Ночь темных сказок.

Пробудиться можно только ото сна? Не так уж и давно, по сравнению с огромным возрастом мироздания, жил в Византийской империи парень молодой. Подросток совсем, из знатного рода. Умён и талантлив был. Как и подобает статусу высокому, многим наукам точным обучался он. Ведь был наследником своего государства. Темные бирюзовые глаза, принявшие в свой взгляд мудрость философов, с которыми парень общался во время занятий, смотрели всегда лишь на прекрасное. Он умел видеть и видел красоту во всём. Умиротворение окружало его разум, мысли отнюдь не соответствовали физической оболочке бренного тела. И лишь его вера, его бог, казались, понять могли его. Светлые купола и золотые колокола каждый праздник отбивали, каждую службу, чистым звоном. Он был лишь там. Лишь в иконах он найти мог изъяны, лишь в правильности убеждений своих он видел ужас. Не нравилось ему, как все покорно, словно стадо идут лишь за богом, коего он никогда не видел и не думал что увидит. Вера - удобное управление людьми и коллективное бессознательное, именно так он считал с высоты своей просвещенности. С высоты своего положения и того места, которое ему предстоит занять. Жизнь в тот момент казалась невероятно скучной, слишком понятной, словно поема от руки подростка, не понимающего основы мироздания и рукописей. Словно ребёнок, созидаемый миры, чтобы в них заново переродиться. Миры, в которых нет законов физики, в которых нет математики и астрономии. Нет литературы и лингвистики, нет разногласий в верованиях. А есть лишь она, детская душа в теле взрослого. Но не в случае юного наследника... Взрослая душа в теле ребёнка. И нет ничего что может затянуть? Лишь осознание, что всё не вечно и растягивать миг ему лично выгоды нет. Но ради народа и империи, он может и потерпеть, не прощаться столь рано. А всё-таки его съедал этот мир. И единственное хоть какое-то развлеченье, это следить за младшей сестрой. Ей бессмысленно было отказывать, всё равно своё получит. Но достаточно интересно было гадать, что же она прикажет прислуге или отцу, а может и их общему брату на этот раз. Радоваться было чему, она не лезла к нему со своими запросами. Единственного близкого из родственников ценила, хоть и показывала в его присутствии характер, но видел он, сколь высокомерна сестра. Не ценил это, ведал, что однажды это и ему боком обойдётся. Знал и тогда, знал и когда это сбылось. И вроде обычная прогулка была, такие каждый день происходят, но в момент один увидел он девушку-рабыню, что в плену была. Яростно за свободу свою она боролась. Пожалел тогда бедняжку, выкупил. А оказалось что не просто так, заинтересовала его рабыня новая. Глазами яркими и характером бурным. И лишь с сестрой его конфликты у девушки были. Столь сильные, что порой чуть ли не до казни доходило. Но спасал он девушку, в душу своим характером запавшую так сильно, будто только её в пазле сердца не хватало, самого центра, самой главной детали. Она была просто другой, не прислуживала она богу, в церковь не ходила и жила лишь себе подстать, к свободе тянулась. Но была много лет лишь птицей в золотой клетке, каждый день мечтающая сбежать. —Что же не сидится тебе на месте? Прими веру нашу и я освобожу тебя. —Как в последней раз говаривал он ей. Уже не малые дети, а повзрослевшие личности стояли друг напротив друга. —Пойми меня. В золотых цветах, я утопаю в болоте. Негоже мне веру ваши принимать, негоже обычаи. Уж лучше мне быть срок свой рабой человека, что не долговечен, чем быть рабыней вечного, увязшего в гордыне. —Ты не права. Наш Бог справедлив. И он добр. Простит, коли ты попросишь. —Он не оставлял надежды убедить её. Не удавалось ему никак. И сказала она слова тогда, что в душу глубоко засели, что основой стали для мнения о ней.

Пусть будет так: кто ныне воцарился,

Тот всем располагает; от Него

Зависит, что считаться будет правом.

