Гречишное сердце

Опечатанный архив

      Эта комната знакома им обоим до боли.       Сквозь неплотно закрытые ставни сочится холодный воздух, оседающий на щиколотках влажными пятнами. Минхо стирает оголённый локоть о старый ковёр, когда тянется за бутылкой: каждый раз отставляет её подальше, чтобы не добавлять в новых пятен в ворс, потемневший от времени и пыли, и каждый раз кряхтит, чтобы зацепить пальцами горлышко. Вокруг разыгрываемой партии вертятся мелочи: пуговицы, ключи, булавки, стёклышки, записки, бисер, стаканы, ножницы, перстни. Никто не отслеживает бесчисленные появления и исчезновения — в голове у каждого мир раскручивается так быстро, что совсем неудивительно, когда из него что-то выпадает. Отлетает и разбивается об осколки комнаты. А что случайно цепляется — проглатывается стенами особняка.       — Тебе пора признать, что я играю лучше, чем ты, — мычит Минхо и лениво передвигает пешку.       — Ты выигрываешь, только когда я уже слишком пьян, чтобы считать ходы.       Чанбин делает очередной глоток из гранёного бокала на короткой ножке и расстёгивает очередную пуговицу на вороте, проглядывающем из-под джемпера.       — Ой, только не думай меня соблазнять, — взвывает Минхо, театрально запрокидывает голову и прикрывает глаза тыльной стороной ладони.       — Соблазнение здесь только между моей ладьёй и твоим королём, — отвечает Чанбин и переставляет белую фигуру.       Минхо сквозь пальцы кидает на доску быстрый взгляд и издаёт только огорчённое «о-о-ой».       Чанбин усмехается и, забывшись, вновь отпивает вина. Под обоями ползут пузыри, а поверх — трепещущее тепло от свеч. Вокруг только старинная мебель и бесконечные канделябры, подсвечники, лампады, светильники. От них должно бы заливать комнату утренней зарёй, но весь свет жадно поглощается особняком. Во всём доме тлеют сотни фитилей, но под потолком и в углах неизменно темно.       За плеском красного вина теряются шорохи и шаги. В первые минуты, когда пешки изгородью стоят ровными рядами, самое сложное — не вслушиваться в посторонние звуки. Скрежет половиц в коридоре и этажом выше. Шуршание страниц в полках стеллажей и шкафов. Писк жалоб по углам и в щелях под дверями.       Но после второго бокала всё это становится даже более естественным, чем собственное сердцебиение.       Сколько Минхо не пытается, он никак не может сосчитать все гусиные лапки на правом борте джемпера Чанбина. Узор плывёт в глазах, петли запутываются в узлы, и уже нельзя различить, что на самом деле вшито в ткань, а что — вплетено в помутнённый взгляд. Перед Минхо тоннели: в конце каждого — что-то своё. Винные пробки, пуговицы, коротко остриженные ногти, заплатки на собственных коленях и белая ладья на дэ-четыре, бог весть как оказавшаяся там.       Ни один тоннель не заканчивается звуками особняка.       — Твой ход, — говорит Чанбин.       Минхо медленно — чтобы не стошнило — переводит глаза на доску. Из своих: слон на е-семь, конь на дэ-пять, ферзь на дэ-шесть.       И белая ладья на эф-пять.       — Чья это партия? — тихо спрашивает Минхо. Фигуры стояли ровно на своих-не своих местах и больше не скакали по полям.       Чанбин чуть не давится вином, смешанным с глупым вопросом, и смеётся. Но быстро замолкает, когда отрывает взгляд от замершего Минхо и тоже смотрит на доску.       — Б-… — не уверен Чанбин, — Ботвинника и Видмара.       — Мгм, — кивает Минхо, не разбивая остекленевших глаз, и продолжает: — И с каких пор ты Ботвинник, а я — Видмар?       Чанбин коротко откашливается. Делает размашистый глоток, вновь улыбается и предлагает:       — Продолжим?       — Но здесь же мат через…       — Продолжим, — настойчиво перебивает Чанбин.       Минхо неуверенно съедает чёрным слоном белого — с е-семь на эф-шесть. До конца партии Ботвинника и Видмара пять ходов. Но у Чанбина и Минхо их явно больше.       — Неплохо же я выпил, раз не заметил, как ты переставил фигуры, — усмехается Минхо, отбрасывая слона куда-то себе в ноги. Не найдёт сам — обязательно подкинет особняк.       — Если бы это был я… — шепчет Чанбин и забирает чёрного коня.       — Что?       — Видмар проиграл эту партию, говорю. — Чанбин злобно припоминает: — Играешь лучше, чем я.       Минхо вытряхивает последние капли из бутылки в озерцо во рту и сидит с раздутыми щеками. Обиженный мальчик-шахматист. Капилляры распаляются под кожей и просвечивают кровь в дёснах. Макушка растрёпана, голубоватый воротник отогнут к шее, а в левой брови видна проплешина от шрама. Минхо опустошает рот несколькими большими, шумными глотками, морщится и уже тянется к следующей фигуре в выученной последовательности, как взгляд цепляется за что-то.       Что-то настолько же лишнее, настолько ожидаемое.       В этой партии, вопреки правилам, — три игрока.       — Слушай, откуда у тебя такой особняк? — как ни в чём не бывало спрашивает Минхо, когда фигуры сами собой строят уже новую комбинацию.       — Меня глубоко оскорбляет, что ты не помнишь такую важную деталь моей истории, — вздыхает Чанбин и театрально кладёт руку на сердце. Гусиные лапки прыгают через пальцы. — Я из дворянского рода, между прочим.       — Да? А говорят, тут чертовщина происходит: люди пропадают, звуки странные…       — И кто же это говорит?       