В волчьей шкуре

      Зима запирает их в доме, заметает дорогу до города. Люди все реже заходят так далеко для поиска врача; они оказываются наедине с огнем, книгами и друг другом.       Летом Дэмиен подумал бы — он ни за что на свете не согласится закрыться в доме с оборотнем, пусть и в новую луну. Да даже пусть просто с человеком — быть почти что запертым на долгие месяца наедине? Он сойдет с ума.       И вот он, каждое утро просыпающийся, пока в печи тлеют угли, а Тимоти спит на своей лавке под шубой. За стенами ветер, снег, бури — дальше поленницы не пойдешь, а он лежит, смотрит в потолок, и думает — ему и не нужно иного. Едва слышный треск огня и сопение полуволка — и покой охватывает его, словно сон еще не прекратился.       Быть запертым с этим оборотнем оказывается не так уж и плохо. Даже на долгую зиму, которую у Дэмиена так и не получилось полюбить.       Он понимает это к январю. Полуволк смотрит на него, и его теплый взгляд, почти все время полуулыбающийся и мягкий, длится все дольше, обращается к Дэмиену все чаще. Юноша чувствует его своей спиной, когда перебирает травы, проверяет, не прогнили ли они; чувствует, когда ложиться спать — неизменно ласковое «Спокойной ночи» сопровождает его каждый вечер. Он заставляет себя признать, что тоже… смотрит. Не всегда может с этим совладать.       Наверное, к этому все и шло, думает Дэмиен, нежно растирая меж пальцев страницу переведенной для него Тимом книги. Он позвал его к себе жить, загоняя на задворки сознания понимание, что это значит в глазах чужих людей. Что это могло означать в глазах Тима.       Что это означает для него самого — подпустить кого-то настолько близко, находя себе оправдания и не веря ни в одно из них до конца.       Тимоти поднимает на него взгляд от своей книги и улыбается, когда замечает, что Дэмиен тоже смотрит на него — и тут же возвращается обратно к рукописным строкам. На щеках румянец, на губах полуулыбка — полуволк абсолютно точно знает, что Дэмиен продолжает на него смотреть.       Юноша заставляет себя вернуться к чтиву. Сердце отбивает в груди ритм, похлеще чем он сам на ярмарке — и ни для одной души в этом доме это не является секретом.       Он позволяет себе уснуть у Тима на плече, когда ночь оказывается совсем уж отчаянно холодной. Они устроились на Тимовой скамье — тюфяк разостлан для сна, шуба полуволка у Дэмиена на плечах. Оборотень смотрит в огонь, думает о своем, а юноша… иногда ему приходилось задремывать так близко к Тиму: тот всегда был теплым, а его волк так тянулся, так сплетался с огрызками магии Дэмиена, что ненароком убаюкивал, поддерживал собой. Юноша проваливался в дрему, но каждый раз просыпался и заставлял себя добраться до кровати, как бы все внутри не ныло от мысли, что он мог бы безнаказанно позволить себе эту маленькую слабость.       В этот раз его сморило крепко. Он даже не почувствовал, как Тим его переложил.       Они лежат на скамье: с трудом умостившись, как две полевки на колоске; шуба Тима крепко обвивает Дэмиена, почти не дает пошевелиться. Оборотень держит его мертвой хваткой, вдавливает в себя, лицом зарывшись в волосы; его колено зажато между колен Дэмиена и в грудной клетке мерно отсчитывает свое время его волчье сердце.       Дэмиен почти не может дышать от подкатившего к горлу комка. Его тело неподъемное, словно он — горы, цепи хребтов, а Тимоти — море, обвивающее его подножье со всех сторон. Он чувствует себя глиняной пустыней, а полуволка — наполняющим его каньоны ветром. Ему хочется быть здесь. Он хотел этого с того самого дня, когда оборотень поселился в его доме. Он тянулся к этому с момента, как сам родился на свет.       Он прижимает лицо к груди Тима еще крепче и обещает себе — с этого дня, если ему позволят, и до конца.       Тим смотрит на него, и его лицо наполняется обожанием.       — Я не просыпался так никогда в своей жизни, — говорит ему Дэмиен, и объятья полуволка стискивают его крепче. — Я отказываюсь когда-либо возвращаться к другим способам начинать утро, если тебя это устраивает.       — Полностью, — клянется Тим, и в его голосе так много любви, что Дэмиен почти сдается. Он наклоняется и прижимается лбом ко лбу оборотня. Его дыхание очерчивает губы Дэмиена — никогда, он никогда в жизни — и юноша шепчет:       — Тогда ты снова повышен. До нормальной кровати.       Тимоти смеется. Он позволяет Дэмиену отстраниться, но взамен ловит за руку и целует костяшки.       Этот день — просто еще один в череде переломных дней, навсегда меняющих его жизнь. Дэмиен видит следующий. Он знает, что грядет. И радуется этим переменам, когда вместе с полуволком навсегда убирает тюфяк.       У него затекла рука, и у Тима, должно быть, тоже. Дэмиен стесняется разговаривать, пока не пережует хотя бы пару листьев мяты, а Тим иногда просыпается в легкой панике, не зная, прижать ему к себе Дэмиена или отстранить. Это все еще самый удовлетворительный способ начать их день.       Будь у него столь близкие друзья, они бы посмеялись — затащил мужчину в постель, ни разу его не поцеловав. Дэмиен и сам над этим посмеивается втихомолку. Кажется, они замуж друг за друга выйдут раньше, чем позволят себе эту маленькую слабость. Что уж до постели…       Может, когда им стукнет пятьдесят.       Тима сдает то, как он остервенело доедает последний лист мяты из свежего, только вчера выложенного пучка. У Дэмиена хватает смелости задушено выдавить: «Не думал, что ты все же травоядный», прежде чем он отворачивается, чтобы пополнить запас.       Тим, судя по звукам, давится. В этот день ничего не происходит. Только укладываясь спать от оборотня невыносимо несет мятой, аж до самого утра.       Дэмиену приходится все взять в свои руки, потому что полуволк очевидно отступил после первого фиаско. Эта ужасная глупость — они разве дети? Даже тем надо меньше времени для настолько простой вещи.       Призванной из глубин смелости — ты бежал на север, ты отказался от своей магии, ты решился исцелить оборотня — хватает только на то, чтобы дойти до Тима и вцепиться ему в рубашку. Потом у него чуть не отказывают колени, и он униженно утыкается полуволку в плечо.       — Это так глупо, — шепчет юноша, чувствуя, как оборотень тут же его обнимает; Дэмиен неловко переставляет ноги, чтобы точно не сделать все еще хуже.       — И это только поцелуй, — бормочет ему Тим. — Все остальное? Спасибо если мы осмелимся к шестидесяти.       — Я ставлю на пятьдесят.       — Ты нас переоцениваешь, — фыркает полуволк, и Дэмиен чувствует, как облегчение захлестывает их с головой. — Пари?       — Пари, — отвечает он, и беспомощно смеется. Тим трется своим лицом ему о волосы и его смех успокаивает Дэмиена еще больше.       Он почти теряется в этом: облегчение, уязвимость, веселье, страх. Чувства смешиваются, как лекарства, наполняют его сердце. Полуволк осторожно поднимает его лицо, и его взгляд — все эти дни, месяцы — полный любви, спрашивает разрешения.       — Держи меня, — предупреждает Дэмиен, крепче перехватываясь за его многострадальную рубашку.       — Сам меня держи, — фыркает Тим в ответ; уши у него красные, как маки.       Он наклоняется — его дыхание снова очерчивает губы Дэмиена, и к трепетанию предвкушения, облегчения, обожания примешивается такая паника, словно он вот-вот умрет; страх неизвестности в нем голосит о смерти больше, чем когда он бежал из дома.       Тим прижимается к нему, и его губы — сухие, теплые — остаются на губах юноши на несколько секунд; просто мягкое давление, теплое, приятное покалывание.       И отстраняется.       — И все? — вырывается у Дэмиена. Он заливается румянцем еще сильнее, и Тим со смехом наклоняется к нему снова, покрывая поцелуями все его лицо.       — Остальное, — бормочет его полуволк между прикосновениями, — лет в сорок. Может, в тридцать пять.