Чем дальше от Него, тем лучше; ум

Имеет Он нам равный; только сила

Поставила Его превыше равных.

Сказала дева, речь прерывая, того кто обратить её намерен. А как обдумал он всё, так снова повернулся. Лишь глянул, кивнул, да и ушёл. А на следующий день крестить её задумал. Против воли, уж раз третий, всё в веру обратить пытался. Не давалась дева, уж почти сраженная, уж почти мертва, в воде святой ко дну пошла. А нет, весь гнев свой обратила против него же. И увидел в тот момент он бога нового рождение. Как ярость, в зверя обращенная, убивала всех и каждого, как еле уберёгся он от клыков, да когтей той, что некогда любил. А встретились уж через много лет. И вновь увидел он глаза яркие, да поздно было, уж другому отдана. И думали все вокруг. Неужели он нашёл в ней бога? Неужели он нашёл святую? И стоит ей лишь приказать - так он будет виноват и обвинит она его в смертных грехах. Удержать хотел. Они уже давно ни дети, ни подростки. А созрели как мужчина и женщина. Всё думал, как же не допустить её возвращение на родину, как убедить женой стать. Уж лет немало ему, а всё наследников и нет. Словно во сне метается он, проснуться не может, понять, что же делает не так, почему она не с ним. И вновь пересеклись они, вновь о вере разговор зашёл. Пытался убедить её религию его принять, в красках бога расписывал, в брак звал, лишь словами, что лучше ему с ней будет. —Прими же веру мою, о дева. И на благо моему государству это пойдёт, да на благо твоему. Ведь брат твой сестру мою в жёны взять хочет. Прошу, о, согласись. Лишь крест на шею ты надень, да со мной останься. И вновь в своей манере отвечала ему девушка, что мудра была, да бойка.

Не всё ль равно, где быть, когда всё тот же.

Я сам - таков, каким я должен быть,

Слабее лишь Того, Кто стал сильнее

Благодаря лишь грому своему?

Что ж, здесь, по крайней мере, мы свободны;

Не столь прекрасным сделал это место

Всесильный, чтоб завидовал Он нам,

И, верно, нас отсюда не прогонит;

—Прими достойно мой ответ. Ты оставайся тут, а я на родину поеду. И мужу своему и вере выбранной лишь мной, всегда буду верна. А развернувшись, лишь ушла. Но не из дворца, из сада лишь. Не время было уезжать и знал он это. А мучения его одолевали. День изо дня в муку превращался, лишь кошмар сплошной. Как уж любовь её завоевать? Как же выбраться их этого кошмара, как же ему глаза открыть и пробудиться? И нашёл он утешения во сне. Когда среди лучей закатных, прекрасных, по набережной идя, он морем любовался. Но и тогда закат лишь с любовью своей он сравнивал. Пока во сне бабочку не увядал. И что-то отличалось в ней, не предназначена для сна того она была. И понял это в мгновение, когда крыла белого коснулся. Глядит, а перед ним, ноги в море опустив, на мраморе девушка сидит. Беловолосая, в одеянии черном, да рукава будто крылья бабочки. Мило улыбнулась императору тому, а что-то знакомо ей было, будто бы встречались ранее, но не видел он в жизни девы такой. Коль видал - то хоть запомнил бы. Не прочила она ничего, но как на духу он рассказал ей всё. Про боль про всю поведал, про переживания и душевные терзания упомянул. Про то, как же пробуждения он от кошмара желает. Улыбалась девушка, а после молчания долгого, повернулась к нему, в плотную приблизившись, в глаза смотря, пристально в голову залезая. —Но рано или поздно, приходиться проснуться. Пустила слезу скупую мать, улыбаясь по-доброму, сказку свою завершая. И детей вновь оглянула, что почти спали, понимала что вопросов нет у них, ибо уже уносится их сознание далеко-далеко, чтоб приснились сладкие сны, за которыми последует и пробуждение. А историю ту она знала, ещё из первых уст...