягко, словно журчание, затем разрастаясь до силы, заставляющей все живое бежать.       — Этот бык под священным именем Фемен, кое дано его хозяйкой, покровительницей земли и ремесел Бригит, будет принесен в жертву ради крови его, в коей возродится жизнь человека. Я, Керидвен из Гвинедда, Дева и Хранительница острова Авалон, непреходящая среди тлеющего, восхваляю убиение ради торжества существования, и волей моею этому быку, именем Фемен, будет нанесено пять священных ран, из коих и будет излита кровь его. Благословением сим даю начало ритуалу возрождения, да будет так.       Да будет так, вторили все в зале. Вторил и тихий голос Талиесина, стоящего рядом.       Девы занесли секиры, и лезвия сверкнули, словно по ним пробежали искры. Затем они опустили оружия, и пять священных ран были нанесены. Бык взвыл.       Гоуст не отрывал взгляда. Он лишился страха и отвращения перед смертью животных еще в подростковом возрасте, в лавке мясника, куда пошел работать после школы. Там, в лавке, на стенах висели фотографии охотников и мертвых животных — медведей, волков, оленей, и он часто смотрел на эти черно-белые кадры, потому что это напоминало ему что-то извращенно-христианское, вроде «Тайной вечери» да Винчи, если бы все апостолы поедали Христа.       Но смотреть, как точными разрезами, разрывающими плоть, рушится что-то такое сильное, как тело быка, все еще казалось поразительным. В этом была красота, но не вызывающая приязни; та красота, которую невольно начинаешь замечать с пониманием, что жизнь может утекать через трещины в теле и что каждая трещина — это рана, восстающая против существования. И потому это была та же красота, которую люди называли отвращением, на которую не желали смотреть, которая пугала сама по себе, если плоть рвалась легко, как бумага.       Он заставил себя смотреть, хотя его взгляд был спокоен. Только жизнь, отнятая так легко, заставляла его сжимать кулаки. Но эта жизнь была отнята ради того, чтобы вернуть другую жизнь, — ту, которой так жаждал Гоуст. Это жертва, которую у него были силы принести. Он был глубоко эгоистичен; и не отводил глаз.       Кровь заструилась сразу отовсюду и потекла в глубокие металлические чаши у подножия алтаря, где для них были сделаны специальные выбоины. Как только одна из чаш наполнилась, женщина взяла ее и понесла к котлу, куда вылила блестящей и густой струей. Другая чаша была тут же поставлена на место первой.       Так кровь собиралась, пока не закончилась. Бык издох задолго до того, как последняя капля упала в котел. Туша его, громадная, черная, безжизненная, лежала на алтаре как смехотворно проникновенное воплощение невинности. Агнцы, голуби, быки — не все ли равно? Это внушало тревогу на каком-то глубоко инстинктивном уровне, словно кто-то произнес имя бога, и земля всколыхнулась, кусты вспыхнули огнем и заговорили человеческими голосами.       Моргана поднялась по ступеням к котлу и протянула руки над горячим паром. Она заговорила, но язык был древним и неизвестным. Гоуст не понимал, чего она просила и что приказывала. Но то, как звучал ее голос, ошеломляло — с силой, противоречащей той скромности, которую Моргана носила на себе, как траур. Можно было понять, почему все склонялись перед ней до земли. Одно ее слово, и мир был готов сдвинуться с места.       Она говорила долго, и это было похоже на общение с невидимым духом: быстрое бормотание переходило в громкие, яростные приказы, затем в спокойную мантру. Власть ее слов искривляла воздух.       Затем, когда ее голос затих, она обернулась и посмотрела на Гоуста. Его тело сдвинулось раньше, чем он успел приказать себе идти. Поднявшись по ступеням, он присоединился к Моргане возле котла. Кровь кипела, густая и красная, и ее запах не напоминал о жизни, только о смерти.       — Отдай ему прах, — произнесла Моргана негромко. — И пусть возродится человек.       Твердыми руками он открыл карман — молния звякнула — и сунул руку внутрь. Прах прильнул к его пальцам, странно прохладный, и, взяв украденную из урны горсть, он осторожно высыпал ее в котел. Потом вернулся, наскреб все оставшееся, что мог, и отдал котлу и это тоже.       Моргана вновь протянула руку и заговорила древними речами, повелевая жизнью и смертью. Гоуст слушал и смотрел на кровь, пока пар обжигал ему глаза.       — Что теперь? — спросил он, когда ее голос стих.       — Теперь самое трудное, — ответила Моргана. — Ожидание.       Он резко взглянул на нее.       — Сколько?       — Я не могу сказать наверняка. Кости, плоть и органы формируются, душа ищет себя и собирает по крупицам. Но ты можешь быть спокоен — она отозвалась на мой приказ и вернется в тело, как и прежде.       Гоуст помолчал, нервный и сырой.       — Что я должен делать?       — Что угодно, — сказала Моргана. — Но я полагаю, ты захочешь нести бдение до тех пор, пока твой возлюбленный не возродится. Я буду рядом и тоже присмотрю за ним.       — Спасибо.       Это вырвалось против его воли, случайно и небрежно. Он не собирался благодарить никого, никого здесь — он пережил достаточно дерьма, чтобы знать: все, что он получит, он заслужил. Но на секунду, всего на миг, его чувство, его жажда так переполнили его, что вылились в это.       Глаза Морганы широко раскрылись, и выражение удивления испортило ее красивое лицо. Однако потом ее черты разгладились, и взгляд, которым она окинула его, был полон понимания. Вместо ответа она чуть склонила голову, принимая и не принимая эту лживую благодарность.       — Идем, — произнесла она и направилась вниз по ступеням, прочь от котла.       Гоуст бросил последний взгляд на кипящую кровь, а затем последовал за ней.       На том началось его бдение.       После ритуала Керидвен приказала разделать быка, приготовить и доставить мясо во все ближайшие поселения. Секиры были очищены и отполированы, алтарь — отмыт. Гоуст, сидящий все это время на скамье, возле длинного высокого окна, в которое иногда проникал свежий воздух, наблюдал, как женщины оттирали все борозды в камне розовыми тряпками, а затем выносили ведра, чтобы вылить воду под грушевые деревья. В остальном время как будто замерло. Женщины приходили и уходили. Керидвен была постоянна; восседала на своем троне, лишь изредка подвижная, беседовала со своими придворными и с Морганой, которая также не уходила, верная своему слову. Они втроем сидели в разных частях зала и ожидали.       Ожидание было долгим. Вначале от нетерпения он едва мог сидеть на месте — такое с ним случалось редко, он уже не помнил, когда позволял себе такой уровень проявленного волнения. Но потом, когда нервы начали истощаться, он вернул себе самоконтроль, сел там, где было немного воздуха, и замер, просто глядя на все, как мог бы глядеть из снайперского гнезда. Наблюдал за приходом и уходом женщин, слушал их беседы. Рассматривал Керидвен, пытаясь представить ее рост, если бы она встала, и то, как легче всего было бы ее убить. Заучил все бугры на котле. Сам таскал дерево для жаровни и клал его сверху углей и золы, освобождая позабавленных женщин от их работы. Рассматривал истертые и порванные рукава своей куртки, ощупывал края маски. Изучал изгибы растений на стенах, наблюдал за ящерицами, ползающими в листве, прослеживал трещины в камне. Иногда закрывал глаза, имитируя сон, но даже не задремывал. И в конце концов просто сидел, не думая ни о чем и не делая ничего.       Иногда Моргана подходила к нему, и они вели краткую беседу о мелочах, совершенно ему безынтересных. Когда он еще мог ощущать скуку, эти разговоры помогали; но только ему. Она умела ожидать лучше, чем он, воспитанная столетиями одиночества.       