Гречишное сердце

Рассечённая бровь

      — Как оказался тут? — ненавязчиво протянул Хёнджин.       Он сидел на хлипкой деревянной лавочке напротив тяжёлой двери, напоминавшей вход в преисподнюю. Упирался руками в край светлой доски, периодически поднимал взгляд на белую табличку с грозной фамилией и совсем немного переживал. Это четвёртый раз за месяц, когда маму вызвали к директору.       Слева совершенно спокойно сидел мальчик. На носу очки, очень тяжёлые на вид, на плечах выглаженная рубашка и клетчатый жилет, а на ногах начищенные ботинки. Он прозрачный, но в то же время настолько непроницаемый, что Хёнджин не был уверен, услышали его или нет.       — Выгнали из предыдущей школы, — на удивление ответил мальчик.       — Ого, — прошептал Хёнджин и напоказ отодвинулся в сторону, ещё ближе к концу лавочки. — Так ты опасен?       — Только интеллектуально.       — В смысле?       Мальчик медленно поправил очки и устало выдохнул:       — Они сказали, что я слишком много спорил с учителями.       Хёнджин и не подумал бы, что такой вычурно-классический отличник мог не ладить с теми, кто должен бы его обожать. Решил уточнить:       — За это выгнали?       — Нет. За то, что я всегда оказывался прав.       Над дверью в кабинет директора висели часы и беззвучно, но неприятно тикали. Уже только само мерное дёрганье стрелки раздражало. Из окна справа на руку липло солнце — скоро закончится первая половина дня, и все пойдут на обед. А Хёнджин, скорее всего, — на плаху. Терять уже особо нечего, да и этот спичечный подросток вряд ли мог навредить хотя бы гусенице, поэтому Хёнджин нарушил молчание:       — Так ты типа заучка?       Хотелось узнать, что за диковинный колючий зверёк попал в его родную школу, где самым колючим всегда был он сам.       Мальчик повернул голову и смерил Хёнджина взглядом. Таким холодным и презрительным, что он поёжился: за шиворот будто кинули кусок льда. Мальчик ненадолго задержался на бутсах и гольфах, потом снова отвернулся и ответил встречным вопросом:       — А ты типа спортсмен?       — В смысле типа? — ощетинился Хёнджин. — Спортсмен. Футболист.       Мальчик только неопределённо промычал в ответ.       — Что «м»? — спародировал Хёнджин и наклонился, чтобы посмотреть на ничего не выражающее лицо сбоку.       На него обернулись и равнодушно уставились в ответ.       — А что мне ответить на то, что ты подрался с сокомандником?       Хёнджин поджал губы, быстро вернулся в прежнее положение и бросил:       — С чего ты взял?       — С того, что у меня есть глаза и мозг? У тебя бровь рассечена и наколенники в земле — ты дрался на поле.       — Откуда ты знаешь: может не я дрался, а меня били?       Мальчик слабо хмыкнул:       — Тебя? Били? Это меня могли бить, а ты можешь дать сдачи. И если бы били тебя, то ты был бы в медпункте, а здесь сидел бы твой обидчик. И вообще, почему я тебе это объясняю?       Хёнджин только пожал плечами. Потом вздохнул и признался:       — Ладно, да, я подрался с сокомандником.       Мальчик сощурился, чуть наклонил голову и спросил:       — Зачем ты повторяешь то, что я только что сказал?       — Ну, — Хёнджин замялся и невольно потянулся рукой к шее (да на него будто снова нападали, только теперь он ещё и не мог ответить), — я подтвердил, что ты был прав.       — Я знаю, что прав.       Хёнджин состроил отвращение, отвернулся, задрав подбородок, и скрестил руки на груди. Пожалуйста, хоть бы этого ненормального не запихнули в его класс.