Минхо уже открывает рот, но понимает, что ответить ему нечего. Знает, что говорят, но вот кто… И когда?..       — Вот именно, — по-доброму усмехается Чанбин. — А вообще, знаешь, самое правдивое, что можно сказать о доме, — так это то, что он живёт своей жизнью. Иногда он даёт тебе мелочи, а иногда — забирает больше, чем ты готов отдать.       Минхо хмурится.       Нескладные и непонятные слова мечутся перед сознанием, как мотыльки возле лампочки, но никак не собираются во что-то осмысленное. Нет, после вина он уж точно не способен понять Чанбина.       Шёлк холодного воздуха задевает шею, и Минхо ведёт плечом, чтобы сбросить его. Занавес легко раздувается, следуя за сквозняком. Под локтем потрескивает паркет, укутанный ковром. В узоре путаются мелочи: пуговицы, монеты, нитки, перстни, шахматные фигуры и старые фотографии.       На одной из них — Минхо и Чанбин.       Минхо подцепляет её и долго рассматривает, оттягивая свой ход. Потёртая бумага осыпается мелкими хлопьями, а плёнку пятнами прожигает взгляд.       — И долго мне ещё ждать? — не выдерживает Чанбин.       — Когда мы познакомились? — почти перебивает его Минхо.       — Это что, проверка? — смеётся он в ответ, но на словах оседает нервозность.       — Когда мы познакомились, Чанбин? — Не получив ничего в ответ, Минхо бросает ему карточку и добавляет: — И в каком году была сделана эта фотография?       — Надо же, — чисто удивляется Чанбин после недолгой паузы, — не думал, что наши отцы были знакомы. Мы так похожи на них, неправда ли? — Он передаёт фотографию обратно.       Минхо вновь уставляется на запечатлённых людей, в которых совершенно точно видел себя и Чанбина, но цветные пятна больше не собираются в единый образ несуществовавшего прошлого — только водоворот из чёрных и белых красок. Минхо трёт глаза, выдыхает и отбрасывает карточку за спину: прямо в глотку особняковых углов. Сейчас ему точно не дадут подумать об этом. Он переставляет очередную фигуру, оказавшуюся не на своём месте чужой волей.       — Неплохая попытка, Видмар, но ты всё равно проиграешь эту партию, — смеётся Чанбин.       Минхо кажется, что он добавляет ещё что-то вроде «снова» или «опять», но слово теряется в плеске вина.       А ещё Минхо кажется, что с каждым новым ходом особняк ведёт себя всё страннее. Сквозняк уже не лижет, а прикусывает лодыжки, хотя никто не открывал ставни сильнее. Пламя свеч пляшет и кипит, будто в огне плавятся мечты и надежды. Пуговицы собираются в небольшие кучки: будто кто-то срезал их с тел после бойни и небрежно отбрасывал в одно место. Минхо подцепляет одну из них и спрашивает:       — Эти мелочи, что выбрасывает особняк… Ты видел их раньше?       И что-то задевает эта фраза.       Что-то болезненное.       Нарывающее и ноющее уже так долго.       Чанбин вдруг мрачнеет, отставляет свой бокал на короткой ножке, и встаёт к окну.       — Ты просто не помнишь.       — Не помню чего? — не понимает Минхо.       — Мы разыграли эту партию уже столько раз…       — Да, кажется, за вечер это третий или… — не успевает договорить он.       — Нет, — твёрдо обрывает Чанбин и машет головой. — Не за вечер. Дело в особняке. Всё, что о нём говорят, — и правда, и нет. Здесь действительно творятся странные вещи, но люди не пропадают. Больше не пропадают. Последние семьдесят лет это просто заброшенный особняк, потому что ты был последним, кто вошёл в его стены и не вернулся.       Пламя свеч пляшет и кипит, будто в огне плавятся мечты и надежды.       — Что… Что ты несёшь?       — Можешь называть это «проклятьем», если хочешь, — будто не слышит его Чанбин и продолжает. — Дом кормится человеческими жизнями, и наш род приводил ему их. Раньше это было что-то вроде уговора, пока не умерли родители и пока я случайно не влюбился в тебя. И вот оно — моё наказание за то, что я не могу отдать тебя. Ты деликатес, Минхо. Особняк не поглотил тебя за раз, а смакует твои дни уже десятки лет, убивая с оттяжкой. Всё, что тебе можно запомнить — это цикл игры в шахматы. Каждый раз один и тот же, но ты забываешь. Вот только я помню абсолютно всё.       Минхо стряхивает с себя оцепенение и наваждение и неуверенно встаёт на ноги.       — У тебя явно белая горячка.       Минхо бредёт к двери, держась за всё, до чего дотягивается, чтобы не упасть. Кажется, что если он не удержится, то свалится не на пол, а в разверзшуюся под ним дыру, ведущую прямо в чрево бессердечного изголодавшегося монстра. Но ручка двери не поддаётся. Ни с первого, ни с третьего раза.       — Ты ещё и запер меня здесь? — удивляется Минхо. — Сейчас же выпусти.       — Это не я… — виновато и растерянно отвечает Чанбин и медленно идёт ближе. — Ты сейчас просто уснёшь, хорошо?       — Что? Ты что-то… — пытается связать слова Минхо, но всё начинает ускользать, — подсыпал?       — Я бы никогда не причинил тебе вред.       Чанбин подходит совсем вплотную и обнимает крепко-крепко. Когда ноги перестают держать, он оседает на пол вместе с Минхо и аккуратно раскачивается, будто убаюкивая.       — Эта партия окончена. Ты всё забудешь. Прости, но я ни за что не отдам тебя.       Последнее, что запоминает Минхо, это мягкий поцелуй в лоб.       Минхо просыпается в комнате, знакомой ему до боли.