Талиесин приходил и уходил — он был блуждающей душой, и скованность ожидания была ему противоестественна, даже если он пылал любопытством всякий раз, когда возвращался. Уходя и возвращаясь, он всегда кланялся Керидвен, почтительно называя ее «матерью». Иногда он играл на своей лире и пел — в основном для того, чтобы развлечь Моргану, которая однообразно и искренне улыбалась всякий раз, когда он кланялся, и одаривала его краткими аплодисментами, хваля его талант слова. Потом он садился с Гоустом и рассказывал истории о своих похождениях, меленьких и больших. О том, как он узнал всех богов и героев своего времени, и о том, как повидал все края своей земли, путешествуя до самого Аннуна. Гоуст впервые задумался о том, что мифы для кого-то могли быть реальностью. Что люди, окружавшие его, вечные среди преходящего, жили тогда, когда представление о богах еще что-то значило. Для Талиесина это была просто жизнь, привычная и обыденная, хотя и невероятная, и эта простота звучала в его рассказах. Он удивлялся, когда Гоуст чего-то не знал или не верил ему.       В другое время Гоуст мечтал. Обычно он не был мечтателем. Никогда не мог похвастать воображением — до восемнадцати лет он считался тупым, за исключением того, что касалось запоминания вещей. Но после того, как скука начала выедать его, и перед тем, как прошла даже скука, он позволил себе немного помечтать. О Джонни, о доме. Он думал, как отказался от своего отпуска, потому что не нуждался в отдыхе. Теперь он многое отдал бы, чтобы передохнуть неделю. И было бы прекрасно, если бы он сделал это не один.       Но дальше того мечтать казалось опасным и бессмысленным. Вместо воображения он вспоминал. Воспоминания были утешающими, но противными на вкус, похожими на запах от котла: разлагающаяся железная вонь.       Они с Джонни лежали в кровати — единственный раз, хороший раз, за пределами базы, среди чего-то близкого к комфорту. Было тихо; опускались сумерки. Малиновый закат выцветал в сирень, и все постепенно растворялось в вечерней серости, даже черты Джонни, который в очередной раз разглядывал его шрам, водя пальцем от подбородка к уголку глаза, как какой-то чертов фетишист.       — Тебе нравится? — это был первый раз, когда Гоуст действительно спросил.       — Конечно, — ответил Джонни. — Выглядит опасно. Подходит тебе.       — Да?       — Да. Это вроде как… красиво. Такой сильный. И такой слабый. Не знаю, никогда не могу описать это ощущение, когда смотрю на тебя. Как будто ты весь цельный, но в то же время сломанный. Простой, но полный всего. Невероятно. — Он провел ногтем по шраму и слегка оттянул, поднимая верхнюю губу Гоуста. Гоуст позволил ему. — Я бы тоже хотел оставить в тебе что-то. Сделать тебя еще красивее.       — Что, блядь, с тобой не так? — тихо спросил Гоуст, разглаживая большим пальцем тонкую кожу у него под глазом. Все эти слова, то, как Джонни смотрел, было некомфортно, но чарующе и призывно. Он хотел прекратить, но не мог. Просто лежал растерянный, в недоумении.       — Что со мной не так? — повторил Джонни, сильнее наваливаясь на него, напоминая о близости, которую они еще не разъединили. — Я ебаный счастливчик. — Он наклонился, соединяя их переносицы, и тихо сказал: — Никогда не уходи от меня. Я просто умру. Я так хочу быть твоим.       Все это говорилось с такой клятвенной силой, с таким обожанием, с такой неоспоримой искренностью, которых Гоуст не хотел и боялся. В тот момент он впервые подумал о том, что происходило что-то страшное, что он забрел в болото, из которого ему не суждено выбраться. И шагал по собственной воле.       — Прекрати, — напряженным голосом сказал он.       — Я буду умолять, — ничуть не тронутый, ответил Джонни. — Ты же знаешь.       — Замолчи нахуй.       Но Джонни только рассмеялся и поцеловал его. В тот вечер он больше не был таким придурком.       И все же Гоуст знал, что все это тогда — это был Джонни. Его искренность была сокрушительной, и он легко и грубо пользовался ею. Гоуст этого не выносил. Прайс был удивлен, позабавлен, но терпелив с ним. Гэррик полностью соответствовал. Гоуст часто задавался вопросом, почему и как произошло то, что произошло. Но все было просто: он был тупым не только до восемнадцати. Он был дураком всю жизнь. Опасным дураком.       «Тебе предстоит измениться. В этом и есть смысл пути», — сказал Томми. Но суть в том, что человек меняется редко и медленно. Зато осознает — ярко и мгновенно. Пройдя путь, Гоуст осознал то, что было и так очевидно: он влюблен. До безумия. Ради этой мысли он пожертвовал многим. Но если бы не было жертв, не было бы и осознания. Не было бы принятия, какое он почувствовал там, в Башне Превращений, сидя на краю тронного зала, пустым взглядом наблюдая за котлом и позволяя уму блуждать по воспоминаниям.       Он не сожалел о пути. Он лишь сожалел о глупости.       И тогда, когда прошли и скука, и мечты, и сожаления, из котла показалась рука.       Она схватилась за черный край, а за ней поднялось целое тело — голова, широкие плечи, очертания ягодиц и кровь, хлынувшая водопадом вниз, струящаяся по мышцам и лопаткам грязными ручьями. Тяжелый хриплый вдох поразил зал, громкий в повисшей тишине. Даже музыка Талиесина замолкла.       Гоуст столько времени провел в неподвижности, что на мгновение забыл, как двигаться. Он знал, что должен встать, но не мог; руки и ноги не слушались, будто уснули. Но потом что-то в нем щелкнуло, как сломанная кость, и он вскочил с места.       К тому времени тело уже вывалилось из котла, перевернуло его со страшным, разнесшимся по всему залу грохотом, похожим на грозный набат, ударилось о жаровню и рухнуло на землю в окровавленном пятне и брызгах, с кашлем и хрипами. И прежде чем Гоуст успел сделать хотя бы шаг, Керидвен плавно, быстро, как молния, поднялась со своего трона и метнулась вперед со скоростью, невозможной для такого массивного тела. Все в ее приближении казалось ужасным и неумолимым, словно катастрофа, словно бедствие, и Гоуст знал — она намерена убить.       Два мгновения. За два мгновения Керидвен преодолела расстояние между троном и серединой зала. Своей массивной рукой она пришпилила тело за шею к земле, будто огромная паучиха с горящими глазами и хищно торчащими острыми коленями.       — Стой! — закричал Талиесин. Но его приказ был обращен не к Керидвен.       Гоуст застыл, не пройдя и метра. Чудесное слово Талиесина врезалось ему в мозг, отключая на секунды все ощущения. Он не мог пошевелиться, только не отрывал взгляда от Керидвен и тела, корчащегося на полу в бесполезных попытках ослабить хватку душащих пальцев. Окровавленные руки оставляли на ее коже темно-красные пятна. На ее лице не было ничего, кроме неумолимого, мрачного ничто — пустоты рока. Гоуст не успел бы остановить ее, даже если бы побежал. Она была огромна; одно движение ее пальцев могло переломить позвоночник, как спичку.       Неожиданно в свете огня между Керидвен и телом на земле падающей искрой блеснуло лезвие. Тремя быстрыми и точными ударами оно вонзилось в предплечье Керидвен. Та зашипела и резко отстранилась, отнимая руку. Женщины бросились к ней во взволнованном розовом вихре.       Тело, выползшее из котла, медленно и неповоротливо поднялось из грязной лужи, сжимая кинжал. Кровавый след тянулся к его ногам от самого котла, словно шлейф смерти, до конца не исчезнувший. Словно пуповина из мира мертвых.       Джонни, весь в разводах крови, голый, как в день появления на свет, потер горло и произнес:       — У кого-нибудь здесь найдутся штаны?