В волчьей шкуре

      Тим был тактильным до абсурда — что отчасти объяснялось его волчьей природой, а отчасти таким же абсурдным воспитанием — но Дэмиен свыкся с этим, как свыкся с постоянно мучающим его самого холодом и тянущим за нутро, задавленным им, огнём.       Как свыкся с тем, что Тим льнул к нему не переставая, то и дело сворачиваясь в ногах, как большой пёс. Что таскал ему в лунную ночь добычу и потом хрустел её костями за порогом, чтобы не перемазать весь дом в крови.       Свыкся и с тем, что к полнолунию ближе в его котле булькал кисло пахнущий шиповником отвар — и от этого по-особому щекотало в носу и хотелось чихать.       К тому, как мощные когти скребут по его двери почти каждое утро, он тоже привык.       К тому, как Тим по-глупому осторожно брал его за руки, боясь ненароком навредить; к тому, как смотрел куда-то внутрь, догадываясь, но позволяя вслух не произносить.       К тому, чтобы, зарывшись носом в псиной пахнущую шерсть, спать, словно младенец и к тому, что волчья шуба то и дело оказывалась у него на плечах, и Тим смотрел на него грустно-нежно с привычным «ну-как-же-тебе-сказать» во взгляде, хотя и говорить-то ничего было не нужно, он…       Тим свернулся у него в ногах снова, как будто не было места удобнее, чем пол и его острые коленки, и его с его тяжестью на своих ногах Дэмиен тоже свыкся. И щекотка чужих волос в своей ладони тоже уже давно не была чем-то новым, и сопение, и…       И когда Тим сквозь сон спросил, можно ли было его поцеловать, Дэмиен конечно же ответил «разумеется», словно это тоже было чем-то совершенно уже обыденным.       Он только через пару секунд понял, что нет, вот это точно было чем-то новеньким.       Впрочем… он не прочь был свыкнуться и с этим.